01.09.2021
Десять лет «арабской весны»: пейзаж после битвы
№5 2021 Сентябрь/Октябрь
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-60-70
Константин Труевцев

Кандидат философских наук, ведущий научный сотрудник Центра арабских и исламских исследований Института востоковедения РАН.

Для цитирования:
Труевцев К.М. Десять лет «арабской весны»: пейзаж после битвы // Россия в глобальной политике. 2021. Т. 19. No. 5. С. 60-70. doi: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-60-70.
Импульс сходит на нет

Порой кажется, что конфликты, бушующие на Большом Ближнем Востоке вот уже десятилетие, не закончатся никогда. Но на деле силы всех противоборствующих сторон – и внутренних, и внешних – практически иссякли, всё явственнее проступают контуры постконфликтного регионального устройства. Политическая архитектура изменилась, хотя и не так, как предполагали многие из тех, чьими благими намерениями регион погрузился в воюющий ад. Рассмотрим ряд факторов, повлиявших на переустройство политического ландшафта.

 

Собственно «арабская весна»

 

До 2011 г. Ближний Восток (и прежде всего – арабский регион) был самым большим и консолидированным заповедником автократий в мире. Из 22 стран – членов Лиги арабских государств с какой-то степенью достоверности к демократиям можно было отнести только три – Ливан, Ирак и Палестину. Все остальные представляли собой авторитарные режимы, примерно поровну – республиканские и монархические. Сразу стоит исключить Коморы по причине их удалённости и сомнений, принадлежат ли они к арабскому миру, а также Сомали – изначально весьма неоднозначное арабское государство, ныне безнадёжно распавшееся. Таким образом, говоря о том, что события 2011 г. потрясли арабский мир, мы имеем в виду семнадцать автократических государств.

Катаклизмы не обошли никого. Меньше всего они затронули Катар и ОАЭ – не из-за отсутствия предпосылок для протеста, а по причине эффективного контроля над интернетом – недовольство, которое копилось на сайтах и в блогах, задушили в зародыше. В остальных пятнадцати случаях протест был достаточно интенсивным и выплеснулся на улицы. «Арабская весна» имела системный и всеобъемлющий характер, не была задана кем-то извне, а вытекала из логики развития государств и обществ.

Последствия будут разными для каждой страны, но они неизбежны для всех, в том числе и для тех государств, которых в предшествующие годы миновала острая фаза.

Прямым результатом «арабской весны» стало свержение четырёх республиканских режимов – в Тунисе, Египте, Ливии и Йемене (в последнем случае ход событий притормозили косметическими изменениями под давлением Совета сотрудничества арабских государств Персидского залива[1], фактический крах режима произошёл в декабре 2014 г.). Дальнейшее развитие событий в первых трёх странах показало, что процесс был относительно однотипным лишь вначале (протест – крушение режима), затем везде проявлялась местная специфика. Это в особенности очевидно на сирийском примере, где события развивались почти синхронно с другими странами вплоть до марта-апреля 2011 г., а потом пошли по своей колее. Многие аналитики не только на Западе, но и среди прогрессивной арабской общественности недооценили выживаемость сирийского режима, в том числе за счёт поддержки существенных сегментов гражданского общества.

Сирийский пример также отчётливо показал провальность ставки на союз либералов и умеренных исламистов как альтернативу существующим режимам. Доминирующие позиции в антиправительственном лагере заняли радикальные исламистские силы, а либеральная часть оппозиции оказалась за бортом главного направления политического процесса. Единственным примером, где такой союз привёл к устойчивой демократической альтернативе, стал Тунис. В Ливии попытка легализации подобного альянса через конституционный и избирательный процесс создала неустойчивую ситуацию, которая взорвалась в 2014 г. и привела к распаду страны. В Египте доминирование братьев-мусульман на парламентских и президентских выборах поставило государство в июле 2013 г. на грань гражданской войны, и только прямое вмешательство армии как гаранта конституционного строя предотвратило катастрофу[2].

Среди прямых последствий «арабской весны» надо упомянуть серьёзные волнения в Иордании и Марокко, которые привели к изменениям конституционного строя. Поправки в Конституцию Марокко, принятые под давлением протестующих в 2011 г., с одной стороны, внесли в неё ряд исламистских положений, а, с другой, закрепили прямое воздействие избирательного процесса на формирование исполнительной власти[3]. Аналогичные изменения произошли в Иордании[4]. Это легализовало исламистские движения в обеих странах в качестве равноправных акторов политической жизни и продолжило эволюцию обоих королевств от дуалистических к полноценным конституционным монархиям.

События «арабской весны» подтвердили предположение об уязвимости ещё двух монархий, которые ряд исследователей относят к дуалистическим, – Бахрейна и Кувейта[5]. Кувейту удалось самостоятельно отстоять существующий строй, а в Бахрейне потребовалось вмешательство вооружённых сил Саудовской Аравии и полицейских из ОАЭ[6]. Косвенным эффектом «арабской весны» можно считать тенденции к проведению политических реформ в Омане[7], Катаре[8], ОАЭ[9], а затем и в Саудовской Аравии[10].

Отложенное влияние «арабской весны» проявилось и в странах, которые, казалось бы, минимально были затронуты этим процессом – например, в Алжире и Судане.

 

Неарабская весна

 

Главными отложенными следствиями «арабской весны» стали региональные конфликты с эпицентрами в Сирии и Ливии, а также йеменское противостояние, которое можно считать субрегиональным, учитывая вмешательство в него Саудовской Аравии и ОАЭ и ответные удары хуситов по этим странам.

Между собственно «арабской весной» и изменением характера конфликтов в Сирии и Ливии прошло три-четыре года. Многие региональные акторы, ожидая повторения уже известной фабулы, поспешили занять удобные места в партере, а то и в директорской ложе, чтобы дирижировать действием оттуда. Но снаряды со сцены внезапно полетели в зрительный зал.

Страны Персидского залива, прежде всего – Королевство Саудовская Аравия (КСА) и Катар, рассчитывали использовать исламистский аспект происходящего для закрепления доминирования в арабском мире. Развитие конфликтов вроде бы давало им дополнительный шанс. Поначалу было не очень заметно, что КСА и Катар делали ставку на разных акторов[11], игнорировалось и то, что на лидирующие позиции в поддержке исламистов быстро выдвигаются вовсе не они, а действовавшая до поры в общей парадигме Турция[12].

В Египте, а затем и в Ливии Саудовская Аравия и ОАЭ оказались по одну сторону, а Катар и Турция – по другую. Первые поддержали египетских салафитов из движения «Нур», затем армейский переворот, а в Ливии – Ливийскую национальную армию и фельдмаршала Халифу Хафтара. Вторые в обоих случаях оказывали поддержку движению «Братья-мусульмане»[13]. До поры до времени разночтения казались не столь существенными, но постепенно стали играть всё большую роль, в первую очередь в Сирии.

С 2012 г. все противостоящие сирийскому режиму региональные силы, включая Саудовскую Аравию, Турцию, Катар, ОАЭ и других, единодушно поддержали Национальную коалицию сирийских революционных и оппозиционных сил[14]. В ней наряду с гражданской оппозицией были представлены и салафиты, близкие к Саудовской Аравии, и «Братья-мусульмане», поддерживаемые Турцией и ОАЭ. Эр-Рияд, казалось бы, приобрёл дополнительный вес в решении сирийского конфликта, когда в рамках ооновских усилий по урегулированию возник Высший комитет по переговорам, где ведущую роль играла именно эр-риядская платформа[15].

Однако так это выглядело со стороны. А внутри Сирии, среди вооружённых отрядов оппозиции, Саудовская Аравия постепенно теряла влияние. Процесс приобрёл обвальный характер после 2018 г., когда единственный внутрисирийский вооружённый союзник КСА «Джейш аль-ислам» полностью утратил позиции[16]. Дополнительную роль в ослаблении Саудовской Аравии сыграло её участие в войне в Йемене. Ввязавшись в йеменский конфликт в 2015 г., КСА фактически терпит поражение от хуситов, захвативших власть в Сане. Результаты участия в йеменском конфликте снижают до минимума возможности воздействия Эр-Рияда на региональные процессы.

Зато резко возросла роль Турции, под фактический контроль которой перешла вся вооружённая оппозиция за исключением курдских отрядов, которые, впрочем, и не ведут активных боевых действий против Дамаска. Опираясь на оппозиционные отряды, Анкара оккупировала ряд сирийских территорий. Именно благодаря сирийскому конфликту Турция превратилась в одну из ведущих региональных держав Ближнего Востока.

Возросла роль Ирана. В ходе противоборства с ИГИЛ[17] Тегеран занял доминирующие позиции в Ираке[18]. А с 2013 г., опираясь на Корпус стражей исламской революции (КСИР)[19], союзную ливанскую «Хизбаллу» и другие шиитские отряды, начал оказывать прямую военную поддержку Дамаску. Это дало ему возможность выстроить военно-политические коммуникации от границ страны до территории Ливана. Тем самым, опираясь на свой промышленный и военно-технический потенциал, Иран наряду с Турцией превратился в одну из ведущих региональных сил.

В результате сирийского конфликта свой вес в регионе увеличил Израиль. За исключением Ирана, у него не осталось ни одного регионального соперника, готового идти на прямую конфронтацию. Кроме того, сирийский конфликт привёл к глубокому расколу среди палестинцев и маргинализации палестинского фактора в целом.

Таким образом, сегодня нет ни одного арабского государства, имеющего достаточно ресурсов для того, чтобы претендовать на роль регионального гегемона.

Доминирующая же роль отошла трём неарабским государствам – Турции, Ирану и Израилю.

 

2019–2020: отложенный эффект

 

К отложенным последствиям «арабской весны» можно отнести события в четырёх арабских странах – Алжире, Судане, Ливане и Ираке – в 2019–2020 годах. В отличие от волнений 2011 г. они не были синхронизированы по времени и географической близости, конкретному протеканию и результатам, но с ситуацией десятилетней давности их сближало одно – наличие глубокого протеста против политических порядков и требование их коренного изменения.

В 2011 г. все четыре страны избежали серьёзных волнений. В Алжире были свежи воспоминания о восьмилетней гражданской войне, и подавляющая часть населения не поддержала протест, боясь новой дестабилизации. Судан только что распался. В Ливане опасения того, что возобновится длившаяся пятнадцать лет гражданская война, приглушали социальное недовольство. Наконец, в Ираке террористическая активность служила вызовом, затмевавшим изъяны социального и политического порядка.

Однако спустя десять лет выяснилось, что на фоне перемен в ряде стран неизменность политических систем в глазах значительной части населения региона выглядит анахронизмом. Волнения в Судане, которые начались в декабре 2018 г., долго не утихали, несмотря на жесточайшие методы подавления. Дело, казалось бы, закончилось военным переворотом в апреле 2019 г., но оппозиция восприняла его как косметическую коррекцию. Волнения не прекращались до тех пор, пока в августе 2019 г. не был создан Суверенный совет Судана, который включил представителей военных и гражданской оппозиции, и не наступил переходный период к гражданскому правлению[20].

В Алжире объявление о том, что находящийся на лечении в Швейцарии и явно недееспособный 82-летний президент Абдель Бутефлика будет участвовать в очередных выборах, спровоцировало волнения в феврале 2019 года. Последующие попытки политической элиты отделаться символическими изменениями натолкнулись на отпор гражданского общества, началось достаточно глубокое реформирование политической системы[21].

Протесты в Ливане, начавшиеся в середине октября 2019 г., приняли форму восстания против всех политических и экономических элит – это новое явление для страны. В выступлениях приняли участие представители всех конфессий, и впервые, пожалуй, за всю историю независимости они выдвинули требования изменить политическую систему и ликвидировать модель формирования власти по конфессиональному принципу. К видимым политическим реформам протесты не привели, но их масштаб и направленность показали вероятность дальнейших поворотов в политической жизни[22].

Протесты в Ираке, также начавшиеся в октябре 2019 г., не утихали до назначения исполняющим обязанности премьер-министра Мустафы аль-Казыми в апреле 2020 года. Против шиитского в своей основе политического истеблишмента выступали и представители шиитского большинства[23]. Начавшись как выступления против коррупции, они быстро переросли в требования изменить политическую систему, основанную на этноконфессиональных принципах[24]. Проявление национально-патриотического единства и требование социальных изменений в интересах обездоленного большинства, независимо от этноконфессиональной принадлежности, стали неожиданным поворотом.

Рано утверждать, что события в четырёх арабских странах запустили новый процесс масштабных преобразований в регионе. Но то, что они повлияли на дальнейшую трансформацию регионального ландшафта и определённое изменение направления и динамики региональных процессов, представляется бесспорным. Особенно если учитывать тот факт, что они наложились на ряд других событий, прямо с ними не связанных.

Недавняя фаза противоборства в Ливии в 2019–2020 гг. привела к тому, что остальной Магриб теперь ещё больше отделён от арабского мира ливийским рвом. А алжирские события продемонстрировали тенденцию к сближению характера политических институтов трёх основных стран Магриба – Туниса, Алжира и Марокко. Объективно это создаёт условия для интеграции арабского Магриба за счёт унификации инфраструктуры. Однако политическая конфронтация между Марокко и Алжиром служит непреодолимым препятствием. Тем не менее практическая оторванность и изолированность магрибских стран постепенно подводит их к точке бифуркации: либо интеграция, либо обострение конфронтации.

События в Судане повлияли на ход йеменских событий в связи с отказом посылать суданских наёмников в Йемен и решением вернуть суданских солдат на родину[25]. Отсутствие суданской пехоты значительно сужает возможности Саудовской Аравии противостоять хуситам и приближает развязку йеменского конфликта.

Волнения в Ираке стали настоящим шоком для Ирана, когда народное восстание, шиитское в своей основе, приобрело резко антииранский характер. Фактически оно подорвало прочность создававшейся годами военно-политической инфраструктуры по линии Тегеран – ливанская граница, названной в Иране «осью сопротивления». Правда, надежды США на укрепление за счёт этого их позиций в Багдаде были опрокинуты после убийства Касема Сулеймани. В результате иракское народное движение обрело столь же резко антиамериканскую, как и антиииранскую направленность.

Иракские события показали ограниченность претензий Ирана на доминирующие позиции в регионе и одновременно – гипертрофированный характер израильских фобий относительно иранской угрозы еврейскому государству. Опасности для Израиля снизились и в результате ливанских перипетий, которые ослабили доминирование «Хизбаллы» и заставили последнюю сменить главное направление деятельности с противостояния Израилю на решение внутренних проблем.

Претензии Турции также подверглись серьёзным испытаниям. Это утверждение может показаться парадоксальным, поскольку военно-политическая активность Анкары в 2019–2020 гг. резко возросла, охватив значительную часть восточного Средиземноморья вплоть до Ливии – военные рейды на территории Сирии и Ирака, вмешательство в карабахский конфликт, наличие военной базы в Катаре, направление эмиссаров в Йемен и даже претензии на Иерусалим. При этом значительно повысился и уровень враждебности почти по всему периметру турецких рубежей – до грани прямого столкновения дошли отношения с Грецией, Египтом, сирийскими войсками, курдами в Сирии и Ираке, напряжённость высока в отношениях с Израилем, Францией, Ираном – всё это вряд ли сулит успех усилиям Анкары по дальнейшему наращиванию влияния.

Единственной страной, которой пока удаётся относительно безболезненно укреплять региональный потенциал, оказался Израиль.

«Сделка века» позволила Израилю беспрецедентно расширить ареал отношений с арабскими странами, прежде всего за счёт установления политических отношений с рядом государств Персидского залива. Это происходило на фоне упомянутого снижения уровня угроз со стороны Ирана и Ливана. Вместе с тем антипалестинский аспект «сделки века» и его последствия, которые уже привели к новым столкновениям в Восточном Иерусалиме, не позволяют говорить о стабильности на израильско-палестинском треке, что может оказать негативное воздействие и на региональные позиции еврейского государства.

Таким образом, за десятилетие после «арабской весны» регион пережил серьёзные трансформации. Конфликты, порождённые тогдашними потрясениями, близятся к завершению. Но стабильности Ближнему Востоку это не добавляет.

P.S. Когда статья готовилась к печати, произошли серьёзные беспорядки в Тунисе. Интенсивные волнения наблюдались в стране ещё в январе 2021 г., но тогда они были вызваны протестами против экономического кризиса и безработицы и сопровождались требованиями отставки правительства. Причины и характер июльских беспорядков иные. Президент страны Каис Саид сместил премьер-министра, министров обороны и юстиции, приостановил деятельность парламента на тридцать дней, значительная часть политического спектра и гражданского общества расценила это как государственный переворот. В частности, так заявила крупнейшая партия – исламистская «Ан-Нахда», выразив уверенность, что её сторонники и народ защитят революцию 2010–2011 годов. Таким образом, на этот раз волнения были направлены не против государственного строя, а против того, что в обществе расценили в качестве авторитарных поползновений узурпировать власть.

«Мир с честью» или «пристойный интервал»?
Андрей Исэров
Исторические аналогии – вещь рискованная, но есть смысл вспомнить Вьетнамскую войну, с финалом которой все сравнивают исход из Афганистана. Она имела долгий шлейф в американской политике.
Подробнее
Сноски

[1]        Yemen: Saleh Signes Deal to Relinquish Power after 33 Years // The Guardian. 24.11.2011. URL: https://www.theguardian.com/world/video/2011/nov/24/yemen-saleh-signs-deal-video?INTCMP=ILCNETTXT3487 (дата обращения: 24.07.2021).

[2]      Хроника переворота в Египте (2013 год) // РИА Новости. URL: https://ria.ru/20130815/956498419.html (дата обращения: 24.07.2021).

[3]      Король Марокко объявил о начале «всеобщей конституционной реформы» // РИА Новости. 10.03.2021. URL: https://ria.ru/20110310/344335606.html (дата обращения: 24.07.2021); Erlanger S. MaroccoKingProposesLimitedStepstoDemocracy // The New York Times. 17.06.2011. URL: https://www.nytimes.com/2011/06/18/world/africa/18morocco.html?_r=1&src=me&ref=world (дата обращения: 24.07.2021).

[4]      Barary H.A. The Limits of Political Reform in Jordan // Bibliothek der Friedrich-Ebert-Stiftung. P. 3-7. URL: https://library.fes.de/pdf-files/iez/10455-20140108.pdf (дата обращения: 24.07.2021).

[5]      См., напр., Сапронова М.А. Политические системы арабских стран. Казань, 2015. С. 229–233.

[6]      Войска Саудовской Аравии победили в Бахрейне // Независимое военное обозрение. 15.04.2011. URL: https://nvo.ng.ru/wars/2011-04-15/1_bahrein.html (дата обращения: 24.07.2021).

[7]      Оман при султане Кабусе. Внутренняя и внешняя политика // ТАСС. 11.01.2020. URL: https://tass.ru/info/7499993 (дата обращения: 24.07.2021).

[8]      Государство Катар. Досье // ТАСС. URL: https://tass.ru/info/4314723 (дата обращения: 24.07.2021).

[9]      Правительство ОАЭ: реформы в 2020 году // UAE-Consulting. 08.07.2020. URL: https://www.uae-consulting.com/infocentr/uae-dubai-economy-reform-government (дата обращения: 24.07.2021).

[10]    Фроловский Д. Перестройка по-саудовски: каких реформ ждать от будущего короля Саудовской Аравии // Московский центр Карнеги. 22.01.2021. URL: https://carnegie.ru/commentary/75125 (дата обращения: 24.07.2021).

[11]    С первых месяцев 2012 г. «региональные игроки стали делать основные ставки на исламистов: Турция и Катар – на «Ахрар аш-Шам», Саудовская Аравия – на более близкую к ней «Лива аль-ислам». Цит. по: Труевцев К.М. Ближний Восток: морфология конфликта и постконфликтный дизайн // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 2017. Т. 2. № 10. С. 147.

[12]    Турция примерно с 2013 г. стала играть решающую роль в военно-политической поддержке отрядов вооружённой сирийской оппозиции, действовавшей внутри Сирии – начиная с «Сирийской свободной армии» и заканчивая «Ахрар аш-Шам», «Нур эд-дин аз-Зенки» и др. Там же.

[13]    Запрещено в России.

[14]    Guide to the Syrian Opposition // BBC. 17.10.2013. URL: https://www.bbc.com/news/world-middle-east-15798218 (дата обращения: 24.07.2021).

[15]    Исаев Л., Коротаев А. Анатомия сирийской оппозиции: кто они и чего требуют на переговорах // Московский центр Карнеги. 27.06.2016. URL: https://carnegie.ru/commentary/63901 (дата обращения: 24.07.2021).

[16]    Это произошло после того, как в результате операции по ликвидации позиций боевиков в пригороде Дамаска Восточной Гуте в 2018 г. отряды «Джейш аль-Ислам» были эвакуированы оттуда в зону турецкой оккупации в районе г. Джараблус. См. Боевики группировки «Джейш аль-ислам» приняли решение покинуть Восточную Гуту // Интерфакс. 3.04.2018. URL: https://www.interfax.ru/world/606760 (дата обращения: 24.07.2021).

[17]    Запрещено в России.

[18]    Опубликованы секретные документы о влиянии Тегерана в Ираке // Радио «Свобода». 19.11.2019. URL: https://www.svoboda.org/a/30280255.html (дата обращения: 24.07.2021).

[19]    Там же.

[20]    В Судане сформировали суверенный совет // Интерфакс. 20.08.2019. URL: https://www.interfax.ru/world/673425 (дата обращения: 30.08.2021).

[21]    Бабкин С.Э. Алжир: выстояла ли система? К событиям 2019 г. М.: ИВ РАН, 2020. С. 25–227.

[22]    Многотысячные протесты: куда дует ветер в Ливане? // ТАСС. 20.10.2019. URL: https://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/7046229 (дата обращения: 24.07.2021).

[23]    Труевцев К.М. Волнения в Ираке: продолжение арабской весны или новая политическая реальность? РСМД. 29.11.2019. URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/volneniya-v-irake-prodolzhenie-arabskoy-vesny-ili-novaya-politicheskaya-realnost/ (дата обращения: 24.07.2021).

[24]    Там же.

[25]    Судан решил вывести войска из Йемена // РИА Новости. 09.02.2020. URL: https://ria.ru/20200209/1564467442.html (дата обращения: 24.07.2021).

Нажмите, чтобы узнать больше
Содержание номера
Прощание с гегемонией
Фёдор Лукьянов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-5-8
Несокрушимая свобода: финал
Афганистан: кладбище империй
Милтон Бирден
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-10-22
Казус «Талибана» и особенности полицентричного мира
Иван Сафранчук, Вера Жорнист
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-24-37
Осторожность и коалиции
Василий Кашин
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-38-45
«Мир с честью» или «пристойный интервал»?
Андрей Исэров
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-46-59 
Десять лет «арабской весны»: пейзаж после битвы
Константин Труевцев
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-60-70
Опасные иллюзии
Дмитрий Саймс
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-72-79
Американская дипломатия и хаотические колебания мировых порядков
Чез Фриман
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-80-85 
Западная культурная революция и мировая политика
Ричард Саква
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-86-90
Мера, близкая к войне
Джилл Кастнер, Уильям Уолфорт
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-91-106
Неуловимая концепция в процессе становления
Ханс-Йоахим Шпангер
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-107-112 
Тактическая стабильность
«Заложить основу будущего»
Дмитрий Суслов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-114-121
Контроль гибридной эпохи
Константин Богданов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-122-136
Разрыв времени, реванш пространства
Дмитрий Евстафьев, Любовь Цыганова
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-138-153
Парадокс Фулбрайта
Чарльз Кинг
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-154-171 
Право на безумие
Александр Лукин
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-172-192 
С историей наперевес
Сам фашист!
Марлен Ларюэль
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-194-216
«Фашизм», актуальное прошлое и монологи в присутствии других
Константин Пахалюк
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-218-229
Оскорбление фашизмом, или Ещё раз об актуальности теории
Сергей Соловьёв
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-230-241