Военные действия всегда сопровождаются формированием массовых образов. Событие на поле боя становится политическим фактом после его публичной интерпретации как акта возмездия, самообороны, контртеррористической операции, противодействия агрессии, освобождения, принуждения к миру и пр. Современные конфликты продолжают эту традицию, но отличаются масштабом и скоростью цифровой фиксации.
Видео очевидцев, спутниковые снимки, сообщения родственников, официальные сводки и утечки появляются прежде, чем государство успевает определить, какие материалы следует распространять, а какие – ограничивать. Поэтому усилия государственных и негосударственных акторов направлены уже не только на отбор сведений, но и на включение многочисленных цифровых следов в относительно целостное повествование о войне.
Информационное сопровождение военных действий не сводится к пропаганде, под которой здесь понимается целенаправленное формирование установок в интересах одной из сторон конфликта. Это более широкий процесс производства, отбора, ограничения и публичного оспаривания сведений о войне, в котором наряду с государственными структурами участвуют независимые медиа и негосударственные акторы. К его формам относятся официальные заявления, армейские брифинги, цензурные ограничения, журналистские материалы, блоги и каналы, дипломатическая коммуникация и работа с зарубежными аудиториями. Совокупность этих практик определяет, чья боль будет персонализирована, а чья останется частью безликой статистики; какие разрушения будут представлены как военная необходимость, а какие – как преступление; где проходит граница между допустимым применением силы и политически неприемлемым насилием[1].
Авторы предполагают, что устойчивость военного нарратива определяется не уровнем медиаконтроля как таковым, а способностью государственных институтов и участников медиакоммуникации согласовывать предлагаемую государству моральную роль с последствиями применения силы и нормами, признаваемыми внутренними и внешними аудиториями. Централизованная организация коммуникации облегчает распространение единой интерпретации, но затрудняет её корректировку при появлении свидетельств, противоречащих ей.
Историческая традиция в данной модели понимается как механизм отбора, сохранения и передачи социально значимого знания, на основе которого формируются представления о государстве, источниках угрозы и допустимых пределах насилия. Она определяет, какой субъект вправе говорить от имени общества, какую роль государство приписывает себе в конфликте и какие свидетельства аудитория считает правдоподобными. Поэтому российская коммуникация тяготеет к роли вынужденно обороняющейся державы; американская – к спору о полномочиях государства-гаранта; китайская – к восстановлению суверенного порядка; израильская – к предотвращению повторной катастрофы; украинская – к соединению образов жертвы агрессии и защитника демократического мира[2].
Метод исследования – сравнительный анализ пяти кейсов. Его цель состоит в выявлении устойчивых способов, посредством которых государства связывают применение силы с представлениями о моральной правоте, которые соотносились бы с ожиданиями внутренних и внешних аудиторий. Сопоставление проводится по четырём критериям: ведущая моральная роль, институциональная организация коммуникации, способы персонализации насилия и ключевые риски утраты доверия. Теоретическую основу исследования образуют работы по сравнительному анализу медиасистем, медиатизации войны и военной пропаганды, в том числе исследования Роберта Энтмана, Дэниеля Халлина и Паоло Манчини, Эндрю Хоскинса и Бена О’Лафлина, Анны Морелли и Наталии Руткевич[3]. Эмпирический материал включает доктринальные документы, официальные заявления, публикации международных СМИ и результаты исследований цифровых платформ, отобранные отдельно для каждого кейса[4]. Выводы относятся к публичным моделям коммуникации, а не к оценке правомерности или фактического хода рассматриваемых войн.
Россия: моральная оборона и дефицит видимого возмездия
Российская модель строится вокруг идеи морально обоснованной обороны. В её центре образ страны, которая не начинает войну, а вынужденно отвечает; не завоёвывает, а восстанавливает безопасность и историческую справедливость. Эта формула связана с несколькими слоями исторического опыта. Имперская практика собирания и удержания периферии приучила политический центр описывать расширение контроля как прекращение смуты и защиту населения. Память о Великой Отечественной войне закрепила моральное превосходство обороняющейся стороны, а опыт холодной войны – представление о долговременном враждебном окружении. В медиакоммуникации эти традиции образуют устойчивую причинную связь. Угроза представляется внешней и нарастающей, государство выступает главным толкователем её масштаба, а применение силы объясняется как вынужденный ответ, предпринятый после длительного накопления угроз и исчерпания несиловых средств. Поэтому официальный язык предпочитает категории защиты, освобождения и исторической правды и осторожно обращается с образами наступательного насилия, способными разрушить выбранную роль.
После 2014 г. и особенно после 2022 г. пространство допустимых интерпретаций в России резко сузилось. Законы о дискредитации армии и распространении недостоверной информации установили для журналистов и граждан рамки, нарушение которых влечёт правовые последствия. Не адаптировавшиеся к новым условиям медиа вытеснены. В 2025 г. пресс-секретарь президента Дмитрий Песков прямо назвал цензуру военного времени оправданной, поскольку Россия находится «в состоянии войны» в информационном пространстве. Это высказывание выражает принцип подчинения публичной коммуникации логике защиты государства[5].
Особенность российской коммуникации состоит в том, что государство демонстрирует собственную уязвимость, но осторожно визуализирует результаты своих успешных действий. Когда Украина наносит удары по территории России, официальные медиа пишут о разрушениях и погибших. Такой материал подтверждает роль жертвы и усиливает запрос на укрепление безопасности. Однако российские удары по украинским объектам чаще освещаются сухим формальным языком: поражены предприятия ВПК, энергетика, склады, пункты управления и пр. Сведения о погибших и пострадавших на украинской стороне почти не сообщаются – это типичный приём деперсонализации противника[6]. Такая информация уходит либо в украинские медиа, либо в неофициальные российские каналы.
Государство не желает превращать военные мероприятия в ежедневное шоу, так как стремится сохранить оборонительный моральный образ, не поднимать ожидания эскалации и не давать противнику материал для обвинений. Но часть лояльной и особенно радикально-патриотической публики запрашивает не абстрактную правоту, а подтверждение силы. Она видит свою боль, но не всегда видит цену, которую платит противник.
Этот разрыв частично компенсируют неофициальные каналы и блоги на различных цифровых платформах. Именно здесь распространяется значительная часть материалов, непосредственно связанных с военными действиями, таких как карты, сообщения с фронта, фотографии и видеозаписи ответных ударов. Исследования цифровой среды российско-украинского конфликта показывают, что мессенджеры стали не просто каналом передачи сообщений, а самостоятельной информационной экосистемой военного времени. Государство долгое время игнорировало эту среду, ограничивало её или пыталось использовать, поскольку она способна поддерживать общественную мобилизацию. Однако полная интеграция мессенджеров в официальный контур потребовала бы изменения действующей модели – к примеру, повышения публичного статуса конфликта и признания за радикальными комментаторами права оценивать достаточность государственных усилий[7].
Из указанных особенностей проистекают сильные и слабые стороны российской модели. Её преимущество – способность долго удерживать лояльное большинство в морально комфортной среде. Основной недостаток заключается в разрыве между фактическим масштабом военных действий и языком ограниченной оборонительной операции. Скептики видят несоответствие между миролюбивой риторикой и масштабом разрушений. Радикальные сторонники усматривают другое несоответствие – между масштабом угрозы и недостаточной публичной демонстрацией ответа. В результате официальные источники сохраняют умеренную риторику, тогда как более жёсткие оценки и требования сосредоточиваются в сетевой среде; взаимодействие этих двух контуров становится важной особенностью российской коммуникационной модели[8].
США: война как спор институтов
Особенность американской модели помимо смыслового наполнения заключается в условиях и технологиях её конструирования. Белый дом и Пентагон обычно описывают применение силы как защиту союзников, свободы судоходства, нераспространения ОМП, прав человека или мирового порядка. Но этот нарратив почти сразу становится объектом критики. Конгресс, суды, пресса, чиновники, общественные движения – разнообразные политические субъекты регулярно ставят под сомнение реальность угрозы, законность действий администрации, ожидаемую цену операции и пр.
Американская модель формировалась на пересечении двух исторических традиций. Первая восходит к конституционному недоверию по поводу концентрации власти и закрепляет право Конгресса, суда, прессы и гражданского общества оспаривать решения исполнительной власти. Вторая сложилась вместе с представлением об исключительной ответственности Соединённых Штатов за поддержание международного порядка и особенно усилилась после Второй мировой войны. Отсюда возникает двойственная медиалогика. Администрация переводит применение силы на универсальный язык свободы, безопасности и правил, тогда как её оппоненты проверяют заявленные цели через законность процедуры, достоверность угрозы и цену войны. Опыт Вьетнама, Уотергейта, Ирака и Афганистана не отменил мессианского компонента американской коммуникации, но сделал институциональное сомнение её частью. Поэтому американский нарратив редко остаётся единым. Его легитимность устанавливается через публичный спор, а не только через централизованное повторение официальной позиции[9].
Война США с Ираном в 2026 г. стала показательным примером столкновения этих традиций. После того как обе палаты Конгресса потребовали прекращения военных действий, американские удары в районе Ормузского пролива продолжились. В публичной дискуссии вновь сошлись вопросы о пределах президентских полномочий, статусе перемирия, цене операции и риске расширения ближневосточного конфликта. Этот пример демонстрирует, что институциональное оспаривание военной политики не обязательно немедленно ограничивает применение силы, но создаёт конкурирующие рамки его легитимации[10].
Таким образом, американская модель конструирования роли остаётся полицентричной и действует в условиях конкуренции моральных обоснований. Администрация стремится представить конфликт как необходимый и отвечающий национальным интересам, тогда как оппозиция, часть прессы и общественные организации ставят под сомнение обоснованность заявленных целей, законность принятых решений и допустимость военных издержек.
Одновременно обострение политической конкуренции способно ослабить единство коммуникации и затруднить общественную мобилизацию.
Китай: нарратив суверенитета и избегание конфликта
Китайская модель отличается прежде всего тем, что информационная подготовка начинается задолго до возможного применения силы. Её основная задача – заранее закрепить понятийные рамки будущего конфликта. В официальных документах Тайвань определяется как часть Китая, а применение силы – как крайняя мера против сепаратизма и внешнего вмешательства, направленная на достижение воссоединения. Позиционный документ по Южно-Китайскому морю, в свою очередь, выводит суверенитет над островами и прилегающие права из длительного исторического процесса, поэтому строительство инфраструктуры и действия береговой охраны описываются Пекином как защита территории и морских прав, а не как внешняя экспансия[11].
Социокультурный фундамент китайской модели информационного сопровождения войны образует память о «веке унижений», японской агрессии, гражданской войне и революционной победе КПК. Этот исторический ряд связывает внешнее вмешательство с распадом государства, а восстановление суверенитета – с преодолением слабости. Поэтому суверенитет в китайском политическом языке выступает не одним из внешнеполитических интересов, а условием исторической нормальности. Партийно-государственная традиция добавляет к этому представление о медиа как об инструменте политического воспитания. Их задача состоит не столько в отражении общественных настроений, сколько в формировании правильного понимания ситуации.
Поскольку главной опасностью считается утрата способности самостоятельно определять внутренний порядок, государство заранее закрепляет допустимый словарь конфликта и повторяет его до наступления кризиса. Цензура, ответственность платформ и кампании «позитивной энергии» поддерживают не только текущую дисциплину, но и исторический сюжет о партии как о силе, вернувшей стране субъектность[12].
Продвижение моральной роли Китая опирается, в частности, на концепцию «трёх войн», развиваемую в стратегической мысли НОАК. Она объединяет психологическое воздействие, борьбу за общественное мнение и правовое обоснование действий. В этой логике достижение политических целей связывается не только с прямым силовым воздействием, но и с управлением восприятием, давлением на волю противника и созданием правовой аргументации. Поэтому китайская коммуникация отличается устойчивостью формул и сравнительно редкой импровизацией. Повторение призвано закрепить официальный лексикон как привычный язык внешней политики[13].
Сильная сторона китайской модели – стратегическая последовательность. Пекин годами готовит общество к тому, какие слова будут допустимы в момент кризиса. Слабость – дефицит доверия за пределами контролируемой среды. Чем монолитнее государственная линия, тем больше исходно нелояльная аудитория воспринимает её не как естественный нарратив, а как инструкцию.
Израиль: безопасность, «хасбара»[14] и предел морального кредита
Израильская модель строится вокруг идеи постоянной экзистенциальной угрозы. Холокост закрепил в израильской политической культуре образ еврейского народа, который при утрате способности к самообороне вновь может стать коллективной жертвой, а войны 1948, 1967 и 1973 гг., терроризм, интифады и ракетные атаки придали этой памяти форму повторяющегося опыта. Тесная связь армии и общества переводит историческую травму из сферы церемониальной памяти в повседневную коммуникацию. Угроза воспринимается не как удалённый внешнеполитический риск, а как возможный опыт собственной семьи. Отсюда вытекает предпочтение превентивных действий, направленных на устранение угрозы до того, как станут ясны её действительные масштабы и возможные последствия. Одновременно зависимость от внешней поддержки требует постоянного перевода такого локального опыта на понятный союзникам универсальный язык самообороны, антитеррора и гуманитарного права. Поэтому израильская медиамодель работает сразу в двух форматах. Внутри страны она мобилизует память о недопустимости уязвимости, а вовне доказывает правомерность и моральную оправданность действий.
В силу ограниченности собственных ресурсов Израиль постоянно нуждается во внешней поддержке. «Хасбара» представляет собой не только рекламную технику, но и укоренившуюся практику публичной дипломатии, обращённую к западным правительствам, диаспоре, международным СМИ, арабоязычным странам и критикам Израиля. Важную роль играет пресс-служба армии, представляющая военные действия как самооборону, направленную на защиту населения и уничтожение террористической инфраструктуры. После нападения 7 октября 2023 г. образ жертвы обладал чрезвычайной убедительностью. Однако по мере роста разрушений в Газе визуальные свидетельства последствий войны ослабляли доверие внешней аудитории к израильскому нарративу. Быстрое распространение этих материалов через региональные СМИ и цифровые платформы усиливало расхождение между официальными заявлениями и визуальной картиной разрушений и жертв. В результате официальные заявления о точечных ударах всё заметнее расходились с наблюдаемыми последствиями, несмотря на утверждения израильской стороны о том, что целями оставались боевики и объекты военной инфраструктуры[15]. На фоне опасений судебного преследования военнослужащих за рубежом армия ужесточила правила их представления в медиа, ограничив раскрытие полных имён и лиц военнослужащих в звании полковника и ниже[16].
Израильская коммуникация активно использует спикеров в цифровой среде. Один из наиболее известных примеров – Авихай Адраи, арабоязычный представитель израильской армии, чьи страницы в социальных сетях стали инструментом предупреждения и психологического воздействия в Газе и Ливане. Предупреждение выполняет несколько функций. Оно может способствовать снижению гражданских потерь, документирует соблюдение процедур, оказывает давление и демонстрирует миру, что Израиль заранее уведомлял население. Однако для людей, у которых нет безопасного места для эвакуации, такое сообщение может восприниматься не как предупреждение, а как приговор. Исследования западного освещения войны в Газе фиксируют различия в персонализации жертв. Израильтяне чаще представлены как отдельные люди, а палестинцы – как коллективная категория. В цифровую эпоху эта асимметрия постоянно оспаривается изображениями с места событий[17].
Преимущество израильской модели состоит в технологической современности и способности формулировать моральный сюжет на понятном западной аудитории языке безопасности и борьбы с терроризмом. Ограничение связано как с содержанием избранной роли, так и со способами её распространения. Экзистенциальное восприятие угрозы расширяет для рядовых израильтян границы допустимого применения силы, но длительное расхождение между официальным языком и визуальными свидетельствами разрушений ослабляет убедительность этого языка за рубежом. Исчерпание морального кредита при отсутствии политической перспективы повышает риск сокращения внешней поддержки, которая сама рассматривается Израилем как условие безопасности.
Украина: дозированный оптимизм и проблема усталости
В основе украинской модели лежит визуализация страданий и поддержание мобилизационного оптимизма, связанного с завышенными ожиданиями. Материалы о последствиях военных действий одновременно служат средством консолидации общества и способом обоснования запросов на оружие, иную поддержку и санкции против России. Сочетание роли жертвы агрессии и защитника демократического мира получило значительный отклик в западных государствах, от поддержки которых зависит устойчивость Украины.
Украинская модель сформировалась на пересечении постсоветского медиаплюрализма, памяти о советском прошлом и опыта массовой политической мобилизации 2004 и 2013–2014 годов. Конкуренция олигархических медиа препятствовала созданию единого центра интерпретации, но выработала привычку к множественности ораторов. Майданы и волонтёрское движение закрепили представление о политической легитимности, возникающей снизу – через личное свидетельство, горизонтальную координацию и публичное участие. Поэтому после 2022 г. государственный нарратив распространялся не только через официальные институты, но и через журналистов, блогеров-волонтёров, OSINT-аналитиков, местные власти, ИТ-сектор и диаспору. Историческая память о якобы подчинении Москве придала децентрализованной сети общий смысл, позволив представить войну одновременно как борьбу за существование государства и как продолжение демократического самоопределения. После 2022 г. к децентрализованной сети добавилось два централизующих механизма: телемарафон «Единые новости» и публичная коммуникация Владимира Зеленского.
Телемарафон, объединивший эфир крупнейших телеканалов, первоначально синхронизировал сообщения и поддерживал мобилизационную повестку; позднее однообразие содержания, ограниченность альтернативных точек зрения и зависимость от государственной повестки стали предметом критики. Регулярные видеообращения Зеленского, напротив, сохраняли форму личного свидетельства[18]. Он выступал не столько дистанцированным главой аппарата, сколько главным свидетелем сопротивления. Однако та же историческая основа порождает противоречие. Необходимая в условиях военного конфликта централизация коммуникации вступает в противоречие с традицией медиаконкуренции и гражданской самоорганизации, на которой первоначально строилась убедительность украинского нарратива.
По мере затягивания военных действий ролевая модель стала обнаруживать ограничения. Мобилизационный оптимизм при отсутствии устойчивого и значимого военного результата постепенно сменяется разочарованием, а накопление усталости превращает децентрализованную медиасреду в источник критики командования и пессимистических оценок. Персонализация также создаёт риски, когда популярность ключевых фигур снижается на фоне политических и коррупционных скандалов. Одновременно государство усиливает контроль над публичной дискуссией. Ограничения на обнародование сведений о работе ПВО и потерях, а также координация сообщений о фронтовой динамике создают жёсткие информационные рамки, отчасти обусловленные военной безопасностью, но при этом сужающие медиаплюрализм. В докладе за 2024 г. Европейская комиссия рекомендовала Украине восстановить разнообразие и независимость медиасреды, что стало значимым сигналом для страны – кандидата на вступление в ЕС[19].
К пятому году военного конфликта украинская модель продемонстрировала и мобилизационный потенциал, и структурные пределы. Опора на индивидуальную харизму, эмоционально насыщенные свидетельства страданий и медийную самоорганизацию способствовала консолидации общества и расширению внешней поддержки в первые годы войны. По мере накопления усталости те же общественные институты могут становиться каналами деморализации и делегитимации руководства. Отождествление образа страны с образом лидера повышает уязвимость всей коммуникационной модели при снижении его популярности в обществе и за рубежом.
Заключение
Рассмотренные примеры показывают, что государства по-разному организуют информационное сопровождение военных действий, но решают общую задачу – формирование публичного представления о моральной допустимости применения силы. Историческая память не задаёт готового содержания сообщений. Она действует через политические институты и медиапрактики, превращая прежний опыт в правила отбора аргументов. Российская традиция укрепляет монополию государства на толкование вынужденной обороны; американская превращает легитимацию силы в институциональный спор; китайская связывает суверенитет с функцией политического просвещения, возложенной на медиа; израильская связывает превентивность с памятью об уязвимости; украинская опирается на горизонтальную мобилизацию и антиимперское самоопределение. Поэтому различия между моделями зависят не от одной лишь степени контроля над медиа, но и от способа, которым исторический опыт встроен в институты, от положения страны в международной системе и ожидания целевой аудитории.
Универсальной модели информационного сопровождения войны не существует. Каждая из них представляет собой набор компромиссов, заданных историей, институтами и положением государства в международной системе. Единый нарратив повышает управляемость, но ослабляет обратную связь. Открытая среда быстрее выявляет ошибки, но хуже поддерживает мобилизационную дисциплину.
Юридический язык необходим для дипломатии и судов, однако с трудом конкурирует с визуальными свидетельствами страдания.
Сопоставление приведённых моделей позволяет уточнить условие устойчивости военного нарратива. Она определяется способностью институтов согласовать три уровня легитимации: унаследованную историческую роль, наблюдаемые результаты применения силы и нормы, предъявляемые внешним миром. Расхождение между этими уровнями грозит возникновением деструктивных интерпретаций. Несоответствие официального описания реальности способствует распространению цинизма; подмена объяснения повторением моральной формулы усиливает общественное раздражение; конфликт между заявленной нормой и визуальными свидетельствами ведёт к внешней делегитимации применения силы.
В ближайшие годы войны будут сопровождаться не дефицитом информации, а избытком цифровых следов, фейков, доказательств, эмоций и конкурирующих экспертиз. Полный контроль над этим потоком становится всё менее достижимым. Преимущество получит не тот, кто сумеет скрыть все неудобные сведения, а тот, кто сможет поддерживать институционально устойчивую и социокультурно убедительную рамку, допускающую проверку и коррекцию. Война как нарратив не отменяет войну как насилие. Она показывает, что современное государство должно не только применять силу, но и выдерживать публичный спор о том, почему эта сила считается оправданной.
Авторы:
Станислав Аристов, доктор исторических наук, заведующий кафедрой истории и культурологии НИУ МЭИ
Илья Логвенков, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории и культурологии НИУ МЭИ
[1] Entman R.M. Framing: Toward Clarification of a Fractured Paradigm // Journal of Communication. 1993. Vol. 43. No. 4. P. 51–58; Hallin D.C., Mancini P. Comparing Media Systems: Three Models of Media and Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. 342 p.
[2] Hoskins A., O’Loughlin B. War and Media: The Emergence of Diffused War. Cambridge: Polity, 2010. 227 p.; Jowett G.S., O’Donnell V. Propaganda & Persuasion. Thousand Oaks, CA: SAGE Publications, 2019. 512 p.
[3] Entman R.M. Framing: Toward Clarification of a Fractured Paradigm // Journal of Communication. 1993. Vol. 43. No. 4. P. 51–58; Hallin D.C., Mancini P. Op. cit.; Hoskins A., O’Loughlin B. Op. cit.; Morelli A. Principes élémentaires de propagande de guerre: utilisables en cas de guerre froide, chaude ou tiède. Bruxelles: Labor, 2001. 93 p.; Руткевич Н.А. Реконструкция образа Врага в новых условиях // Россия в глобальной политике. 2023. Т. 21. No. 4. С. 160–178.
[4] Benkler Y., Faris R., Roberts H. Network Propaganda: Manipulation, Disinformation, and Radicalization in American Politics. N.Y.: Oxford University Press, 2018. 472 p.; King G., Pan J., Roberts M.E. How the Chinese Government Fabricates Social Media Posts for Strategic Distraction, Not Engaged Argument // American Political Science Review. 2017. Vol. 111. No. 3. P. 484–501; Hanley H.W.A., Kumar D., Durumeric Z. “A Special Operation”: A Quantitative Approach to Dissecting and Comparing Different Media Ecosystems’ Coverage of the Russo-Ukrainian War // Proceedings of the International AAAI Conference on Web and Social Media. 2023. Vol. 17. P. 339–350; Bawa A., Kursuncu U., Achilov D., Shalin V.L. The Adaptive Strategies of Anti-Kremlin Digital Dissent in Telegram during the Russian Invasion of Ukraine // arXiv. 13.08.2024. URL: https://arxiv.org/abs/2408.07135 (дата обращения: 10.08.2026); Golovchenko Y., Hartmann M., Adler-Nissen R. State, Media and Civil Society in the Information Warfare over Ukraine: Citizen Curators of Digital Disinformation // International Affairs. 2018. Vol. 94. No. 5. P. 975–994; Elmas T. et al. Israel-Hamas War on X: A Case Study of Coordinated Campaigns and Information Integrity // arXiv. 12.04.2026. URL: https://arxiv.org/abs/2604.10566 (дата обращения: 10.08.2026).
[5] Kremlin Says Wartime Censorship Is Justified // Reuters. 11.07.2025. URL: https://www.reuters.com/business/media-telecom/kremlin-says-wartime-censorship-is-justified-2025-07-11/ (дата обращения: 10.08.2026).
[6] Morelli A. Op. cit.; Руткевич Н.А. Указ. соч.
[7] Hanley H.W.A., Kumar D., Durumeric Z. Op. cit.; Bawa A., Kursuncu U., Achilov D. Op. cit. См. также: Hoskins A., O’Loughlin B. Op. cit.
[8] Osborn A. Russian Hawks Urge Putin to Escalate War, Drop US Talks as Ukraine Strikes Deep // Reuters. 26.06.2026. URL: https://www.reuters.com/world/europe/russian-hawks-urge-putin-escalate-war-drop-us-talks-ukraine-strikes-deep-2026-06-26/ (дата обращения: 10.08.2026).
[9] DoD Directive 5122.05: Assistant to the Secretary of Defense for Public Affairs // Office of the Deputy Chief Management Officer of the Department of Defense. 07.08.2017. URL: https://www.esd.whs.mil/Portals/54/Documents/DD/issuances/dodd/512205_dodd_2017.pdf?ver=2017-08-07-125832-023 (дата обращения: 10.08.2026); Joint Publication 3-13, Joint Doctrine for Information Operations // Joint Chiefs of Staff. 27.11.2012. URL: https://defenseinnovationmarketplace.dtic.mil/wp-content/uploads/2018/02/12102012_io1.pdf (дата обращения: 10.08.2026). См. также: Hallin D.C., Mancini P. Op. cit.; Benkler Y., Faris R., Roberts H. Op. cit.
[10] Zengerle P. U.S. Senate Joins House in Voting to Halt Iran War, Rebuking Trump // Reuters. 23.06.2026. URL: https://www.reuters.com/world/us/us-senate-joins-house-voting-halt-iran-war-rebuking-trump-2026-06-23/ (дата обращения: 10.08.2026); Ali I., Alashray E. US Strikes Iran in Response to Attack on Cargo Ship in Strait of Hormuz // Reuters. 26.06.2026. URL: https://www.reuters.com/world/middle-east/iran-insists-right-control-shipping-strait-hormuz-after-ship-hit-near-oman-2026-06-26/ (дата обращения: 10.08.2026).
[11] The Taiwan Question and China’s Reunification in the New Era // The Taiwan Affairs Office of the State Council and The State Council Information Office. 10.08.2022. URL: https://english.www.gov.cn/archive/whitepaper/202208/10/content_WS62f34f46c6d02e533532f0ac.html (дата обращения: 10.08.2026); China Adheres to the Position of Settling Through Negotiation the Relevant Disputes between China and the Philippines in the South China Sea // The State Council of the People’s Republic of China. 13.07.2016. URL: https://english.www.gov.cn/state_council/ministries/2016/07/13/content_281475392503075.htm (дата обращения: 10.08.2026).
[12] Кампании «позитивной энергии» – государственные и медийные инициативы КПК, направленные на продвижение оптимизма, патриотизма и контента, одобряемого партией, при одновременной цензуре пессимизма, критики властей и «нытья» в интернете. См.: Shambaugh D. China’s Propaganda System: Institutions, Processes and Efficacy // The China Journal. 2007. No. 57. P. 25–58; Brady A.-M. Marketing Dictatorship: Propaganda and Thought Work in Contemporary China. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2008. 232 p.; King G., Pan J., Roberts M.E. Op. cit.
[13] Kania E. The PLA’s Latest Strategic Thinking on the Three Warfares // Jamestown. 22.08.2016. URL: https://jamestown.org/program/the-plas-latest-strategic-thinking-on-the-three-warfares/ (дата обращения: 10.08.2026).
[14] Концепция публичной дипломатии и связей с общественностью (PR), направленная на создание позитивного имиджа государства Израиль за рубежом и объяснение его политики.
[15] Elmas T. et al. Op. cit. См. также: Entman R.M. Framing: Toward Clarification of a Fractured Paradigm // Journal of Communication. 1993. Vol. 43. No. 4. P. 51–58.
[16] Israeli Military Tightens Media Rules over War Crimes Prosecution Concern // Reuters. 09.01.2025. URL: https://www.reuters.com/world/middle-east/israeli-military-tightens-media-rules-over-war-crimes-prosecution-concern-2025-01-08/ (дата обращения: 10.08.2026).
[17] Lidman M. Israel’s Arabic-Language Military Spokesperson Has Gone Viral, Inspiring Fear and Fascination // Associated Press. 09.06.2026. URL: https://apnews.com/article/d445a588d884794d28c76a3478fdb71d (дата обращения: 10.08.2026); Al Shebli B., Casara B.G.S., Maass A. Media Coverage of War Victims: Journalistic Biases in Reporting on Israel and Gaza // arXiv. 07.10.2025. URL: https://arxiv.org/abs/2510.06453 (дата обращения: 27.06.2026); Elmas T. et al. Op. cit.
[18] Karpchuk N., Fedoniuk S. Response of the Media to the War: The Case of Ukraine’s United News Telethon // Codrul Cosminului. 2024. Vol. 30. No. 1. P. 143–170. См. также: Golovchenko Y., Hartmann M., Adler-Nissen R. Op. cit.
[19] Ukraine Report 2024 // EU Directorate-General for Neighbourhood and Enlargement Negotiations. 30.10.2024. URL: https://neighbourhood-enlargement.ec.europa.eu/ukraine-report-2024_en (дата обращения: 10.08.2026); Hodunova K. EU Slams Ukraine’s Wartime Pool of TV Channels, Urges Kyiv to Restore Media Pluralism // The Kyiv Independent. 30.10.2024. URL: https://kyivindependent.com/eu-slams-ukraines-wartime-pool-of-tv-channels-urges-kyiv-to-restore-media-pluralism/ (дата обращения: 10.08.2026).
