01.09.2021
Оскорбление фашизмом, или Ещё раз об актуальности теории
№5 2021 Сентябрь/Октябрь
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-230-241 
Сергей Соловьёв

Кандидат философских наук, ведущий научный сотрудник факультета политологии МГУ имени М.В. Ломоносова, главный специалист РГАСПИ.

Аффилиация

ORCID: 0000-0003-4708-8516

Контакты

e-mail: [email protected]
Адрес: Россия, 119192, Москва, Ломоносовский пр-т, 27 к. 4

Для цитирования:
Соловьёв С.М. Оскорбление фашизмом, или Ещё раз об актуальности теории // Россия в глобальной политике. 2021. Т. 19. No. 5. С. 230-241. doi: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-230-241.

Статья Марлен Ларюэль «Сам фашист!»[1] посвящена актуальным дискуссиям о месте России в современной мировой политической системе. Однако интереснее спорить не о том, можно ли называть современную Россию «фашистской» и насколько вообще такой спор может иметь место (он, конечно, может, поскольку уже идёт: соответствующие инвективы звучат как за пределами Российской Федерации, так и в её границах), а о том, что является теоретическим – или псевдотеоретическим – основанием для такого спора.

Применение прилагательного «фашистский» к политическому режиму в современной России участилось после присоединения Крыма в 2014 г., а также после «закручивания гаек» в отношении непарламентской оппозиции, особенно после дела Навального в конце 2020 – начале 2021 года. Любому непредвзятому наблюдателю, не говоря уже об учёных, совершенно очевиден идеологический характер применения определения «фашистский» к политическому режиму в современной России, на что справедливо указывает в своей статье Ларюэль. Любопытно понять, на что явно или неявно опираются публицисты, пропагандисты или историки, по удачному выражению профессора Модеста Колерова, занимающие «политиканский край историографии»[2], когда выстраивают свой предельно ангажированный нарратив.

С моей точки зрения, основа такого рода спекуляций – зияющая пустота на месте теории диктатур ХХ века, которую заменяет теория тоталитаризма. А последняя никогда не являлась собственно теорией. Есть и связанная проблема – крайняя слабость и расплывчатость теорий фашизма в историографии и социальной мысли. И сам факт такой расплывчатости и невнятности создаёт замечательные возможности для спекуляций и политического применения слова «фашизм» как ругательства и клейма.

Нижеследующие размышления не претендуют на развёрнутый анализ, а являются скорее набросками, призванными заострить серьёзную, на взгляд автора, проблему в современных исследованиях истории ХХ века.

Статья Ларюэль поднимает проблему злоупотребления термином «фашизм». Как ругательство его используют давно – немногим позже, чем возникло само понятие. Термин «социал-фашизм», обращённый на шестом конгрессе Коминтерна в 1926 г. против социал-демократов, – яркий пример подобного использования. Но в рамках того же Коминтерна шло серьёзное осмысление феномена фашизма, на работы теоретиков того времени вынуждены ссылаться и современные исследователи[3]. Антонио Грамши, Карл Радек, Евгений Пашуканис, Евгений Варга, Николай Бухарин и многие другие марксистские публицисты и теоретики писали о фашизме до Второй мировой войны, причём они рассматривали нацизм именно как одну из форм фашизма. И как бы ни относиться к официально принятому определению болгарского революционера Георгия Димитрова, данному на XIII пленуме Исполкома Коминтерна в 1934 г., оно выглядит вполне серьёзно и имеет теоретическую базу. Как справедливо заметил французский социолог Никос Пуланзас, это определение Димитрова фактически повторяло слова австромарксиста Отто Бауэра: «Если при буржуазной демократии у власти находится весь буржуазный класс, хотя и под руководством и господством крупного капитала, то при фашизме большой капитал и крупные землевладельцы правят в одиночку»[4]. На схожей позиции стоял и Грамши ещё в 1925 г., так что формула Димитрова повторила давно существовавшую марксистскую позицию, просто она оказалась пропагандистски заточенной и освящённой именем героя Лейпцигского процесса. Теоретических оснований у приведённой формулы куда больше, чем в трудах американского профессора Тимоти Снайдера и его сторонников, хотя она очевидным образом устарела.

Обвинения современного российского режима в «фашизме» – из той же коллекции политических ярлыков, что и «социал-фашизм» образца 1928 года. Но основываются они на вполне конкретной идеологической традиции времён холодной войны – теории тоталитаризма, причём в версии Збигнева Бжезинского и Карла Фридриха[5], а не Ханны Арендт[6] и тем более не левых антисталинистов конца 1920-х – начала 1930-х гг. вроде Виктора Сержа[7]. У Сержа и его сторонников слово «тоталитаризм» использовалось прежде всего как метафора, чтобы подчеркнуть антидемократический и контрреволюционный характер сталинской диктатуры. Джордж Оруэлл, имевший, как и Серж, опыт личного взаимодействия со сталинистскими политическими практиками во время Гражданской войны в Испании, использовал в публицистике этот термин в качестве метафоры, а затем гениально превратил его в художественный образ в своих антиутопиях. Но это была не теория.

Арендт, написавшая свою работу сразу после Второй мировой войны, была неплохо знакома с немецким опытом диктатуры, но смутно представляла себе советский. Как и многие другие её теоретические размышления, «Истоки тоталитаризма» представляют собой не столько теоретический трактат, сколько огромное по размерам эссе с вкраплениями исторических экскурсов (особенно ярким представляется история антисемитизма в её кратком изложении). А Бжезинский и Фридрих из публицистических и художественных метафор, теоретических набросков и исторических очерков разной степени корректности создали стройную идеологическую (но не научную!) концепцию, которая, однако, не выдерживает столкновения с историческими фактами. И чем больше появлялось конкретных исторических исследований систем власти, политических и репрессивных аппаратов, повседневности в нацистской Германии и в СССР, тем очевиднее становилось, что слово «тоталитаризм» остаётся лишь политически нагруженной метафорой, которую серьёзные исследователи ритуально приводят в предисловиях и послесловиях, или – как ревизионисты в американской советологии, которых сегодня ярче всего представляет Шейла Фицпатрик, – категорически отказываются от этого слова, которое так и не стало термином.

Тем не менее прав был французский политолог Пьер Аснер, назвав тоталитаризм «неуловимым, но незаменимым понятием»[8]. Это видно даже на примере школьных учебников. В 1990-е – 2000-е гг. во многих из них использовалась теория тоталитаризма, чтобы объяснить сходства и логику возникновения советского режима и правых диктатур в Европе в первой половине ХХ века. После принятия «историко-культурного стандарта» во многих учебниках слово «тоталитаризм» перестали применять по отношению к СССР, но сохранили по отношению к режимам Германии и Италии. Для того, чтобы понять, откуда берётся эта странная незаменимость дискредитировавшего себя термина, стоит вспомнить о теории фашизма.

Важно подчеркнуть, что теория тоталитаризма и теория фашизма после Второй мировой войны конфликтовали друг с другом.

Развитие теории фашизма воспринималось как «левое» движение в теории, а теория тоталитаризма – как правая критика не только СССР, но и левых идеологий в целом (несущих в себе «зерно тоталитарной идеологии»). И неудивительно: теория тоталитаризма настаивала на отсутствии принципиальных различий между «левыми» и «правыми» не только диктатурами, но и движениями[9].

Новая волна политизации в условиях современного (и сильно облегчённого) издания холодной войны отличается своеобразным примирением теории тоталитаризма с употреблением термина «фашизм», но именно в качестве политического ярлыка. Просто теперь это слово используется по отношению к «тоталитарной» или «унаследовавшей тоталитаризм» России. В том же ряду распространённые попытки объявить нацизм именно левым течением[10], игнорируя массу фактов, хотя бы тот, что коммунисты и социалисты с самого начала были объявлены главными врагами партий дуче и фюрера.

Вокруг определений фашизма после возрождения дискуссий о нём в последнюю четверть века существует огромная разноголосица. Причём, прямо как в античности, многие авторы не пытаются опровергнуть друг друга, а просто выдвигают собственные определения либо отказываются от использования чётких дефиниций (как выдающийся исследователь фашизма Вольганг Випперман[11]).

Отказавшись от «устаревшей» классовой теории, многие современные исследователи феномена фашизма предпочитают расписывать идеологические и протоидеологические характеристики разных фашизмов, утопая в самоидентефикациях участников фашистских движений, переплетениях их путанных теорий, тщетно пытаясь деконструировать (тут это слово уместно) фашистские мифы. Однако на то и мифы, что их не рассказывают – ими и в них живут. Фашистский миф, как и любой другой, иррационален и не подразумевает возможности выхода за пределы его собственных границ. Философ Наталья Автономова отмечает «синкретический характер мифа: это нерасчлененное целое, в котором представлены моменты эстетического (образность), этического (моральная рецептурность – предписывание определённого способа поведения в тех или иных условиях), собственно познавательного (вычленение тех или иных повторяющихся черт действительности)»; а также «а-историзм: вневременной, или, иначе, “естественный”, самоподразумеваемый характер мифа»[12]. Поэтому провозглашаемый социологом Майклом Манном принцип, согласно которому надо судить фашизм исходя из его собственных критериев[13], категорически неверен. И не случайно определение фашизма, данное Манном: «Фашизм – это стремление к трансцендентному и очищающему национальному этатизму через парамилитаризм»[14], – звучит крайне странно, требуя массы уточняющих вопросов и пояснений, и не подтверждается его собственным тщательным сравнительно-историческим анализом. Манн следует точке зрения «методологической эмпатии», на которой основывается, пожалуй, один из известнейших современных исследователей фашизма Роджер Гриффин, предпочитающий определять это явление через идеологию как «революционную форму национализма»[15].

Конечно, нам нужно понять, как мыслят фашисты, но мы не должны принимать их логику, их самоидентификацию за истину.

Может человек неверно оценивать своё положение в социальной структуре? Безусловно! Особенно в ситуации, когда с рациональной точки зрения, с точки зрения всего предшествующего опыта, культурной традиции и здравого смысла такая самооценка оказывается травматичной. В этой связи куда более прав Умберто Эко, утверждая, что «одной из характерных черт исторических фашистских движений было обращение к разочарованному среднему классу, обеспокоенному экономическим кризисом или политическим унижением и напуганному социальным давлением снизу»[16]. Примечательно, что ряд глубоких замечаний о сути фашизма сделан именно философом и писателем, причём не чурающимся использовать понятие «тоталитаризм», но с отсылкой к классовому анализу, а не к изучению идеологий.

Столь модные сейчас в теории фашизма попытки определить его главным образом через идеологию не работают потому, что идеология в большинстве фашистских движений и во всех фашистских режимах играет прежде всего манипулятивную роль.

Мы должны искать признаки фашизма исходя не из мышления самих фашистов, не из «методологической эмпатии», а из исторической конкретики: социального состава, политических функций, экономических и политических практик и, наконец, целей фашистских движений и режимов.

Это осложняется тем, что в отличие от других идеологий, возникших до фашизма, последний с самого начала был неоднороден и внутренне противоречив. И либерализм, и консерватизм, и социал-­демократия, включая своё самое радикальное коммунистическое ответвление, стремились к цельности анализа действительности. В фашизме этого нет. Он с самого начала являлся идеологией, в которой сосуществовали элементы социального конструирования, попросту говоря социального обмана, манипуляции, и низовые «революционные» тенденции, которые играли серьёзную политическую роль и давали шанс прийти к власти только при условии инструментального использования. Соединение этих двух составляющих – в разных пропорциях, в зависимости от типа фашистского режима – и дают такой феномен. Фанатики-легионеры Кодряну, «левое крыло» НСДАП братьев Штрассеров, фалангисты Примо де Риверы – все они оказались только инструментом для более циничных лидеров и так и не смогли стать самостоятельной политической силой на более или менее продолжительный срок. В этом трудно не усмотреть особенность мелкобуржуазных политических движений. Эко писал об итальянском фашизме: «Это была не монолитная идеология, а скорее коллаж различных политических и философских идей, клубок противоречий. Можно ли представить себе тоталитарное движение, которому удастся примирить монархию и революцию, королевскую армию и частное ополчение Муссолини, привилегии, данные церковью, и государственную систему образования, превозносящую насилие, тотальный контроль (конечно же, совсем не «тотальный», Эко увлёкся. – С.С.), и свободный рынок?»[17]. В нацизме он усматривает большую цельность, но на самом деле и нацизм, и все другие фашистские идеологии были столь же эклектичны и противоречивы.

Традиционная марксистская схема в варианте Димитрова делала акцент на искусственности и манипулятивности фашистских режимов и на их теснейшей связи с капитализмом. Она оказалась явно недостаточной для анализа происхождения фашизма, его идеологии и политической практики. Так, она не может дать ответа на вопрос, почему фашистские режимы восторжествовали прежде всего в странах, которые играли в капиталистическом мире второстепенную или даже третьестепенную роль, она также не объясняет причин массовости фашистских движений, когда огромное количество людей обеспечивает, следуя Димитрову, «диктатуру наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала», которые делегируют власть собственно фашистской партийной бюрократической верхушке. Большинство же современных теоретиков, напротив, всячески пытается отодвинуть фашизм как можно дальше от капитализма, преуменьшая его связи с крупным бизнесом. Однако представляется очевидным, что в анализе феномена фашизма необходимо сочетать и социально-классовую, и идеологическую составляющие.

Возвращаясь к трактовкам Снайдера и других героев статьи Ларюэль, можно заметить, что они жонглируют произвольным набором признаков, автор статьи это и показывает. Даже с точки зрения классической версии теории тоталитаризма Россия на такое звание никак не тянет, что справедливо отмечает Ларюэль: «Россия не соответствует никаким признакам тоталитарного государства: нет ни системы террора, ни обязательной индоктринации для подчинения масс, ни механизмов мобилизации. Поэтому для описания российской политической системы даже понятие авторитаризма подходит лишь с определёнными оговорками. Очевидно, что за последнее десятилетие публичные свободы были урезаны, президент может остаться у власти практически пожизненно, “системные” политические партии представляют далеко не полный список политических предпочтений избирателей, свобода мнений ограничена, СМИ контролируются всё плотнее» [18].

Следует также заметить, что многочисленные диктатуры, которые до сих пор поддерживаются США и их союзниками по принципу «это наш сукин сын» подходят под классические признаки тоталитаризма ничуть не меньше, чем пресловутые Иран или Северная Корея.

Например, Саудовская Аравия, Судан, Эритрея или даже Китай не подвергаются в американском официозе такой критике, как Россия или Белоруссия, по совершенно очевидным политическим причинам.

Теория тоталитаризма даёт возможность для упомянутого жонглирования. В своей классической версии эта «теория» представляет собой произвольный набор признаков, выбранных по причине внешней яркости и удобства в плане идеологического использования. Но сама возможность жонглирования создаётся потому, что история и социальная философия (или историческая социология как её часть) крайне медленно развиваются в деле сущностного анализа феномена фашизма.

 

* * *

 

Ларюэль также справедливо обращается и к другой стороне проблемы. В современной России фашизм стал синонимом абсолютного зла, история Великой Отечественной войны оказывается точкой сборки национального самосознания, а победа над фашизмом подкрепляет претензии России на значимое место в системе международных отношений.

Это, в свою очередь, порождает обратную реакцию у части интеллектуалов. Утверждать, что фашизм и нацизм – это совершенно разные вещи, становится в некоторых интеллектуальных кругах в России чем-то вроде дистанцирования от официоза. Хотя для уже упоминавшихся теоретиков фашизма Гриффина, Манна, Виппермана и многих других этой проблемы нет. И тут проявляется не только неприятие советской модели – устоявшегося словосочетания «немецко-фашистский» по отношению к истории Великой Отечественной войны. С теоретической точки зрения у этого словосочетания как раз есть все основания.

Но при этом в России и в идеологических заявлениях, и в учебниках, и в научных дискуссиях феномен фашизма анализируется с теоретической точки зрения крайне слабо. Можно даже сказать, что российские авторы склонны вообще отказаться от анализа и фашизма, и нацизма, разве только цитируя иностранных авторов. И в этом проявляется одна очень важная черта современной исторической политики в России, которая также совершенно не вписывается в «тоталитарную» модель.

Ларюэль констатирует: «До сих пор Кремлю удавалось консолидировать пассивную патриотическую поддержку режима и маргинализировать те силы, которые оспаривали бы его власть»[19]. Эта позиция «пассивного патриотизма» подразумевает возникновение в официальной идеологии заметного противоречия. С одной стороны, пытаясь настаивать на преемственности в истории России, официальная историческая политика старается минимально акцентировать внимание на травматических моментах прошлого: революциях (очевидное стремление замолчать столетия революции 1917 г. и 150-летнего юбилея Владимира Ленина тому ярчайшее подтверждение), репрессиях сталинского периода, а также спорных моментах истории Второй мировой. С другой стороны, защищать официальную позицию, основанную на отсылках к Великой Отечественной войне без разбора спорных и травматических моментов невозможно: проблемы пакта Молотова – Риббентропа, трагедии плена, истории коллаборационизма и так далее регулярно всплывают, и эти вопросы российская историческая политика начинает поднимать всё чаще – в «войнах памяти» приходится отвечать на выпады противника.

Но проблема заключается именно в том, что в российской официальной исторической политике сам фашизм остаётся символической фигурой умолчания, злом per se, которое как будто бы и не требует специальных пояснений. Причём не только пояснений, но даже визуализации: в школьных учебниках и книгах до недавнего времени нельзя было изображать свастику, а в июне 2021 г. Госдума приняла закон о запрете тиражирования изображений нацистских лидеров (кроме как в образовательных и научных целях, но практика показывает, что и чиновники, и книгоиздатели будут многократно перестраховываться – и научные книги о нацизме уже стали исчезать с магазинных полок). Удивительно, но факт: в России до сих пор нет научно-популярных работ о фашизме, а если надо назвать документальный фильм, то прежде всего вспоминают «Обыкновенный фашизм» Михаила Ромма, созданный ещё в 1965 году. Эту ситуацию пытаются исправить: так, в 2020 г. журналист Андрей Медведев снял фильм «Великая неизвестная война»[20], в котором вина за Вторую мировую войну перекладывается на западные демократии, якобы непосредственно вскормившие фашизм. Историческая ценность этого произведения невелика, но в нём отражаются современные идеологические тенденции «новой холодной войны». (Автор статьи также принял участие в этом фильме, не имея, однако, представления об общей концепции и сожалеет об этом факте). Зло фашизма оказывается какой-то ритуальной фигурой умолчания.

Эта пустота умолчания неслучайна. При серьёзном теоретическом анализе феномена фашизма сравнения со сталинизмом будут неизбежны. В современной России часто звучат призывы запретить сравнивать (не отождествлять, а именно сравнивать!) советскую систему с нацизмом. Сравнивать, как мы понимаем, можно всё что угодно, а сравнительный метод в истории является обязательным к использованию, и лучшие современные исследования фашизма это демонстрируют. Самое главное, что неидеологизированные сравнения этих двух режимов необходимы именно для того, чтобы осмыслить диктатуры ХХ века, причём на основе того огромного фактического материала, который продолжает осваиваться историками и который совершенно не вписывается в примитивные схемы теории тоталитаризма.

Таким образом, статья Ларюэль провоцирует очень важную дискуссию, которая касается не столько политологии, сколько связи истории, социальной философии и актуальной политики. В начале статьи она процитировала Оруэлла: «Ещё в 1946 г. Джордж Оруэлл в эссе “Политика и английский язык” отметил, что “слово ‘фашизм’ потеряло конкретный смысл и означает только ‘нечто нежелательное’”»[21]. Изменение этой ситуации необходимо и в науке, и в политике. Для социальных наук в современном мире, в котором, как указывают столь разные мыслители, как Эко[22] и Манн[23], есть место для возрождения фашизма, пусть и под другим названием, такой теоретический рывок был бы весьма важен.

Противоположностью рационального анализа сложнейших исторических феноменов истории ХХ века является процесс, который можно назвать истеризацией истории.

Тимоти Снайдер – яркий тому пример; но и в современной России также немало сторонников «истерического» подхода к истории. К этому явлению относятся многие квазиисторические программы различных телеканалов, цветущая пышным цветом конспирология, поддерживаемая на официальном уровне[24], «народный сталинизм», также тесно связанный с конспирологией. Войны памяти, какими бы они ни были неприятными для учёных, стимулируют псевдонаучную активность в жанре истерии. Но этот жанр не обречён на победу, и учёные, работающие в области гуманитарных наук, как ни пафосно это звучит, вынуждены противостоять ему при исследовании самых травматических и идеологически нагруженных событий и явлений минувшего столетия.

Сам фашист!
Марлен Ларюэль
Нынешняя политическая борьба за определение того, кто фашист, является борьбой за будущее Европы. Это ключевой вопрос определяет, насколько европейской страной будет Россия и будет ли она европейской вообще.
Подробнее
Сноски

[1]       См.: Laruelle M. Accusing Russia of Fascism // Russia in Global Affairs. 2020. Vol. 18. No. 4. P. 100-123. doi: 10.31278/1810-6374-2020-18-4-100-123. На русском языке статья опубликована в текущем номере. – Прим. ред.

[2]      Колеров М.А. Тоталитаризм. Русская программа для западной доктрины. М.: Циолковский, 2018. С. 29.

[3]      Gandesha S. (ed.). Spectres of Fascism. Historical, Theoretical and International Perspectives. London: Pluto Press, 2020. 288 p.

[4]      Poulanzas Т. Fascism and Dictatorship. The Third International and the Problem of Fascism. London: Verso, 1974. P. 97.

[5]      Збигнев Бжезинский (1928–2017) – американский политолог, социолог и государственный деятель, советник по национальной безопасности 39-го президента США Джимми Картера. Карл Йоахим Фридрих (1901–1984) – немецко-американский политолог, один из основоположников теории тоталитаризма. – Прим ред.

[6]      Ханна Арендт (1906–1975) – немецко-американский философ, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма. – Прим ред.

[7]      Serge V. Memoirs of a Revolutionary. New York Review Books Classics, 2012. 576 p.

[8]      Аснер П. Насилие и мир. От атомной бомбы до этнической чистки / Пер. с фр. Е. Баевской, Л. Цывьяна. СПб.: Всемирное слово, 1999. С. 226-234.

[9]      Geyer М., Fitzpatrick S. Beyond Totalitarianism. Stalinism and Nazism Compared. Cambridge University Press, 2009. P. 4-5.

[10]    Белоус Т. Почему Гитлер не был левым: политический спектр и научный подход // Скепсис. 2019. URL: https://scepsis.net/library/id_3910.html (дата обращения: 18.03.2021).

[11]    Випперман В. Европейский фашизм в сравнении: 1922-1982 гг. Новосибирск: Сибирский хронограф, 2000. С. 23.

[12]    Автономова Н.С. Рассудок. Разум. Рациональность. М.: Наука, 1988. С. 180-181.

[13]    Mann M. Fascists. Cambridge University Press, 2004. P. 12-13.

[14]    Ibid. P. 13.

[15]    Griffin R. Section II: The Search for the Fascist Minimum: Presentation. In: International fascism: Theories, Causes and the New Сonsensus. Bloomsbury Academic, 1998. P. 52-53.

[16]    Eco U. Five moral pieces. New York, San Diego, London: Нarcourt, 2001. P. 99.

[17]    Ibid. P. 91.

[18]    Laruelle М. Accusing Russia of Fascism. Polemics around Russia’s Belonging to Europe // Russia in Global Affairs. 2020. Vol. 18. No. 4. P. 105. DOI: 10.31278/1810-6374-2020-18-4-100-123.

[19]    Ibid. P. 107.

[20]    Великая неизвестная война. Фильм Андрея Медведева, 2020 // YouTube. 8.05.2020. URL: www.youtube.com/watch?v=jrI-wKDXE9k (дата обращения 12.08.2021).

[21]    Laruelle М. Op. cit. P. 102.

[22]    Eco U. Op. cit. P. 78, 85.

[23]    Mann M. Op. cit. P. 372-375.

[24]    Волчков М. «Исторический парк» как идеологическое оружие // Скепсис. 2019. URL: https://scepsis.net/library/id_3879.html (дата обращения: 18.03.2021).

 

Нажмите, чтобы узнать больше
Содержание номера
Прощание с гегемонией
Фёдор Лукьянов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-5-8
Несокрушимая свобода: финал
Афганистан: кладбище империй
Милтон Бирден
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-10-22
Казус «Талибана» и особенности полицентричного мира
Иван Сафранчук, Вера Жорнист
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-24-37
Осторожность и коалиции
Василий Кашин
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-38-45
«Мир с честью» или «пристойный интервал»?
Андрей Исэров
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-46-59 
Десять лет «арабской весны»: пейзаж после битвы
Константин Труевцев
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-60-70
Опасные иллюзии
Дмитрий Саймс
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-72-79
Американская дипломатия и хаотические колебания мировых порядков
Чез Фриман
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-80-85 
Западная культурная революция и мировая политика
Ричард Саква
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-86-90
Мера, близкая к войне
Джилл Кастнер, Уильям Уолфорт
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-91-106
Неуловимая концепция в процессе становления
Ханс-Йоахим Шпангер
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-107-112 
Тактическая стабильность
«Заложить основу будущего»
Дмитрий Суслов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-114-121
Контроль гибридной эпохи
Константин Богданов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-122-136
Разрыв времени, реванш пространства
Дмитрий Евстафьев, Любовь Цыганова
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-138-153
Парадокс Фулбрайта
Чарльз Кинг
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-154-171 
Право на безумие
Александр Лукин
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-172-192 
С историей наперевес
Сам фашист!
Марлен Ларюэль
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-194-216
«Фашизм», актуальное прошлое и монологи в присутствии других
Константин Пахалюк
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-218-229
Оскорбление фашизмом, или Ещё раз об актуальности теории
Сергей Соловьёв
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-5-230-241