Россия в глобальной политике

Автор не предполагает дать исчерпывающий ответ на вопрос о том, как эволюционируют подходы к понятию «стратегическая стабильность». Ниже представлены личные взгляды и соображения, в том числе относительно методов по её, стратегической стабильности, укреплению (и рискам её подрыва) на текущем этапе. Отдельный акцент сделан на последовательном расширении факторов, влияющих на стратегическую стабильность, а также на последствиях перехода к полицентричному миру.

Откуда есть пошла…

Словосочетание «стратегическая стабильность» (СС) зачастую выводится из разных источников, по причине чего наполняется совсем разным содержанием. Существуют как максимально узкие, так и крайне широкие толкования, и именно узкие («отсутствие стимулов к нанесению первого ядерного удара»[1]) представляются наиболее изящными. Примером расширенного толкования являются периодически звучащие высказывания руководства Министерства обороны Российской Федерации, которые включают в факторы СС не только сюжеты, связанные с угрозой массированного обмена ядерными ударами между великими державами, но и такие явления, как международный терроризм и противоборство в информационном пространстве[2].

Отдельно стоит упомянуть определение, приведённое в докладе об американском стратегическом положении 2023 г.: «Состояние, при котором политические отношения и военный баланс между государствами, представляющими друг для друга экзистенциальную угрозу, таковы, что они не видят ни острой необходимости, ни реальной возможности использовать военную силу для продвижения своих интересов за счёт другого государства»[3].

Кроме того, в последние годы при китайском участии появляются и «дополненные» формы СС: «глобальная стратегическая стабильность» российско-китайских заявлений[4] и «конструктивная стратегическая стабильность», предложенная Пекином как база для нового состояния отношений КНР и США[5]. В первом случае речь идёт об учёте более традиционных сюжетов, связанных в том числе с нераспространением оружия массового уничтожения и контролем над вооружениями. Во втором предлагается более широкая рамка, определяющая подходы к всеобъемлющему мирному сосуществованию двух сверхдержав. Любопытно, что нынешние власти в Вашингтоне, похоже, не имеют ни малейшего интереса к предметному обсуждению этих подходов.

В ходе первого срока Дональда Трампа понятие СС вообще исчезло из документов, речей и пресс-релизов и было заменено на некую «стратегическую безопасность»[6]. С российской стороны в тот период появился ещё более примечательный термин – «стратдела»[7]. Свои взгляды на СС есть и в Южной Азии, там это понятие также не сводится исключительно к ракетно-ядерной проблематике.

Главным препятствием при анализе вопросов в рассматриваемой области является попытка использовать понятия «стратегическая стабильность» и «международная безопасность» как синонимы. На взгляд автора, это столь же неверно, как, например, считать ядерное оружие инструментом, способным предотвращать любые вооружённые конфликты.

Уравнивание таких явлений, как «укрепление (подрыв) стратегической стабильности» и «укрепление (подрыв) ядерного сдерживания», также представляется вредным.

О стратегическом и о стабильном

Само слово «стратегический» в рассматриваемом контексте, вообще говоря, имеет (точнее, имело) чёткое договорно-правовое определение в контексте термина «стратегические наступательные вооружения» из соответствующих советско- и российско-американских договоров в сфере контроля над вооружениями. И связано оно было с возможностью тех или иных средств доставки ядерного оружия наносить удары по территории противника, привязываясь к кратчайшему на тот момент расстоянию между северо-востоком континентальных США и северо-западом СССР в 5500 км[8]. Такое расстояние вряд ли актуально для других групп стран, между которыми может (или не может) быть достигнуто либо сохранено состояние стратегической стабильности.

СС не эквивалентна ядерному паритету, тем более что, например, между Советским Союзом и Соединёнными Штатами такой паритет был достигнут несколько раньше, чем состояние СС. Одновременно продолжалась гонка вооружений и случались кризисы, в том числе с потенциалом перехода в прямую вооружённую конфронтацию.

Помимо стабильности стратегической как минимум в американской традиции существуют понятия стабильности гонки вооружений (arms race stability) и кризисной стабильности (crisis stability), которые в какой-то мере даже более актуальны для сегодняшнего дня.

В части кризисной стабильности стороны, несмотря на, например, постоянно растущий уровень противостояния (пусть и опосредованного) между Россией и НАТО в ходе украинского конфликта, не готовы переходить к прямому вооружённому столкновению (во многом благодаря работающему ядерному сдерживанию). Вспышки конфронтации между Индией и Пакистаном в последние годы, будучи весьма ожесточёнными, также не привели к крупномасштабному конфликту.

В сфере же гонки вооружений ситуация складывается крайне нестабильная, усугубляемая отсутствием количественных ограничений и мер взаимной транспарентности. На стратегическом уровне заметно, что лицам, принимающим решения, легко «продают» угрозы, причём не всегда реальные, и это ведёт к созданию фундамента, определяющего ландшафт стратегических вооружений на десятилетия вперёд. Жизненный цикл таких систем вооружения от начала поисковых исследований до вывода из эксплуатации занимает многие десятилетия. Так, некоторые решения, принятые в России по части перспективных средств доставки ядерного оружия в начале – середине 2000-х гг. («Авангард», «Посейдон», «Буревестник», «Сармат»), появились «в железе» к середине 2020-х годов. Решения, принимаемые сегодня, материализуются к середине XXI века. В США программы перспективных тяжёлого бомбардировщика B-21 «Рейдер», межконтинентальной баллистической ракеты «Сентинел», стратегической крылатой ракеты «ЛРСО» и атомной подводной лодки с баллистическими ракетами «Колумбия», запущенные в 2010-е гг. (в качестве «размена» на сокращения ДСНВ 2010 г.), покажут значимые результаты в 2030-е годы. Инициированная в ходе прошлой администрации Дональда Трампа программа возвращения в американский арсенал крылатых ракет морского базирования в ядерном оснащении также продолжается уже без малого десять лет и всё ещё далека от материализации, при этом уже сегодня даёт дестабилизирующий эффект. 

Последствия озабоченности КНР активными западными рассуждениями об уязвимости ограниченного китайского ядерного арсенала в «нулевых» и «десятых» мы наблюдаем уже сегодня, укрепление этого арсенала и изменения в китайской риторике заметны невооружённым взглядом. Особенно странно видеть удивление отдельных экспертов и политиков такому развитию событий.

Зачем оно вообще нужно?

Предположим, понятие СС можно было бы полностью исключить из анализа текущих военно-политических и военно-технических процессов, достаточно размышлений вокруг ядерного (стратегического либо «интегрированного») сдерживания. Однако, по мнению автора, тогда появляется риск упустить дестабилизирующие последствия действий, которые, как считается, это самое сдерживание укрепляют. Даже если считать СС аналитическим конструктом, он позволяет (а то и заставляет) задуматься над влиянием тех или иных действий и противодействий в ответ. Непринципиально, как это противодействие будет оцениваться и прогнозироваться – с помощью теории игр или, условно, термодинамических подходов. Главное – помнить, что в эту игру вступает несколько игроков и сразу на нескольких полях.

Особую озабоченность вызывают смелые рассуждения (как на Западе, так и на Востоке) о необходимости, например, наращивать контрсиловой потенциал, то есть средства нанесения так называемых глубоких высокоточных ударов, ставящих под угрозу стратегические системы вероятного противника. В прошлую холодную войну в какой-то момент удалось осознать, что это только стимулирует вероятного противника переходить к доктринам упреждающих ударов и наращивать качественные и количественные характеристики собственного арсенала. Сегодня подобные тенденции мы наблюдаем в ходе конфликта вокруг Ирана в 2025–2026 гг., да и некоторые доктринальные новации в российских подходах к ядерному сдерживанию явным образом отражают соответствующие озабоченности.

Так, действующая редакция Основ государственной политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания прямо предусматривает возможность перехода к применению ядерного оружия в ответ на информацию о пуске баллистических ракет (в любом оснащении) либо массированном старте средств воздушно-космического нападения. К той же категории относится и следующее положение: «наличие у потенциального противника и развёртывание им систем и средств противоракетной обороны, крылатых и баллистических ракет средней и меньшей дальности, высокоточного неядерного и гиперзвукового оружия, ударных беспилотных аппаратов различного базирования, оружия направленной энергии, которые могут быть применены против Российской Федерации» рассматривается в качестве одной из основных военных опасностей, для нейтрализации которых применяется ядерное сдерживание. Аналогично в Китае явным образом укрепляют ядерный арсенал и открыто рассуждают о «козырных картах»[9] в ответ на некогда популярные рассуждения о его, арсенала, уязвимостях.

Самое время упомянуть ещё одно прелюбопытное понятие из глоссария стратегического сообщества: «парадокс стабильности-нестабильности»[10]. Традиционно такое явление понимается следующим образом. При наличии устойчивого ядерного сдерживания и той самой СС (оба явления обеспечиваются наличием надёжного потенциала ответного ядерного удара, то есть как соответствующими средствами доставки, так и системами боевого управления) между великими державами последние, избегая прямой конфронтации, всячески портят друг другу жизнь (или хотя бы аппетит), действуя, как сейчас принято говорить, в серой зоне.

Прибегая к бытовым аналогиям, пинают друг друга ногами под столом, сохраняя внешние приличия. Однако в последнее время встречается мнение, что активность в серой зоне разрослась до неприличных (и опасных) размеров.

И хорошо бы указанный выше парадокс перевернуть – то есть буквально подорвать стабильность, чтобы вероятный противник опасался за свою возможность ответного ядерного удара и не рисковал вести противоборство в других областях.

Последствия такой, казалось бы, исключительно концептуальной новации могут стать неуправляемыми. На основе только предположений о возможности достаточно запугать контрагента предлагается фактически выбросить на свалку истории достижения, позволившие закончить прошлую холодную войну без перехода в горячую фазу. Практика показывает, что контрагент пугается редко и скорее будет стремиться устранить источник страха. Этим путём легко дойти до катастрофических последствий без оглядки на наличие и высоту ступенек и порогов на лестнице эскалации.

А предпосылки и инструменты для подобной «смены вех» постепенно возникают не только у ядерных сверхдержав. Это появление и всё более совершенного и доступного ракетного оружия, и дронов, и разведывательных и управляющих систем с элементами искусственного интеллекта, и космической инфраструктуры, и интегрированных систем ПВО/ПРО.

Стратегическая химеризация

Стратегическую стабильность в современном дискурсе можно назвать своего рода химерой, это понятие включает в себя и научные, и политические, и военные, и технические, и даже правовые элементы. И элементы эти зачастую совершенно не согласованы. Вместе с тем СС имеет ценность в качестве аналитического инструмента, «шаблона» или «эталона», относительно которого можно оценивать изменение военно-стратегического баланса между странами, а также возможные последствия некоторых действий и инициатив в стратегической сфере.

Отдельный огромный вопрос заключается в том, как работает (если работает) СС для многополярного мира. Многополярный мир, без сомнения, не является более стабильным и безопасным по сравнению с биполярным или однополярным (которые тоже далеки от идеала).

Напротив, укрепление международной безопасности при наличии большего числа акторов со сравнимым потенциалом требует значительно больших усилий и искусства дипломатии (равно как и военного искусства).

Автор этих строк всю свою околонаучную жизнь размышляет помимо прочего о многополярной стратегической стабильности, но так и не придумал ничего более дееспособного с концептуальной точки зрения, чем двухуровневая модель, сочетающая в себе взаимодействие в двустороннем формате и состояние системы в целом. В какой-то мере это напоминает методику транспортного планирования, когда общий транспортный мастер-план базируется на моделировании отдельных объектов и транспортных узлов.

Таким образом, для многополярного (или полицентричного) мира СС может быть описана (но, вероятно, не измерена) в качестве своего рода «результирующей» множества двусторонних взаимодействий. Данная модель условная и нестрогая, однако в перспективе способна помочь найти решения как минимум для отдельных дестабилизирующих сюжетов.

Например, попытка найти такую равнодействующую в «больших» и «малых» треугольниках взаимного ядерного сдерживания Россия – США – Китай и Китай – Индия – Пакистан может способствовать заблаговременному выявлению дестабилизирующих тенденций и предотвращению или хотя бы снижению темпа возможных эскалаций. Впрочем, это тема для отдельных и значительно более глубоких исследований. Подчеркнём только, что «треугольники» также не являются замкнутыми системами – можно отметить и российско-индийское военно-техническое сотрудничество, и опасения США относительно пакистанской ракетной программы.

При этом подчеркнём: по мнению автора, СС носит бинарный характер – она либо есть, либо её нет, и страны пытаются её восстановить или «закопать».

Контролируемая деэскалация

Крайне сложный вопрос – о роли и месте контроля над вооружениями и вообще международного взаимодействия в части обеспечения стратстабильности. СС является фундаментом, логической основой, на которой выстраивалась архитектура советско- и российско-американских договоров и соглашений в сфере ограничения и сокращения стратегических вооружений. На определённых этапах оценки тех или иных систем как стабилизирующих либо дестабилизирующих менялись – это касается и тяжёлых МБР с разделяющимися головными частями, и крылатых ракет воздушного базирования, и гиперзвуковых планирующих крылатых блоков. Эти изменения не следует сводить исключительно к тезисам в духе «все наши вооружения – стабилизирующие, все ваши – дестабилизирующие», пусть они порой и отражают реальность весьма точно.

Выработать общее понимание «что такое хорошо и что такое плохо» в сфере СС, скорее всего, не получится. Но ценность диалога в сфере СС, в том числе многостороннего, заключается в возможности чуть лучше понять логику контрагента. В полной мере это касается и ядерной «пятёрки», и более широких форматов взаимодействия. Конечно, собрать общий глоссарий для этого – исчезающе малое достижение, тем более в условиях существования нарративов в духе «стратегического (!) поражения России». И всё же формальные каналы для обсуждения СС крайне важны.

Для долгосрочного мирного сосуществования в столь сложной мировой системе недостаточно понимать «настоящие красные линии» контрагентов и избегать их пересечения. Требуются юридически обязывающие ограничения, определяющие, что и с чем можно делать в стратегической сфере.

Такие ограничения могут касаться и стратегических арсеналов, и географии учений, и развёртывания соответствующих сил и средств. А их обеспечение предполагает в том числе реальные меры взаимной транспарентности. На сегодняшний день продолжает действовать несколько режимов уведомлений о пусках ракет большой дальности, что само по себе неплохо, но крайне мало. Как указано выше, количество дестабилизирующих факторов растёт, и в условиях разгорающейся гонки вооружений, в том числе стратегических, тенденции будут только усиливаться.

Стратегическое сообщество обязано найти способ помочь своим государствам укрепить собственную стратегическую безопасность без подрыва безопасности окружающих, и здесь понятие «стратегическая стабильность» во многом перекликается с красивой, пусть и несколько избитой, формулой «равной и неделимой безопасности», оставаясь при этом более строгим и – не побоимся этого заявления – измеримым явлением[11].

Автор: Дмитрий Стефанович, научный сотрудник Центра международной безопасности Национального исследовательского института мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН (ИМЭМО РАН)