О ядерном оружии и перспективах ядерного сдерживания

Выступая на международном форуме «Валдай» в октябре 2026 г., Владимир Путин заявил, что в случае нападения на Россию (включая Калининград) «в повестке дня неизбежно и немедленно появится вопрос применения Российской Федерацией всех вооружений, имеющихся в распоряжении нашей страны». Это высказывание президента вновь актуализировало вопрос о роли ядерного оружия как инструмента совокупной военной мощи страны.

Закономерно, что в российском экспертном сообществе развернулась дискуссия на эту тему. Она отражает желание найти инструмент, способный удержать страны Запада от дальнейшего вовлечения в конфликт с Россией. Участие европейских государств, прежде всего Германии, Франции и Британии, в конфликте на Украине вышло за рамки классической «гибридной войны». Успехи российской армии на фронте и перелом в инфраструктурной войне не снизили риск прямого втягивания в противостояние воинских контингентов, сформированных под тем или иным «брендом» на территории Евроатлантики. И хотя российское общество демонстрирует высокую степень устойчивости, не стоит считать, что ресурс его прочности бесконечен.

Соответственно, закономерны рассуждения ряда экспертов, прежде всего Сергея Караганова[1], о необходимости сделать ядерное оружие инструментом, реально используемым в конфронтации с Западом. Они стали следствием не только военной, но и политико-психологической ситуации.

Разговор о возврате ядерного оружия в число допустимых инструментов внешней политики продолжается несколько лет. Рубежным с точки зрения признания правомерности этой темы следует считать указ президента «Об утверждении Основ государственной политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания»[2]. Важно отметить, что современная дискуссия о ядерном оружии в России носит не экспертный, а научно-популярный характер. Во многом она основана на стереотипах восприятия внешней политики простым человеком, обывателем (термин употребляется без негативной коннотации) и усиливается не всегда рационально выстроенной политической пропагандой. Это серьёзный вызов и для политической элиты, и для части экспертного сообщества, профессионально занимающегося проблемой ядерного оружия. Идея, овладевшая массами, как писал классик, становится материальной силой, особенно в современном информационном обществе. Вопрос о функциях и возможностях ядерного оружия оказывается одной из наиболее значимых секторальных серых зон мировой политики.

Рискнём сделать первую базовую констатацию: потенциал России как глобального игрока в мире «силовой полицентричности» не может быть полностью восстановлен без возрождения ядерного сдерживания. И это понимание становится консенсусом не только среди элит, но и в обществе.

Зачем?

Начать стоит с постановки вопроса: чего мы хотим добиться нашей ядерной политикой? Надо понимать, что ядерное оружие – инструмент политики, а не только войны. Именно политические задачи ставили американцы, принимая решение о бомбардировке Хиросимы и Нагасаки. Военный результат становится эффектом не побочным, но, если угодно, «предваряющим», формирующим новую политическую, политико-психологическую конфигурацию, которая открывает дорогу к политическим решениям.

Поэтому главный вопрос, касающийся боевого применения ядерного оружия, – не «куда?» (по каким целям) нанести удар, а «зачем?». И что делать дальше? Те же американцы, выбирая цели для бомбардировки на территории Японии, руководствовались политическими соображениями и отказались от удара по Киото.

Обострим вопрос до предела: какова цель – ядерная война или восстановление ядерного сдерживания? В силу объективных и субъективных причин сдерживание теряет расширенное политическое значение и остаётся только средством предотвращения перехода войны в ядерную фазу.

Приведённая дилемма демонстрирует стратегическое различие между научно-популярным и «секторально-экспертным» подходами. Речь о противопоставлении краткосрочного целеполагания долгосрочному.

Сделаем вторую базовую констатацию: ядерное сдерживание может быть восстановлено только через вновь выстроенное «равновесие страха»[3], а не на базе опыта (во многом теоретического), накопленного в годы холодной войны. Увы, этот опыт оказался политически нивелирован в период относительно долгого однополярного мира. Но возможно ли восстановить «равновесие страха» без применения ядерного оружия? Это и есть главный вопрос ядерной политики.

На Западе тоже заметили (и на экспертном, и, вероятно, на политическом уровне), что ядерное сдерживание потеряло статус эффективного военного инструмента. Ведётся концептуальная проработка вариантов «расширенного ядерного сдерживания»[4]. Ситуация предсказуемая, она связана с пониманием, что былое преимущество перед Россией (а косвенно – и Китаем) в обычных вооружениях не даёт стратегического выигрыша.

Естественно желание из двух вариантов – ядерная война или длительные усилия по восстановлению ядерного сдерживания – выбрать второй. Но в войне, переставшей быть гибридной, Россия уже не без труда противостоит «большой коалиции Запада» (значительно более широкой, чем коалиция «объединённого Запада» во время Крымской войны). Доступна ли нам роскошь долгосрочного планирования? Особенно учитывая, что в движении по лестнице эскалации Запад опережает Россию на две, а порой и три ступени? В распоряжении «объединённого Запада» больше шагов эскалации без применения ядерного оружия.

Возникает и другой вопрос: а насколько классическая «лестница эскалации», созданная в условиях холодной войны (отметим труд Германа Канна «Об эскалации», 1965 г.), актуальна в ситуации деградации политических элит Запада и перенесённого в политику «клипового мышления»? Эскалация, тем более ядерная, в холодную войну, во всяком случае после Карибского кризиса, была феноменом целостным и плотно вписанным в общеполитический контекст. Теперь на такое рассчитывать не приходится.

Последствия применения

«Опережающая» эскалация в войне на Украине неизбежно приведёт к тому, что перед руководством России встанет вопрос о применении ядерного оружия первыми. Что, естественно, будет иметь существенные политические, геополитические и нравственно-социальные последствия – многоуровневые и многофакторные. Их надо заблаговременно просчитать, исходя исключительно из того, что ситуация будет развиваться по наихудшему сценарию. Подход «а там видно будет» категорически неприемлем.

Не стоит питать иллюзий: в пропаганде Запад нас переигрывает, пусть сейчас уже и не вчистую, как это было в начале СВО. Поэтому большой ошибкой будет строить ядерную политику, в том числе публичную её часть, в расчёте на пропагандистский эффект. Напротив, необходимо исходить из того, что последний для России будет отрицательным, в том числе и из-за позиции ряда наших партнёров.

Однако не менее важным военно-идеологическим императивом служит понимание того, что в условиях проигрыша конвенциональной войны с Западом – а такое необходимо допускать, хотя делать это крайне неприятно, – обесценивается обладание Россией ядерным оружием в принципе.

Сосредоточимся на результате использования ядерного оружия. Можно, конечно, убаюкивать себя рассуждениями о том, что американцы за Европу «не впишутся». Но применительно к ядерному оружию допущения и предположения недопустимы. Хватает того, что Дональд Трамп в принципе готов задействовать в войне с Ираном ядерный арсенал – например, для поражения заглублённых, горных объектов ядерной программы Исламской Республики. Известно, что американцы рассматривали возможность использовать ТЯО для обрушения Рокского тоннеля во время российской операции по принуждению к миру в Южной Осетии[5]. Администрация Джо Байдена допускала, что в контексте конфликта на Украине ядерное оружие может быть применено, и публично обсуждала возможную реакцию на это. Правда, только теоретически[6].

Но уже к августу 2024 г. была принята обновлённая ядерная стратегия Соединённых Штатов (интерпретированная первоначально как разворот ядерного сдерживания против Китая, что, похоже, было не совсем верно). Мысль о том, что использование ядерного оружия в «обычном» конфликте допустимо, прижилась среди высокопоставленных экспертов. В частности, об этом говорил Ричард Хаас – не последний человек в политическом Вашингтоне[7]. В 2024 г. военный конфликт шёл только на Украине, хотя в интерпретации Хааса речь могла идти и о прорабатывавшихся в Белом доме идеях удара по Ирану для уничтожения его ядерной программы.

«Казус Марка Милли», возглавлявшего Объединённый комитет начальников штабов в первый президентский срок Трампа, ещё более характерен с точки зрения стратегической неясности относительно американских планов применения ядерного оружия. В конце 2020-го и начале 2021 г., когда в США кипели политические страсти, Милли по собственной инициативе вышел на руководство НОАК и сообщил, что предупредит Пекин, если Дональд Трамп пойдёт на эскалацию. А в ходе разразившегося после поражения Трампа политического кризиса, в разговоре с тогдашним спикером палаты представителей Нэнси Пелоси Милли якобы заявил, что способен предотвратить ядерную эскалацию, потому что президент США не принимает решения в одиночку. За этим, как утверждалось, последовало совещание с американскими военными, где он настаивал на невыполнении ими приказов Трампа[8].

Данная история имела серьёзные политические и бюрократические последствия, но для нас важен внешний эффект. С одной стороны, этот случай говорит в пользу того, что Америка «не впишется» за своих союзников, причём не только за Тайвань, с которого всё и началось, но и за Европу, тем более что среди американской политической элиты всегда существовало мнение, что европейская ядерная война останется в Европе.

В действительности «казус Милли», несмотря на все попытки американского политического руководства, осознавшего опасность прецедента, его купировать (стоит обратить внимание, что разбирательства по этому поводу с обвинительным уклоном в сторону Милли начались тогда же – в 2021 г., когда у власти находилась радикально антитрамповская администрация), свидетельствует: мы находимся в ситуации сохраняющейся стратегической неопределённости относительно статуса, целостности протоколов безопасности и рациональности политических решений по части применения США ядерного оружия. И эта неопределённость с учётом очевидного обострения внутриполитической борьбы сохранится как минимум до января 2029 года. А, вероятно, и на более длительный срок.

Восстановление эффекта ядерного сдерживания – очень сложный процесс. И в нынешней военно-политической ситуации его успех вовсе не гарантирован. Просто потому, что включает множество критических элементов, в том числе не имеющих отношения к ядерному оружию как таковому. Мы отстали от американцев и европейцев в понимании того, что представляет собой ядерное сдерживание. На Западе уже почти десять лет продолжается ползучая легализация ядерного оружия, под которую выстроена продуманная и не ограничивающаяся только политической пропагандой система информационной поддержки. Число экспертных и псевдоэкспертных материалов на эту тему в последние годы резко увеличилось. В них присутствуют традиционные оценки фатальности для всего человечества последствий ядерной войны. Например, такого подхода придерживаются авторы опубликованного в 2022 г. исследования A New Ocean State After Nuclear War[9]. Несколько иное впечатление оставляет созданная в 2019 г. (подчеркнём: до начала СВО) модель обмена ядерными ударами между НАТО, включая США, и Россией. Эту модель разработала группа «Наука и глобальная безопасность» (Science and Global Security/SGS) в Принстонском университете. Общий вывод таков: последствия ядерной войны будут катастрофическими. Согласно расчётам авторов модели, погибнут 34 млн человек и ещё 57 млн пострадают[10]. Цифры, конечно, жуткие, но далёкие от «гибели всего человечества». Настоящий апокалипсис, предрекает модель, наступит, только если ядерная война станет тотальной, охватив всю территорию США, России и Китая. По факту идёт постепенная проработка сценариев, когда применение ядерного оружия – даже стратегического, а не только ракет «средней и меньшей дальности» – не приобретает глобальный характер. И это очень важный сдвиг не только политического, но и военно-технического свойства. Лейтмотив этих обсуждений: даже широкомасштабное применение ядерного оружия не обязательно оборачивается тотальным уничтожением – всё зависит от сценария. То есть первый шаг к легализации ядерного оружия как реального средства ведения конфликтов на Западе уже сделан.

Более того, после начала СВО вопросы, связанные с возможным применением Россией тактического или субстратегического ядерного оружия, стали почти общим местом в рассуждениях западных журналистов и экспертов[11]. Европейское общественное мнение явно готовят к неизбежности применения Россией ядерного оружия. И, соответственно, ответным действиям Запада.

У нас же господствуют крайности, склонность к «замещающей» пропаганде, что, похоже, воспринимается на Западе с нарастающим скепсисом.

Ступени лестницы

Обратим внимание на следующие принципиальные моменты.

Первое. «Свободен первый шаг, но мы рабы второго…» Первый шаг вверх по лестнице эскалации понятен – проведение ядерных испытаний. И он един для всех сценариев повышения роли ядерного оружия среди инструментов российской внешней и военной политики. Это сейчас наименее дестабилизирующая ступень во всей «лестнице ядерной эскалации». Но если мы ясно не представляем, какими будут второй и третий шаги, лучше не делать первый. Сами по себе ядерные испытания принципиально ситуацию не изменят. К моменту их проведения должны быть не только решены все концептуальные вопросы, связанные с выбором сценария использования ядерного оружия, взаимодействием с союзниками и т.п., но и проработаны дальнейшие военные и военно-технические действия. В идеале первые три-четыре шага по лестнице ядерной эскалации (а они неизбежны даже в «медленном» сценарии восстановления ядерного сдерживания) следует пройти быстро, чтобы не позволить противнику перехватить политическую инициативу.

Вообще, цель любой эскалации, особенно ядерной, – не переломить ход конфликта, а заставить противника принимать решения в условиях цейтнота.

Но это означает готовность выйти за пределы демонстрационных действий и дойти как минимум до стадии ограниченной ядерной войны с поражением целей на территории стран НАТО. Напомним, что ограниченная ядерная война всегда была американской темой. Одним из первых разрабатывать её ещё в 1960-е гг. начал Генри Киссинджер[12]. И связано это было с необходимостью ограничить потенциал эскалации между СССР и США, НАТО и ОВД в Европе, чтобы война минимально затрагивала Америку как «ядро» Запада. Примерно такой же линии придерживается сегодня Трамп. Для советской, а затем и российской военной стратегии ограниченная ядерная война в отрыве от войны обычными вооружениями не была основным сценарием.

И здесь ещё одно предположение автора: чтобы быть политически успешным, применение ядерного оружия должно стать частью наступательных действий, в которых задействован весь спектр военно-силовых инструментов, а не ограниченной акцией, проведённой в надежде вызвать политический и военный обвал в стане противника. В нашем случае противник – коалиция западных государств, использующих Украину как прокси. Стоит признать, что за период СВО она показала себя весьма политически и социально устойчивой.

Второе. Классическое ядерное сдерживание возникло не в результате боевого применения соответствующего оружия и не после его испытаний. Оно стало результатом комплекса мер со стороны США, но главным образом Советского Союза, который на политическом уровне создавал у Соединённых Штатов как «ядра» Запада понимание гибельности прямого военного столкновения. В 1946 г. подобного понимания и близко не было, в 1950–1953 гг. оно едва появилось. В 1956 г. в реальность рисков верили слабо. В 1962-м, после Карибского кризиса, поверили гораздо больше, хотя и не окончательно. Но уже к 1968 г. наступило абсолютно чёткое осознание. Путь к нему был долгим и извилистым[13].

Залогом относительной успешности процесса стало последовательное прохождение через кризисы, в которых ядерный фактор играл всё более значимую роль. И всё же вероятность сбоев сохранялась даже на зрелой фазе ядерного сдерживания, как, например, это произошло в 1983 г. во время учений НАТО «Опытный лучник»[14]. Характерно, что и СССР, и США не стремились раздувать этот эпизод, несмотря на рейгановское обострение холодной войны, предпочтя лишь частичную эскалацию. Ещё характерная деталь: доклад, в котором говорилось, что у Советского Союза были основания интерпретировать учения как скрытую подготовку к первому ядерному удару, Рональду Рейгану представил директор ЦРУ и лютый антикоммунист Уильям Кейси.

Ни устоявшееся ядерное сдерживание на базе взаимного гарантированного уничтожения, ни, вероятно, даже применение ядерного оружия не могут рассматриваться как панацея в ситуации острого геополитического противоборства. И точно не должны фигурировать в этом качестве, когда противоборство подразумевает переформатирование геоэкономической архитектуры мира и борьбу за влияние в «серых зонах». А сейчас происходит именно это.

Насколько опережающее использование ядерного оружия сократит возможности России оперировать иными инструментами? И насколько ядерное оружие может быть частью стратегии непрямых действий, в рамках которых ведётся противоборство крупнейших государств в Персидском заливе, а в перспективе – в Восточном Средиземноморье и Восточной Азии? Да, стратегия непрямых действий всегда включает силовой компонент[15], но является ли ядерное оружие приемлемым инструментом?

Третье. Ядерное сдерживание подразумевает не только взаимный страх, но и взаимное доверие участников конфликта. Противник не должен сомневаться, что при определённых условиях вы готовы его уничтожить, применив ядерное оружие в тех или иных масштабах, но в любом случае с избыточным разрушением. Сейчас противник не верит (и говорит об этом открыто), что мы используем конвенциональное оружие с избыточным разрушением, в т.ч. социально чувствительным. Почему же он станет верить в нашу готовность использовать оружие ядерное?

Начинать движение по лестнице эскалации стоит с демонстрации готовности перейти к разрушению вражеской социальной инфраструктуры обычными вооружениями. Что, собственно, и происходит сейчас в зоне СВО. И ядерное оружие, как минимум пока, для «инфраструктурной эскалации» не требуется.

После этого надо изучить реакцию – удалось ли заставить вражеские политические элиты на групповом или индивидуальном уровне испытывать страх? И уже по результатам решать, поверил ли противник в нашу способность вести конфликт ещё более разрушительного типа. Пока на этот вопрос (если отбросить истерию, что Россия, якобы проигрывающая войну Украине, вот-вот нападёт на Европу) стоит отвечать осторожно. Часть западных элит начинает «дозревать» до понимания, что Россия готова к эскалации, в том числе ядерной. Но большинство к осознанию этого пока не пришло.

На практике это означает, что Россия может перескочить одну ступень в начале лестницы ядерной эскалации. Но лучше этого не делать, а просто ускорить «движение вверх». Правда, российской политической системе такое несвойственно – ей, напротив, присуща манера делать длительные паузы между «ступенями», порой едва ли оправданные.

Таким образом, движение вверх, особенно с форсированным прохождением ряда ступеней, целесообразно только как часть более широкого разворота российской внешней, военной и (что особенно важно) внутренней политики. Перевод не только экономики, но и социальной политики, как минимум частично, на мобилизационные рельсы. Сейчас к этому не готовы ни элита, ни власть. Но разворот неизбежен по мере растворения иллюзий, что благодаря политическим манёврам удастся избежать решительного военно-политического, а затем и чисто военного столкновения с объединённой коалицией Запада на европейском ТВД.

Подведём итог. Ядерное оружие возвращается в число допустимых инструментов внешней политики и «большой геополитики». Но движение идёт нелинейно.

Невозможно воспроизвести модели ядерного сдерживания времён холодной войны в современном геополитическом и геоэкономическом контексте.

Табу на публичное и экспертное обсуждение ядерного оружия уже снято. Это создаёт риски. Педалирование в пропаганде вопросов, связанных с ядерным оружием, искажает представление о политически реалистичных и эффективных в военном плане сценариях его использования. Это касается и сдерживания военных конфликтов, и применения ядерного оружия в подобных конфликтах для достижения политического результата.

Главная задача российской политической коммуникации по теме ядерного оружия – постараться вывести из противостоящей нам коалиции как можно больше государств. Для этого необходимо убедить их элиты в реальности угрозы ответных действий России в случае продолжения эскалации. Упомянутое в начале статьи валдайское выступление президента можно, вероятно, считать рубежным. Фактор ядерного оружия должен актуализироваться политически и военно-политически, в том числе и на уровне наглядной демонстрации наших возможностей в отношении Европы и США. Но не Украины – разговоры об использовании ядерного оружия в рамках СВО воспринимаются в Киеве и на Западе как признак слабости. А вот для того, чтобы отбить у наиболее агрессивных элит Запада желание ускоренно готовиться к «большой европейской войне», ядерное оружие отлично подходит. Главное – иметь убедительные сценарии его применения, подкреплённые наличием релевантных военно-технических средств.

Автор: Дмитрий Евстафьев, кандидат политических наук