Как закалялась Северо-Восточная Азия

В Евразии неспокойно. В Европе полыхает война, крупнейшая после Второй мировой. На Ближнем Востоке один кризис сменяет другой. В Южной Азии Индия и Пакистан в 2025 г. обменялись авиационными и ракетными ударами во время очередного обострения, Пакистан сражается с Афганистаном, а затишье на гималайской границе между Китаем и Индией, как показывает практика, может прерваться в любой момент. В Юго-Восточной Азии два члена АСЕАН, Таиланд и Камбоджа, в 2025-м затеяли пограничную войну.

Единственный регион Евразии, где нет «горячих» конфликтов, – это Северо-Восточная Азия. Масштабные боевые действия здесь не велись с 1953 г., когда завершилась Корейская война. Нельзя сказать, что с тех пор здесь вовсе не раздавались взрывы снарядов и ракет, однако войнами их назвать нельзя – сила применялась очень ограниченно. Таковы были кризисы в Тайваньском проливе в 1954–1955 и 1958 гг. и схватка за остров Даманский в 1969 году. Последним серьёзным вооружённым инцидентом с человеческими жертвами в Северо-Восточной Азии стала артиллерийская перестрелка между Южной и Северной Кореей в районе острова Ёнпхёндо в Жёлтом море в 2010 году.

В этой статье выдвигается гипотеза, что «длинный мир» в Северо-Восточной Азии обеспечили прежде всего события с 1945 по 1953 год. Благодаря им в регионе выстроился устойчивый баланс сил, оказавшийся гораздо прочнее и жизнеспособнее, чем послевоенная европейская система.

Новые международные порядки обычно складываются после больших войн. Региональная система и порядок в современной Европе возникли в результате Второй мировой. В Северо-Восточной Азии региональный порядок построен по итогам не только Второй мировой: не менее важное влияние на него оказали две другие войны – гражданская в Китае (1946–1949 гг.) и Корейская (1950–1953 гг.).

Конфликты были кровавыми и разрушительными, но структурно сформировали региональную систему, стабильную по сей день.

Вторая мировая была классическим геополитическим конфликтом между государствами. Китайскую войну можно считать типичной гражданской войной, хотя в ней присутствовал и внешний фактор. Наконец, Корейская война представляла собой гибрид внутреннего гражданского конфликта и соперничества больших держав. В итоге этих войн, с 1945 по 1953 г., в Северо-Восточной Азии появились сразу пять новых государственных образований (Китайская Народная Республика, Китайская Республика на Тайване, Монголия, Корейская Народно-Демократическая Республика, Республика Корея). Именно они плюс Япония и Россия (СССР), а также условно-внешний игрок США, до сих пор составляют систему Северо-Восточной Азии и изменений пока не предвидится.

В этот же период, с 1945 по 1953 г., в Северо-Восточной Азии установлены государственные границы, которые с тех пор практически не изменились, хотя правовой статус некоторых оспаривается (например, граница между Северной и Южной Кореей или Россией и Японией в районе Курил, особым образом стоит вопрос Тайваня).

Соглашения 1945 года: Сталин, Рузвельт, Трумэн и Чан Кайши ПРОВОДЯТ границы в Азии

Условия вступления СССР в войну с Японией были определены во время переговоров Сталина и Рузвельта на Ялтинской конференции в феврале 1945 года. Секретные договорённости, проект которых подготовили Молотов и посол США в СССР Гарриман, подписали Сталин, Рузвельт и Черчилль. Советский Союз обязывался объявить войну Японии «через два-три месяца после капитуляции Германии». Это обеспечило Сталину ряд существенных приобретений.

Во-первых, признавалась независимая государственность Внешней Монголии. Ещё в 1911 г. Монголия отпала от Китая и превратилась в протекторат Российской империи, а затем СССР. Однако международно-признанного суверенитета она долгое время не имела. Даже Москва формально продолжала признавать Монголию частью Китая, что было зафиксировано в Соглашении об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и Китайской Республикой, заключённом в Пекине в мае 1924 года. Ялтинские соглашения постановили, что МНР отделится от Китая де-юре.

Во-вторых, «восстанавливались принадлежавшие России права, нарушенные вероломным нападением Японии в 1904 году». Под этим подразумевалось «возвращение Советскому Союзу южной части о. Сахалин и всех прилегающих к ней островов»; «интернационализация торгового порта Дайрена с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза в этом порту и восстановление аренды на Порт-Артур, как на военно-морскую базу СССР»; «совместная эксплуатация Китайско-Восточной железной дороги и Южно-Маньчжурской железной дороги… с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза, при этом имеется в виду, что Китай сохраняет в Маньчжурии полный суверенитет».

В-третьих, предусматривалась «передача Советскому Союзу Курильских островов»[1]. Формулировки Ялтинского соглашения показывают, что Сталин стремился восстановить позиции, которые Российская империя имела в Северо-Восточной Азии до поражения в войне с Японией (1904–1905 гг.). Однако в случае Курил Советский Союз приобретал новые территории, которые по условиям Симодского и Санкт-Петербургского договоров (1855 и 1875 гг.) находились под суверенитетом Японской империи. Поэтому в Ялтинском соглашении применительно к Курильским островам использовался термин «передача», а не «возвращение», как в случае с Южным Сахалином.

Киссинджер называет геополитические уступки Сталину в Северо-Восточной Азии «наименее понятным решением Рузвельта в Ялте»[2]. Сталин и впрямь выторговал немало. Но в целом его условия сложно назвать чрезмерными. Несмотря на значительное влияние Советского Союза в Синьцзяне и возможность сравнительно легко установить военный контроль над Маньчжурией, Москва не стала требовать передачи себе этих обширных районов Китая. Синьцзян вообще не упоминался в Ялтинском соглашении, а в отношении Маньчжурии оговаривалось, что, за исключением КВЖД, ЮМЖД, Даляня (Дайрена) и Порт-Артура, Китай сохраняет полный суверенитет над своими северо-восточными провинциями. Эта умеренность притязаний, видимо, стала одной из причин, почему президент США легко принял условия советского лидера.

Однако основной резон, по которому Рузвельт, а затем и Трумэн согласились удовлетворить требования Сталина, заключался в том, что американцы не могли быстро и без неприемлемых потерь разгромить японцев, если Москва не откроет фронт против Японской империи. Даже успешное испытание ядерного оружия в июле 1945 г. и его первое применение в Хиросиме и Нагасаки не гарантировало лёгкого вторжения на главные острова Японии. Необходимо было лишить Токио хорошо укреплённой и богатой ресурсами Маньчжурии. Учитывая военную слабость Китая, советская армия была единственной силой, способной сокрушить японцев на континенте.

Ни в Ялте, ни в Потсдаме не было чётко определено, какие именно части Японской империи оккупирует каждый из союзников. Из-за этой недоговорённости Сталин предъявил претензии на северную часть острова Хоккайдо, а у США появился соблазн закрепиться на Курилах. 15 августа в Кремль из Вашингтона поступил проект «Общего приказа № 1», который регламентировал порядок капитуляции вооружённых сил Японии. В документе разграничены географические зоны ответственности союзников по приёму капитуляции японских военнослужащих и оккупации японских территорий. Все главные Японские острова (то есть Кюсю, Хонсю, Сикоку и Хоккайдо) подлежали оккупации американцами. Сталин попытался оспорить монопольный контроль Соединённых Штатов над основной японской территорией. 16 августа в ответном послании Трумэну он заявил, что необходимо «включить в район сдачи японских вооружённых сил советским войскам северную половину острова Хоккайдо»[3].

Высадка советских войск на Хоккайдо предполагалась после занятия Южного Сахалина. 20 августа главнокомандующий войсками СССР на Дальнем Востоке маршал Василевский докладывал Сталину, что десант намечен на 22 августа. Однако Сталин приказал остановить операцию. Кремлю пришлось дать задний ход, после того как Трумэн отказался внести коррективы в отношении Хоккайдо. Стало очевидно, что американцы не отдадут Советскому Союзу территорию собственно Японии.

Идти на конфронтацию с США из-за Хоккайдо Сталин не хотел. Москве оставалось лишь наблюдать за тем, как Япония превращается в американский протекторат.

Этот процесс был завершён Сан-Францисским мирным договором и американо-японским договором безопасности, заключёнными в сентябре 1951 г. и составившими ядро «Сан-Францисской системы», которая институционализировала гегемонию Вашингтона на Тихом океане.

Потерпев неудачу с Хоккайдо, Сталин тем не менее сумел полностью завладеть Курилами. Хотя Ялтинские соглашения отдавали Курильские острова Советскому Союзу, в первоначальном американском проекте «Общего приказа № 1» не было сказано, что Курилы оккупируются советскими силами. Сталин потребовал у Трумэна «включить в район сдачи японских вооружённых сил все Курильские острова, которые, согласно решению трёх держав в Крыму, должны перейти во владение Советского Союза»[4]. В Вашингтоне решили не ломать Ялтинские соглашения. В окончательном тексте приказа Курильские острова обозначены как зона ответственности СССР[5]. В согласованном Сталиным Общем приказе №1  содержался также пункт о Корее, где зоны советской и американской оккупации разграничивались по 38-й параллели.

Существенная часть Ялтинских договорённостей касалась Китая, который должен был уступить Советскому Союзу значительные территории в Монголии и Маньчжурии. Поскольку решения в Ялте принимались без участия самого Китая и даже без его ведома, Рузвельт взял на себя обязательство обеспечить согласие Чан Кайши. Трумэн не стал отказываться от обещаний Рузвельта. 15 июня 1945 г. американский посол в Чунцине Хёрли официально уведомил Чан Кайши о советских условиях. Хёрли дал понять, что США ожидают от Китая выполнения договорённостей великих держав. Чан Кайши пришлось проглотить унижение и заявить о принятии Китайской Республикой условий Ялты.

Однако сами по себе Ялтинские соглашения носили предельно рамочный характер. Пункты, касающиеся китайских уступок СССР, оставляли простор для интерпретаций. Детали предстояло согласовать в ходе советско-китайских переговоров. Они прошли в Москве в июне-августе 1945 года. Эти довольно непростые и затянувшиеся переговоры (Сталин, который вёл их лично, встречался с китайской делегацией девять раз) не так знамениты, как конференции в Ялте и Потсдаме. Однако результаты во многом определили международно-политическую структуру современной Северо-Восточной Азии, особенно её континентальной части. Именно там окончательно решены судьбы Монголии, Синьцзяна (Восточного Туркестана) и Маньчжурии (трёх северо-восточных провинций Китая). Внешняя Монголия де-юре получала независимость, в то время как Внутренняя Монголия оставалась территорией Китая. Кроме того, Советский Союз признавал полный суверенитет Китая над Синьцзяном и Маньчжурией.

Сталин и Мао слушают вас!

Поначалу и СССР, и США хотели, чтобы в Китае было единое центральное правительство, возглавляемое Гоминьданом и Чан Кайши, но включающее в себя на коалиционных условиях и коммунистов как вторую ведущую силу.

Американцы с 1944 г. посредничали в переговорах между Гоминьданом и Компартией Китая (КПК). Фаворитом Вашингтона был антикоммунистический Гоминьдан, а Чан Кайши и его окружение имели давние тесные связи с американским истеблишментом. Но это не означало, что американцы делали ставку исключительно на Чана, особенно учитывая осведомлённость о степени коррумпированности гоминьдановской верхушки. В Америке хватало и тех, кто считал, что китайские коммунисты – скорее аграрные социалисты-реформаторы националистического толка, с которыми вполне можно иметь дело.

Усилиями посла Хёрли, организовавшего прямые переговоры Мао Цзэдуна и Чан Кайши, в октябре 1945 г. достигнуто соглашение между Гоминьданом и КПК, однако стороны практически сразу же начали его нарушать. В декабре 1945 г. Трумэн направил в Китай в качестве специального посланника одного из триумфаторов Второй мировой войны и будущего государственного секретаря генерала Джорджа Маршалла. Его миссия, в рамках которой он встречался в том числе с Мао, длилась до января 1947 г. и завершилась безрезультатно. Не помогло даже решение американцев приостановить поставки вооружений Гоминьдану, чтобы подтолкнуть Чан Кайши к переговорам с КПК[6].

Хотя Советскому Союзу идеологически были ближе китайские коммунисты, Сталин не торопился окончательно принимать их сторону. Во-первых, он не вполне доверял КПК и её амбициозному вождю Мао Цзэдуну, не без основания видя в них в первую очередь националистов, а уже потом марксистов. Во-вторых, Кремль вполне устраивало гоминьдановское правительство, с которым СССР в августе 1945 г. заключил договор о союзе и сопутствующие соглашения, в целом весьма выгодные для Москвы. Одно то, что летом 1945 г. Сталин провёл девять встреч с делегацией Гоминьдана, показывает: советский вождь видел в нём силу, которая будет долго править Китаем. Приход к власти другой политической группировки, даже если это была КПК, неминуемо поставил бы вопрос о статусе договорённостей, заключённых при Чан Кайши. Понравится ли, например, националистическим элементам в КПК наличие экстерриториальной советской военной базы в Порт-Артуре, равно как и окончательная легализация отчуждения от Китая Внешней Монголии?

В отличие от американцев, предпочитавших скорее сильный, чем слабый Китай, идеальным вариантом для Сталина был Китай номинально единый, но с ослабленным коалиционным правительством. Это позволило бы Кремлю играть на внутрикитайских противоречиях и выступать арбитром. Сталин наверняка был не прочь, чтобы ряд регионов Китая, такие как Синьцзян и Маньчжурия, имели полуавтономный статус, находясь в негласной сфере влияния СССР.

Если Соединённые Штаты материально поддерживали Гоминьдан, Советский Союз оказывал помощь КПК. Москва хотела, чтобы китайские коммунисты оставались в игре.

Советское руководство, как и американцы, понимало, что исход противостояния решат сами китайцы, а иностранное вмешательство в дела огромной страны будет иметь лишь второстепенное значение.

Главный вклад Москвы в дело китайских коммунистов заключался в том, что советские войска, оккупировавшие Маньчжурию с августа 1945 г. по май 1946 г., демонстрировали «дружественный нейтралитет». Это позволило отрядам КПК войти в Северо-Восточный Китай и закрепиться там раньше гоминьдановцев, образовав в сельских районах «Маньчжурскую революционную базу». Советский Союз передал войскам КПК значительную часть захваченных в Маньчжурии японских арсеналов. Впрочем, скорее всего, КПК победила бы в гражданской войне и без помощи Москвы[7].

Летом 1946 г. противостояние Гоминьдана и КПК переросло в полномасштабную войну. Поначалу перевес был на стороне Чан Кайши, однако затем гоминьдановцы начали терпеть поражения. Решающее значение имели три военные операции, проведённые коммунистами осенью и зимой 1948–1949 гг. в Северо-Восточном и Северном Китае. В результате наголову разбиты главные силы Гоминьдана и взят Пекин. Впрочем, с наскоку разгромить гоминьдановцев в их главном прибежище на Тайване Народно-освободительной армии Китая (НОАК) не удалось. Предпринятая в конце октября 1949 г. попытка захватить стратегически важный остров Цзиньмэнь в Тайваньском проливе, где укрепились чанкайшисты, закончилась фиаско. Хотя остров находится всего в нескольких километрах от материка, десант НОАК был уничтожен. Руководство КПК осознало, что морская высадка на Тайвань станет крайне рискованным предприятием[8].

Будучи реалистом, Сталин всегда действовал, учитывая «ситуацию на земле». Ни в 1945-м, ни в 1946-м, ни даже в 1947 г. исход противостояния в Китае не был ясен. В июне 1945 г. коммунисты контролировали лишь 10–20 процентов территории и ни одного крупного города. Сталин сделал ставку на КПК лишь в начале 1949 г., когда стало очевидно, что коммунисты берут верх. 30 января 1949 г. в деревню Сибайпо под Пекином, где тогда находилась резиденция Мао, прибыл личный посланник советского вождя Анастас Микоян.

Хотя официально альянс Москвы и Пекина был оформлен 14 февраля 1950 г. Договором о дружбе, союзе и взаимной помощи, не менее важной датой можно считать 30 июня 1949 года. В этот день Мао публикует программную статью «О демократической диктатуре народа», рассчитанную и на китайскую, и на внешнюю аудиторию. В ней лидер КПК впервые публично присягнул Сталину и выразил готовность следовать за СССР. Мао провозгласил лозунг «держаться одной стороны» – быть верным союзником Москвы в противостоянии империалистическому капиталистическому Западу. При этом он заявил о невозможности «третьего пути», то есть лавирования между СССР и США[9]. Мао объявил марксизм-ленинизм единственно верной «всеобщей истиной», которую китайцы «обрели благодаря русским», и призвал учиться у сталинского Советского Союза.

Одновременно с выходом статьи в Москву прибыла китайская делегация во главе с одним из высших руководителей КПК Лю Шаоци. Визит длился с конца июня по середину августа 1949 года. Лю имел несколько встреч со Сталиным и даже принял участие в заседании Политбюро ЦК ВКП(б), где обсуждались конкретные вопросы сотрудничества СССР и коммунистического Китая. Сталин дал принципиальное согласие на выделение кредита в 300 млн долларов.

Почему Мао Цзэдун, у которого ещё с 1930-х гг. сложились весьма непростые отношения с Москвой и лично со Сталиным, решил стать младшим союзником СССР? Короткий ответ: у него не было альтернативы. Новое коммунистическое правительство Китая могло попытаться установить дружественные отношения с США. Финансово-экономические и технологические ресурсы Америки намного превышали возможности Советского Союза. Исторически Соединённые Штаты выступали по отношению к Китаю наиболее дружественной – или наименее агрессивной – великой державой. В отличие от северного соседа – Российской империи/СССР – Америка, находившаяся за океаном, не несла потенциальную угрозу территориальной целостности Китая. У администраций Рузвельта и затем Трумэна был накоплен опыт контактов с КПК. Вплоть до начала Корейской войны в Вашингтоне не исключали возможность установления отношений с новой коммунистической властью.

Тем не менее сближение с Соединёнными Штатами было для Мао неприемлемым вариантом, поскольку идеологически КПК и США являлись антагонистами.

Несмотря на свой национализм, Мао не переставал быть пламенным коммунистом-марксистом. Уже одно это мешало установлению сколь-либо тесных связей с главной капиталистической державой мира. Условием налаживания отношений было бы присутствие в Китае американского капитала, равно как и американских миссионеров и западной пропаганды, что несло риски для власти КПК. Мао не забыл, что в 1948 г. президентом США едва не стал республиканец (Томас Дьюи), который поддерживал Чан Кайши и чью избирательную кампанию помогало финансировать «китайское (гоминьдановское) лобби». Даже если бы удалось договориться с Трумэном, следующий президент легко мог от всего отказаться.

Наконец, на фоне набиравшей обороты холодной войны, Вашингтон наверняка потребовал бы в качестве условия признания власти КПК над Китаем и оказания ему экономической помощи сворачивания связей с СССР. Кремль, в свою очередь, вряд ли простил бы китайским товарищам заигрывания с Америкой. В этом смысле Мао был прав, утверждая, что «сидеть между двух стульев нельзя». Руководство КПК выбрало СССР, хотя, вероятно, понимало, что «стул» будет жёстким. Для укрепления своей власти в разорённой стране, особенно в условиях сохранявшейся на Тайване и в некоторых других районах Китая угрозы со стороны недобитых чанкайшистов и прочих противников, КПК нуждалась в сильном союзнике, способном предоставить военную, финансовую и технологическую поддержку. СССР был на это способен.

Альянс с Советским Союзом имел свою цену. Мао должен был смирить гордость и признать верховенство Сталина, а внешнюю политику Пекина в существенной степени подчинить Москве. Но китайский лидер решил, что игра стоит свеч.

Сделав выбор, Мао сразу же начал разыгрывать роль верного ученика Сталина. Он и другие руководители КПК настаивали, чтобы Москва давала им «советы» и «руководящие указания» буквально по всем вопросам, поскольку «китайские коммунисты – слабые марксисты, делают много ошибок»[10]. Старательность, с которой Мао изображал преданного последователя советского лидера, отчасти была обусловлена недавним разрывом между СССР и титовской Югославией. Лидер КПК понимал, что этот эпизод травмировал хозяина Кремля. Надо было вести себя так, чтобы у Сталина не оставалось сомнений в преданности Китая.

У Москвы были не менее веские резоны стремиться к сближению с Пекином. Приобретение в качестве союзника крупнейшего государства Азии и самой многонаселённой страны мира значительно усиливало внешнеполитический ресурс и повышало престиж Кремля на международной арене. Страны «народной демократии» Восточной и Центральной Европы, особенно после отпадения Югославии, были скорее сателлитами и протекторатами. Китай же занял особое место – полноценного союзника, великой державы, почти соразмерной СССР. Это подчёркивалось в советской пропаганде, которая нередко использовала выражение «великий китайский народ» и эпитет «великое государство» по отношению к коммунистическому Китаю[11]. Выступая в марте 1950 г., Молотов заявил, что появление нового, союзного Москве Китая – главный итог Второй мировой войны[12]. Шедевром сталинской пропаганды советско-китайского союза стала написанная в 1949 г. композитором Вано Мурадели и поэтом Михаилом Вершининым песня «Москва – Пекин». Это, пожалуй, наиболее выдающееся музыкальное произведение всех времён и народов, посвящённое альянсу двух геополитических субъектов.

Русский с китайцем – братья навек.

Крепнет единство народов и рас.

Плечи расправил простой человек,

С песней шагает простой человек,

Сталин и Мао слушают вас[13].

Громадный, пылающий революционным антиимпериалистическим энтузиазмом Китай в качестве союзника давал Сталину возможность отыграться в Азии за неудачи в Европе и на Ближнем Востоке, где в конце 1940-х гг. Кремль потерпел ряд чувствительных поражений. Китай можно было использовать как таран, чтобы сокрушить позиции Запада на Востоке. Советские руководители говорили об этом практически открытым текстом. Вот, например, выдержка из выступления Маленкова: «С победой китайской демократии открылась новая страница в истории не только китайского народа, но и всех народов Азии, угнетаемых империалистами. Национально-освободительная борьба народов Азии, бассейна Тихого океана, всего колониального мира поднялась на новую, значительно более высокую ступень. Торжество китайской демократии означает серьёзное укрепление позиций мирового демократического антиимпериалистического лагеря, борющегося за прочный мир»[14].

Как руководитель партии и государства Сталин плотно занимался китайскими делами ещё с 1920-х годов. Среди глав ведущих держав Сталин, пожалуй, разбирался в Китае лучше всех. Будучи специалистом по национальному вопросу, «отец народов» отлично понимал феномен китайского национализма. Альянс СССР и КНР мог существовать только при условии внимательного отношения Москвы к молодому национализму Китая. Отсюда невиданное великодушие Сталина, когда тот заявил руководству КПК о «неравном» характере договора, заключённого между СССР и Китайской Республикой в августе 1945 г., и выразил намерение отказаться от односторонних привилегий, которые договор предоставлял Советскому Союзу на территории Китая[15].

Ещё одним условием прочности альянса Москвы и Пекина стало чуткое отношение к эго Мао Цзэдуна. Будучи состоявшимся «великим вождём», Сталин как никто другой проникал в психологию начинающего «великого кормчего». Сталин наверняка усвоил и урок Тито, который не получил от Москвы достаточного уважения и в итоге порвал с ней. Советский лидер делал всё, чтобы дать Мао признание, подобающее выдающемуся политическому лидеру, мыслителю-идеологу и правителю великой державы. Разумеется, сам Сталин оставался «отцом народов» и мировым вождём номер один. Но статус вождя номер два в советской пропаганде закрепился за Мао.

Мао умалял себя перед советским вождём и изъявлял готовность исполнять ценные указания «старшего брата». Сталин, наоборот, поднимал Мао до уровня почти равного себе и упорно отказывался отдавать распоряжения в адрес КПК.

Пекин, разумеется, не собирался отказываться от автономии в принятии решений. Но это не значило, что Мао мог легко игнорировать желания Кремля, когда таковые формулировались. И Москва, и Пекин были заинтересованы в альянсе, однако взаимозависимость не была симметричной. Мао нуждался в СССР больше. Время от времени Сталин высказывал просьбы и давал «советы», от которых Мао не мог уклониться. Наказ принять участие в Корейской войне стал самым существенным запросом Кремля к союзнику.

Корейская война имени Сталина

Ни Москва, ни Вашингтон изначально не были настроены на раздел Кореи хотя бы потому, что Корейский полуостров представлялся им сравнительно малоценным. Однако холодная война сделала Корею заложницей биполярной конфронтации. Свою роль сыграло и то, что корейское общество раздирало соперничество политических группировок и персоналий. Поляризация во многом обуславливалась политической культурой Кореи, для которой характерно «неумение и нежелание лидеров и их окружения подняться выше личных, клановых, групповых, местнических и прочих интересов ради общенациональных целей, что порождало дробление политических сил и непрестанную борьбу между ними с самыми тяжёлыми последствиями»[16].

В 1948 г. раскол оформился: появились два государства – КНДР и Республика Корея, каждое из которых претендовало на суверенитет над всем полуостровом.

Поначалу Кремль действовал в отношении Кореи осторожно и без особого интереса. В мае 1947 г. Сталин начертал такую резолюцию на депеше своих представителей в Пхеньяне: «Нам не стоит глубоко влезать в корейские дела»[17]. Москва неизменно отклоняла северокорейские просьбы о заключении двустороннего договора о дружбе и взаимопомощи, хотя СССР имел подобные договоры с Монголией и восточноевропейскими странами. Во время первого официального визита Ким Ир Сена в Москву в качестве главы северокорейского государства в марте 1949 г. вместо договора о взаимопомощи был подписан документ гораздо более низкого ранга – Соглашение об экономическом и культурном сотрудничестве.

СССР неоднократно отказывал руководству КНДР, когда оно просило согласовать силовой вариант объединения Кореи. Однако к началу 1950 г. позиция Москвы резко изменилась. 19 января 1950 г. Сталин получил от советского посла в Пхеньяне Штыкова депешу, в которой тот пересказывал свой разговор с Ким Ир Сеном, во время которого северокорейский вождь очень эмоционально упрашивал разрешить ему поход на юг. В ответной телеграмме Сталин дал добро на объединение Кореи военным путём: «Я понимаю недовольство тов. Ким Ир Сена, но он должен понять, что такое большое дело в отношении Южной Кореи, которое он хочет предпринять, нуждается в большой подготовке. Дело надо организовать так, чтобы не было слишком большого риска. Если он хочет побеседовать со мной по этому делу, то я буду готов принять его и побеседовать с ним…»[18]. 30 марта 1950 г. Ким Ир Сен и его первый заместитель Пак Хон Ён прибыли с секретным визитом в Москву, где пробыли почти месяц (до 25 апреля), проведя три встречи со Сталиным. Вероятно, именно тогда был выработан план вторжения на Юг.

После Москвы северокорейские руководители отправились в Пекин, где состоялись переговоры с Мао Цзэдуном. Эта поездка Ким Ир Сена была, по сути, организована Сталиным. Мао, как и ожидалось, согласился с советско-северокорейским планом[19]. Более того, он пообещал подстраховать северян на случай, если американцы попытаются помешать объединению Кореи[20].

Какими соображениями руководствовался Сталин, дав зелёный свет вторжению Корейской народной армии на Юг? К 1949 г. стало ясно: Советский Союз не может добиться значимых приобретений в Европе и на Ближнем Востоке, что отчасти стало результатом американской политики сдерживания. В этих ключевых регионах Москва перешла к обороне, сосредоточившись на консолидации советской сферы влияния в Восточной Европе. Зато довольно неожиданно для Кремля начали открываться перспективы в Азии, способные компенсировать неудачи на западном и южном направлениях. Переход материкового Китая под власть КПК стал крупнейшим, но не единственным событием, внушавшим оптимизм Москве. Ширилось национально-освободительное движение в Юго-Восточной Азии, где СССР сделал ставку на вьетнамских коммунистов во главе с Хо Ши Мином.

Корея, таким образом, была лишь одним из направлений наступательной стратегии Москвы в Азии. В случае успеха в Корее и Индокитае Москва становилась доминирующей силой в восточной части Евразии – от Владивостока до Ханоя, а в перспективе – до Сингапура и Джакарты. Уверенности Сталину придавало и то, что в августе 1949 г. Советский Союз успешно испытал атомную бомбу. В основе решения одобрить вторжение в Южную Корею лежало представление, что операция будет проведена исключительно северокорейскими силами в малозначимом для США районе. Если американцы всё же вмешаются, у Сталина имелось обещание Мао поддержать северян. Риск прямого советско-американского столкновения выглядел минимальным.

Ранним утром в воскресенье, 25 июня 1950 г., части северокорейской армии начали вторжение на Юг по всей линии 38-й параллели. Это застало Вашингтон врасплох. Однако вопреки ожиданиям Москвы, Пхеньяна и Пекина, руководство США практически без колебаний решило вмешаться. В течение нескольких дней были приняты резолюции Совета Безопасности ООН, дававшие право американцам и их союзникам воевать в Корее под ооновским флагом. СССР не смог заблокировать резолюции, поскольку бойкотировал заседания Совбеза в знак протеста против того, что место Китая в ООН занимает правительство Чан Кайши.

Решение Вашингтона вступить в войну на Корейском полуострове, принятое несмотря на то, что ещё совсем недавно Корея признавалась слишком малоценной для включения в «защитный периметр» США, мотивировалось прежде всего соображениями престижа. В администрации Трумэна возобладало мнение, что Корея становится «символом надёжности Америки как гаранта безопасности в мире». Если позволить Советскому Союзу и его ставленнику захватить Корейский полуостров, это неминуемо приведёт к коммунистической агрессии и в других районах[21]. Имело значение и то, что Республика Корея была создана при поддержке США и легитимирована через подконтрольные тогда Вашингтону механизмы ООН.

Беспрепятственный захват Юга Севером нанёс бы удар не только по престижу Соединённых Штатов, но и по ООН как институту, с помощью которого американцы намеревались построить и возглавить либеральный международный порядок.

«На первой стадии войны Сталин всем руководил лично: он принял решение, когда начать “освобождение”, он указывал корейцам, как воевать, отдавая распоряжения буквально по каждой их акции», – пишет Анатолий Торкунов, изучивший кремлёвские архивы[22]. То, что действиями вооружённых сил одного государства руководил лидер государства, даже не участвовавшего напрямую в этой войне, – случай уникальный в истории современных международных отношений. После вступления в войну КНР оперативное руководство фронтом в основном осуществлялось китайскими военачальниками, но главные военно-политические решения принимал по-прежнему Сталин[23].

В конце сентября – начале октября 1950 г. северяне начали терпеть поражения от коалиционных сил Командования ООН. 30 сентября 1950 г. Ким Ир Сен и Пак Хон Ён обратились к Сталину с отчаянной мольбой об экстренном военном вмешательстве[24]. Кремль изначально не собирался воевать за Корею, а вот китайскому руководству надо было определяться, будет ли оно выполнять данное Сталину обещание. В Пекине колебались. Китайских руководителей страшила перспектива военного конфликта с Америкой. 3 октября Мао направил Сталину послание, в котором фактически предлагал оставить Корею на произвол судьбы: «Мы первоначально планировали двинуть несколько добровольческих дивизий в Северную Корею для оказания помощи корейским товарищам… Однако, тщательно продумав, считаем теперь, что такого рода действия могут вызвать крайне серьёзные последствия…»[25].

Вопрос об участии в Корейской войне неоднократно обсуждался на заседаниях Политбюро ЦК КПК, ряд членов которого выступили против рискованной интервенции. В конце концов Мао всё же решил перейти Рубикон (Ялуцзян). Советский дипломат Ледовский, ссылаясь на своих китайских информаторов, так рассказывает о решающем эпизоде на заседании китайского Политбюро: «Мао Цзэдун нарушил наконец своё молчание, достал из лежавшей на столе папки телеграмму Сталина и, показывая её своим спорившим между собой коллегам, сказал: “Лао тоуэр (Старик – как в узком кругу руководители КПК обычно называли Сталина) пишет нам, что надо выступать”. Никто из участников совещания не отважился возразить»[26].

Именно необходимость доказать лояльность Сталину, сохранив и укрепив тем самым критически важный для Пекина союз, стала главной причиной вступления КНР в Корейскую войну. Опасения относительно появления у своих границ проамериканского режима и желание оказать братскую помощь корейским коммунистам были второстепенными мотивами.

Появление китайских войск вызвало второй за три месяца перелом в войне. После кровопролитных сражений на реке Чхончхонган (в западной части Северной Кореи) и в районе Чосинского водохранилища (на востоке) в конце ноября – начале декабря 1950 г. ооновские силы начали почти что в панике отступать на юг за 38-ю параллель.

К июню 1951 г. война зашла в позиционный тупик. Линия фронта застыла примерно вдоль 38-й параллели. Стороны конфликта поняли, что одолеть противника вряд ли получится. В июле между Командованием ООН (фактически – США) и представителями КНДР и Китайской добровольческой армии начались переговоры о перемирии. СССР в них официально не участвовал, но Сталин контролировал и направлял действия китайско-северокорейских переговорщиков.

Ужасающие людские потери, разрушения и угроза массового голода в стране привели к тому, что северокорейские лидеры, которые ещё недавно упрашивали Москву санкционировать поход на Юг, начали умолять старших товарищей немедленно прекратить войну. В Пекине тоже склонялись к тому, что боевые действия пора заканчивать. Но согласие Сталина начать переговоры о перемирии не означало, что он хотел скорейшего прекращения боевых действий. Напротив, в Кремле полагали, что переговоры и, следовательно, войну надо затягивать, поскольку она дестабилизирует внутреннюю ситуацию в США и наносит удар по глобальному влиянию Америки. В августе 1952 г. Сталин весьма откровенно изложил свою позицию Чжоу Эньлаю: «Эта война портит кровь американцам. Северокорейцы ничего не проиграли, кроме жертв, которые они понесли в этой войне… Нужна выдержка, терпение. Конечно, надо понимать корейцев – у них много жертв. Но им надо разъяснять, что это дело большое. Нужно иметь терпение, нужна большая выдержка. Война в Корее показала слабость американцев… Корейцам надо помогать и поддерживать их»[27].

В той же беседе Сталин уничижительно отозвался о готовности Соединённых Штатов к большим сухопутным войнам: «Американцы вообще не способны вести большую войну, особенно после корейской войны… Америка не может победить маленькую Корею… Они надеются на атомную бомбу, авиационные налёты. Но этим войну не выиграть. Нужна пехота, но пехоты у них мало, и она слаба. С маленькой Кореей воюют, а в США уже плачут»[28].

Скоропостижная смерть «отца народов» в марте 1953 г., несомненно, ускорила завершение Корейской войны. Однако на пути переговорного процесса возникло новое препятствие – южнокорейский президент Ли Сынман. В отличие от Ким Ир Сена, беспрекословно выполнявшего указания Москвы, Ли всегда был крайне трудным партнёром для Вашингтона. Когда весной-летом 1953 г. переговоры между китайско-северокорейской стороной и Командованием ООН достигли финальной фазы, Ли Сынман взялся активно срывать заключение соглашения. В обмен на обещание не торпедировать перемирие он получил от Вашингтона гарантии продолжения американской военной и финансовой помощи и заключения договора о взаимной обороне. Казус Ли Сынмана – яркий пример, как геополитический клиент может успешно манипулировать могущественным патроном.

Подписанное в июле 1953 г. Соглашение о перемирии по сей день остаётся основным документом, определяющим ситуацию на Корейском полуострове.

Конфликт в Корее – редкий случай, когда все участники войны оказались в политическом выигрыше. Сталина не смутило, что сценарий быстрого захвата Южной Кореи не осуществился. В запасе у «отца народов» был план «Б», предусматривавший вступление в войну Китая. Этот план сработал. Сталин не скрывал удовлетворения тем, что американская армия истекала кровью и ретировалась перед атаками китайских солдат. Англосаксы, не сумевшие справиться с китайцами и корейцами, утратили ореол непобедимости. В то же время Советский Союз не терял практически ничего. Даже военные поставки, которые шли Китаю и Северной Корее из СССР, осуществлялись преимущественно на условиях возвратных кредитов.

Корейская война стала вершиной стратегического гения Сталина.

Именно он был её самым важным действующим лицом. Он дал зелёный свет её началу, продумав основной (блицкриг) и резервный (затяжная война с участием США и КНР) сценарии. Он же не позволял конфликту закончиться, даже когда сами комбатанты (Северная Корея, Китай и ооновская коалиция) были готовы идти на мировую. Война в Корее показала, что Советский Союз в полной мере овладел имперским искусством ведения прокси-войн, что до того времени оставалось почти исключительной монополией англосаксов.

Корейская война стоила КНР сотен тысяч жизней молодых мужчин (среди которых был и сын Мао Цзэдуна). Китай понёс огромные финансовые потери, особенно тяжёлые для страны, истощённой предшествующими войнами. Однако у Мао были все основания чувствовать себя победителем. То, что китайская армия смогла успешно противостоять коалиции, возглавляемой сверхдержавой, резко повысило престиж КНР на глобальной арене, прежде всего в незападном мире[29]. Усилился авторитет КПК и лично Мао внутри страны. Корейская война способствовала военному и индустриально-технологическому усилению Китая. В обмен на отправку огромных контингентов китайских добровольцев (всего через Корею их прошло около двух миллионов) Москва предоставила Пекину режим максимального благоприятствования в приобретении самого современного советского оружия (реактивных самолётов, танков, артиллерии и т.д.), военных компетенций и промышленных технологий. Военно-техническое сотрудничество, налаженное между СССР и КНР в годы Корейской войны, позволило Китаю превратить преимущественно крестьянско-партизанскую НОАК в вооружённые силы современного типа и создать основу собственного военно-промышленного комплекса.

США тоже не считали себя проигравшими. Они вмешались в конфликт, чтобы предотвратить объединение полуострова под властью коммунистического Севера. Эта цель была достигнута. Впервые в своей истории Америка создала и возглавила обширную международную коалицию для проведения крупной военной операции. С точки зрения американского официоза, действия Соединённых Штатов в Корее доказали их готовность сражаться с коммунистической агрессией, а также укрепили позиции НАТО в Европе[30].

«Отечественная освободительная война» стала основополагающим мифом как для государственности КНДР, так и для культа личности её верховного правителя Ким Ир Сена. Аналогичный, консолидирующий и государствообразующий, эффект война имела для Республики Корея. В конце 1940-х гг. социально-политическая обстановка в Южной Корее была крайне неустойчивой. Некоторые южнокорейские историки даже характеризуют её как «революционную ситуацию»[31]. Избранный в мае 1950 г. новый состав парламента, Национальной ассамблеи, был настроен против Ли Сынмана и стремился ограничить его полномочия. Война стала для Ли подарком судьбы, позволившим максимально сконцентрировать власть, подавить оппонентов и получить финансовую и военную поддержку США. В более широком смысле Корейская война сыграла важную роль в формировании Республики Корея как модерного государства-нации[32]. Применительно и к КНДР, и к РК конфликт на Корейском полуострове стал подтверждением того, что войны зачастую благоприятствуют консолидации национальных государств.

Главным экономическим бенефициаром Корейской войны стала Япония. Она не принимала участия в военных действиях, но служила тыловой базой для американских войск в Корее. Это позволило Токио заработать немало денег.

Наконец, выгодоприобретателем стала Китайская Республика на Тайване. До начала Корейской войны администрация Трумэна фактически дистанцировалась от режима Чан Кайши, нашедшего убежище на острове. Вторжение КНДР в Южную Корею в одночасье всё изменило. Тайвань взят под защиту Седьмого флота США, а гоминьдановский режим начал в больших объёмах получать политико-дипломатическую, военную и экономическую поддержку Америки.

Заключение

Договорённости Сталина, Рузвельта, Трумэна и Чан Кайши, достигнутые в завершающий период Второй мировой войны (феврале – августе 1945 г.), определили государственные границы Северо-Восточной Азии практически в том виде, в каком мы их знаем сейчас. Монголия стала де-юре независимой. СССР получил новую границу с Японией. Сама Япония стала протекторатом США. Наконец, Корейский полуостров был разделён 38-й параллелью, хотя тогда мало кто предполагал, что эта граница станет постоянной.

Гражданская война в Китае 1946–1949 гг. привела к созданию КНР во главе с КПК и породила Тайвань как геополитический субъект. Другим следствием гражданской войны стало возникновение советско-китайского альянса, во многом представлявшего собой личную унию Сталина и Мао.

Корейская война 1950–1953 гг., которая не состоялась бы без предшествовавшего ей формирования оси Москва–Пекин, зацементировала 38-ю параллель в качестве границы между корейскими государствами. Кроме того, война буквально спасла Китайскую Республику на Тайване.

Все государства и политические режимы Северо-Восточной Азии, напрямую или косвенно вовлечённые в Корейскую войну, оказались в выигрыше.

Три указанные войны способствовали формированию политически гомогенных, а значит, более устойчивых государств в Северо-Восточной Азии. Американский протекторат над Японией поставил заслон коммунистическому влиянию, позволив создать в стране консервативно-либеральную политическую систему. Результатом китайской гражданской войны, наоборот, стало изгнание правоконсервативных сил из материкового Китая. Антикоммунисты нашли прибежище на Тайване, где они, в свою очередь, зачистили левых. Война на Корейском полуострове завершилась формированием двух антагонистичных, но внутренне политически унифицированных режимов. Как до начала войны, так и во время неё происходило массовое перемещение приверженцев правых взглядов с Севера на Юг, а левых – в обратном направлении. Войны выполнили функцию «сепараторов», отделив друг от друга группы, не способные жить вместе в одном государстве. В свою очередь, внутренне более стабильные политии повысили устойчивость региональной международной системы.

Объясняя результаты трёх войн для Северо-Восточной Азии, нельзя не учитывать географию региона. Одну его половину занимает северо-западный сектор Тихого океана, а другую – северо-восточная часть евразийского континента. Корейский полуостров воплощает собой континентально-морскую бинарность Северо-Восточной Азии. США были морской силой, которая в 1945–1953 гг. противостояла сухопутной мощи в лице Советского Союза, коммунистического Китая и Северной Кореи.

38-я параллель, видимо, не случайно стала линией, по которой в итоге стабилизировался фронт – в этой зоне векторы морской и сухопутной мощи уравновешивали друг друга. Корейская вой­на убедительно показала, что в Северо-Восточной Азии континентальная и океаническая сила стоят друг друга. Их взаимный баланс, который пока ещё сохраняется, остаётся одним из залогов стабильности в регионе.

То, что в Северо-Восточной Азии уже почти три четверти века нет горячих войн, не очень вяжется с реалистской теорией международных отношений. Она постулирует презумпцию большей стабильности биполярных систем, тогда как многополярным международным системам приписывает высокую степень конфликтности[33]. Структура Северо-Восточной Азии была биполярной не более десяти лет после завершения Корейской войны, когда СССР, КНР и КНДР ещё составляли более или менее единый блок, противостоящий США и их союзникам в регионе. После скандального советско-китайского раскола и почти одновременного с этим выхода Пхеньяна из-под контроля Москвы и Пекина, Северо-Восточная Азия превратилась в систему с тремя большими игроками (США, СССР, КНР), осложнённую наличием автономных акторов (прежде всего КНДР, но в какой-то степени также РК и Тайвань).

После завершения холодной войны и до настоящего времени структура региона принципиально не изменилась. Её точно нельзя назвать биполярной или бинарной. Вряд ли правомерны звучащие иногда утверждения, что к 2020-м гг. в Северо-Восточной Азии вновь сформировался блок Пекина, Москвы и Пхеньяна, соперничающий с США и их региональными союзниками (РК, Япония, Тайвань). Китай, Россия и Северная Корея реализуют самостоятельные стратегии. Да и младшие союзники Вашингтона, особенно Южная Корея, постепенно становятся более независимыми.

В своей многополярности Северо-Восточная Азия всё больше напоминает Ближний Восток, однако без присущей последнему постоянной конфликтности.

Вторая мировая война, гражданская война в Китае и Корейская война принесли неисчислимые жертвы и страдания. Но геополитически они оказались созидательной силой. Три военных конфликта, последовавших один за другим, выстроили и размежевали регион так, что получившаяся конструкция сохраняет прочность до сих пор. Благодаря событиям 1945–1953 гг. в Северо-Восточной Азии удалось достичь равновесного и устойчивого баланса сил, при котором войны становятся если не полностью невозможными, то во всяком случае гораздо менее вероятными. Вопрос, насколько хватит этого запаса прочности.

Автор: Артём Лукин, кандидат политических наук, профессор кафедры международных отношений Восточного института ДВФУ