Россия в глобальной политике

Существует обширная литература, посвящённая российским и украинским аспектам конфликта на Украине, однако причины столь ожесточённой реакции Европы изучены значительно меньше[1].

Логику действий России обычно сводят к четырём основным причинам: извечное стремление к имперскому расширению; нелиберальный характер режима и его страх перед «демократической заразой» с Украины и Запада в целом; дилемма безопасности, в рамках которой Россия столкнулась с кажущимся неудержимым продвижением институтов политического Запада (прежде всего НАТО и ЕС) к своим границам; а также различные цивилизационные концепции, связывающие историческое расхождение России и Запада с московскими представлениями о себе как о «Третьем Риме»[2]. Наиболее распространённым остаётся системный подход, согласно которому Россия представляет собой устойчивую автократическую державу, враждебную либерализму и демократии и стремящуюся навязать всему миру свою архаичную деспотическую модель. Именно такую позицию изложил бывший посол США в России (2012–2014) Майкл Макфол в своей статье 2020 года[3].

Аналогичным образом можно проанализировать реакцию Европы и выделить несколько парадигм, объясняющих её поведение.

Европейские патологии

Одна из них исходит из того, что политический Запад после 1945 г. представлял собой нечто гораздо большее, чем просто сообщество безопасности. Изначально он воспринимал себя как нормативно-правовую империю, продвигающую определённое понимание «свободы» в противовес «тиранической» советской системе. После окончания холодной войны в 1989 г. и распада Советского Союза в 1991 г. эта концепция была переориентирована на универсалистский проект глобального распространения западной модели современности. До этого существование носителя иной идеи мирового устройства в лице СССР позволяло сохранять относительное равновесие между двумя аспектами политического Запада: с одной стороны, его имперскими устремлениями, характерными для любой гегемонистской системы, а с другой – функцией своеобразного содружества, обещавшего предоставление общественных благ[4]. Советский Союз выступал и внешним сдерживающим фактором, и внутренней альтернативой. Сам факт существования государственного социализма побуждал западные демократии развивать государства всеобщего благосостояния, стремясь предотвратить усиление радикальных социалистических тенденций, вдохновляемых Москвой.

После исчезновения этого противовеса политический Запад вступил в 40-летний период неолиберальной политики, направленной на освобождение рынка от социального контроля. Во внешней политике его имперские характеристики всё более вытесняли черты содружества, чему сопутствовала серия непродуманных военных интервенций[5]. Этот радикальный универсализм опирался на теорию демократического мира, то есть представление о том, что либеральные демократии не воюют друг с другом. Речь идёт о кантовской концепции «вечного мира», которая после 1989 г. приобрела особенно радикальный характер. Согласно этой логике, чем больше существует демократий (или республик – в терминологии Канта), тем выше безопасность международного сообщества. Если прежде под ним понималась главным образом европейская система государств, то теперь это понятие распространилось на политический Запад, атлантические державы и их союзников в Азии и Австралазии[6].

Этот ложный универсализм не смягчил международные конфликты, а, напротив, способствовал их возникновению.

Представление о том, что сходство политических режимов само по себе гарантирует международную гармонию, фактически лишало легитимности идею о том, что государства с различными политическими системами способны поддерживать устойчивые отношения. Плюрализм уступил место монистическому взгляду на международную жизнь, в рамках которого одна-единственная модель, созданная политическим Западом, провозглашалась универсально применимой, несмотря на всё более очевидные её недостатки.

Такой подход неизбежно столкнулся с сопротивлением других держав. Первоначально Россия возражала не столько против содержания этого универсализма, сколько против его формы – в виде продвижения западной системы управления в Евразию. Тем самым притязания России на статус великой державы фактически лишались необходимого для их реализации воздуха, что вызвало ответную реакцию в виде инициирования концепции многополярного мира.

Вторая парадигма подобно её российскому аналогу также сосредоточена на вопросе политического режима. Европа оказалась в ловушке между демократизмом и иллиберализмом[7], при этом путь к подлинному демократическому и плюралистическому освободительному развитию оказался заблокирован.

Демократизм – это представление о том, что некоторые цели, например расширение НАТО или продвижение проекта европейской интеграции, важнее выражения народной воли на выборах[8]. Представление европейской интеграции как исключительно миротворческого проекта всегда вводило в заблуждение, если не было полностью ошибочным. Она действительно достигла своей цели, сделав войну между Францией и Германией невозможной, однако с самого начала проект был встроен в более широкую конструкцию политического Запада. Это хорошо видно по тому, как государственный секретарь США Джон Фостер Даллес управлял развитием проекта объединённой Европы на раннем этапе. Даже Декларация Шумана 1950 г., по сути, не была столь миротворческой, какой её часто представляют[9].

Таким образом, политический Запад предстаёт как уникальное политическое образование, сформировавшееся после 1945 года. Его основой стал единый фронт борьбы против нацистской Германии, однако Советский Союз всегда оставался лишь условной частью Большого союза. Он быстро распался, несмотря на Ялтинскую и Потсдамскую конференции 1945 г. и совместную работу по созданию Организации Объединённых Наций.

Атлантический союз времён войны трансформировался в политический Запад, который не только породил холодную войну, но и сам окончательно оформился благодаря ей.

Масштаб трансформации зачастую недооценивается. Она изменила сам характер государств, входивших в систему в качестве подчинённых участников (ср. аргументацию британского политолога Кристофера Бикертона о превращении государств в государства – члены Европейского союза)[10]. В качестве метафоры, описывающей отношения между американским ядром и европейской периферией, можно использовать гегелевскую, а также ницшеанскую диалектику господина и раба. В работе «К генеалогии морали» Фридрих Ницше различает «мораль господ» и «мораль рабов». «Мораль господ» определяется благородством и мужеством, утверждением жизни через героические поступки и великое искусство. «Мораль рабов» представляет собой противоположность жизненной силе, порождая ресентимент – отрицание жизни через парализующий пессимизм и неуверенность в себе.

Европейские элиты постепенно деградировали под разлагающим воздействием членства в политическом сообществе, где бывшие великие державы превратились в подчинённых участников.

Это, в свою очередь, породило подпитываемый ресентиментом нигилизм, о котором писал французский историк и антрополог Эммануэль Тодд[11].

Европейские государства отказались в пользу Вашингтона не только от обеспечения собственной безопасности, но и от способности самостоятельно стратегически мыслить, оценивая интересы континента в сфере стратегических интересов и безопасности. Европейские элиты настолько глубоко усвоили атлантистский образ мышления, что сама перспектива мира после американского лидерства стала внушать им страх. Единство блока по украинскому вопросу превратилось в проверку лояльности атлантистскому видению, хотя сами Соединённые Штаты начали постепенно дистанцироваться от созданной ими системы союзов.

При этом США всегда в значительно меньшей степени подвергались трансформации под воздействием собственного участия в политическом Западе. Вашингтон ревностно сохранял суверенное право действовать исключительно в своих интересах, вопреки как собственной системе союзов, так и основанной на Уставе ООН международной системе, которую многие американские аналитики рассматривали как зарождающееся зловещее мировое правительство. Соединённые Штаты всегда оставались условной частью политического Запада, но в последние годы начали постепенно от него отдаляться. При администрации Трампа это отдаление превратилось в «разрыв», если использовать термин, который премьер-министр Канады Марк Карни употребил в своей речи в Давосе в январе 2026 года[12]. Пока разрыв носит скорее риторический, чем практический характер, однако даже его оказалось достаточно, чтобы вызвать тревогу у европейских лидеров[13].

Страх перед распадом атлантической системы управления компенсируется навязчивым стремлением сохранить единство блока и жёстким контролем над его внутренней дисциплиной. Членство в политическом Западе изменяет характер входящих в него государств (кроме США), размывая их политический суверенитет и стратегическую автономию, что затрагивает все стороны их идентичности и политического поведения. В первые годы после войны политический Запад руководствовался идеологией либерального интернационализма (иногда его более точно называют либеральным институционализмом), опираясь на сеть институтов своеобразного «содружества», регулирующих международные отношения и взаимодействие с внешним миром. После 1989 г. эта идеология радикализировалась, а её основой стал либеральный глобализм. Несмотря на то что политический Запад отныне начал характеризовать себя как «порядок, основанный на правилах», он всё дальше отходил от установленных норм и официальных международных институтов, переходя к значительно более волюнтаристскому подходу во внешней политике. Это привело к усугублению проблемы двойных стандартов, то есть к расхождению между провозглашаемыми нормами и реальным поведением.

Европейские элиты постепенно деградировали под разлагающим воздействием членства в политическом сообществе, где бывшие великие державы превратились в подчинённых участников.

Как уже отмечалось, демократизм представляет собой идеологию, стоящую выше самой демократии и способную отменять решения, принятые на выборах, если население, например, отвергает экономический неолиберализм, ассоциируемый с данной моделью, или не принимает геополитические последствия однополярного мирового порядка. Вместо принципа суверенного равенства либеральный глобализм неизбежно ограничивает суверенитет тех государств, которые ещё не достигли необходимого «цивилизационного уровня». Тем самым он фактически становится уставом суверенного неравенства, открывающим путь для внешнего вмешательства. В годы холодной войны 54 американские интервенции, как правило, представляли собой жёсткие акции в духе Realpolitik[14]. Сегодня подобные вмешательства облекаются в вильсонианскую прогрессистскую риторику и вновь преподносятся как действия, направленные на то, чтобы «сделать мир безопасным для демократии»[15]. Обвиняя политический реализм в провоцировании войн, либеральная идеология стремится придать международной политике моральное измерение. Для сторонников либерального глобализма, представляющих себя демократическими интернационалистами, политика развивается в соответствии с неизбежной логикой исторического прогресса. В этой картине мира нет места ни балансу сил, ни сферам интересов, а международные отношения подчиняются манихейской логике борьбы добра и зла. И Россия, разумеется, оказывается воплощением самого страшного зла.

Отголосок холодной войны

Современная русофобия воспроизводится и усугубляется благодаря сохранению холодной войны как модели взаимодействия в международных отношениях. Её более широкий контекст заключается в возрождении европейского милитаризма и превращении войны в нормальный инструмент международной политики. Как отметил папа Лев XIV в своей майской (2026) энциклике Magnifica Humanitas, «даже в период холодной войны, несмотря на ряд ожесточённых конфликтов, продолжало сохраняться сознание того, что необходимо любой ценой избежать новой мировой войны. Однако сегодня мы наблюдаем подлинную смену парадигмы в публичном дискурсе и в отношении к перевооружению: мы с тревогой видим, что война реабилитируется как инструмент международной политики, тогда как этические критерии, ограничивавшие её применение, становятся всё более размытыми. Затяжные региональные конфликты, эскалация напряжённости и взаимные угрозы становятся почти привычными; вновь возникают конфликты ради территориальной экспансии, которые уже считались преодолёнными. Общественное мнение приучается к этому через нарративы агрессии и враждебности, распространяемые медиа и усиленные алгоритмами»[16].

Этому сопутствовал и исторический ревизионизм: «Одновременно мы становимся свидетелями тревожной утраты исторической памяти. Ослабление живого свидетельства о Шоа и о двух мировых войнах облегчает избирательное или искажённое переписывание прошлого – в атмосфере, где ложные новости и пропагандистские сюжеты затемняют усвоенные уроки. Есть опасность, что без живой памяти об ужасах войны политические решения будут приниматься на основании расчётов силы, без понимания долгосрочных последствий»[17].

Всё это во многом соответствует модели поведения, характерной для холодной войны. Её отличительными чертами являются идеологический раскол (прежде между коммунизмом и капитализмом, а сегодня между демократиями и автократиями); возложение полной ответственности за конфликт на другую сторону без какого-либо критического осмысления собственных ошибок; убеждённость обеих сторон в том, что причиной конфликта является не их взаимодействие, а сама природа противоположной стороны; вытекающее отсюда представление о том, что изменения возможны лишь в случае преобразования другой стороны посредством своего рода «смены режима»; а также ограничение взаимодействия рамками прагматичных и сугубо транзакционных отношений[18]. Шестой характерной чертой классической холодной войны можно считать угрозу ядерного уничтожения, при которой взаимное сдерживание выступало ограничивающим фактором[19].

Именно этот элемент в значительной степени исчез в нынешней версии холодной войны между Россией и Западом.

Затяжной характер текущего противостояния рассматривается в недавнем исследовании учёного из Тель-Авива Зака Баттата. Он утверждает, что сегодня мир переживает третью фазу того, что он называет «долгой холодной войной». Первая её итерация возникла в ответ на приход большевиков к власти в октябре 1917 г.; второй стала «классическая» холодная война 1947–1989 гг., начавшаяся с доктрины Трумэна и проходившая через периоды различной интенсивности, включая разрядку начала 1970-х годов. Третья же итерация началась после 1991 г. как «холодный мир», а затем перешла в горячую фазу после обострения украинского кризиса в 2014 году. По мнению Баттата, эта третья холодная война началась «не с присоединения Крыма в 2014 г. и не с начала вторжения на Украину в 2022 году. Её истоки следует искать в 1990-х гг., когда Соединённые Штаты решили рассматривать постсоветскую Россию не как потенциального партнёра в строительстве более стабильного мирового порядка, а как побеждённого противника, которого можно безнаказанно игнорировать, поучать или оттеснять на второй план»[20].

С началом российско-украинского конфликта в 2022 г. оба процесса – холодная война и русофобия – резко обострились и начали подпитывать друг друга, породив уникальное явление, при котором политический Запад попытался осуществить всеобъемлющее отрицание одной из крупнейших мировых держав. Многолетняя этнонационалистическая ненависть к России, укоренившаяся на Украине, усилила практические приёмы холодной войны и русофобии, доведя их до уровня интенсивности, которого не достигли две предыдущие версии «долгой холодной войны». Давние культурные и личные связи оказались разрушены, поскольку, как отмечается в одном из исследований, конфликт вокруг Украины продемонстрировал «хрупкость многолетних отношений и жестокость войн на истощение»[21].

Баттат связывает истоки холодной войны с событиями 1917 г., тогда как британский историк Барбара Эмерсон усматривает их ещё в британско-российском соперничестве XIX века, известном как «Большая игра»[22]. В другом исследовании отмечается, что «британский политический класс на протяжении почти двух столетий испытывал патологическую одержимость Россией и, по меньшей мере со времён Крымской войны 1853 г., строил планы ведения против неё войн»[23]. Отношение британских элит к России оставалось неизменным на протяжении долгих лет, несмотря на периоды, когда Россия была союзницей Великобритании в борьбе с общими противниками.

Сегодня страх перед российским влиянием приобрёл всеобъемлющий и разрушительный характер.

Российские интриги усматривают даже в деятельности британского парламента в Вестминстере, куда проникли личные агенты Владимира Путина[24], будто бы у него нет более важных задач, чем руководство подрывными операциями за рубежом. В этом мире «российской угрозы» всё происходящее объясняется существованием «путинской России», где персонализированная политическая система изображается как диктатура одного человека[25].

В результате серьёзные академические исследования, например работы Ивана Качановского, доказавшего, что стрельба на Майдане 20 февраля 2014 г. велась из зданий, находившихся под контролем восставших, подвергаются дискредитации или, что, возможно, ещё хуже, попросту игнорируются. Против Качановского развёрнута кампания с требованием увольнения его из университета, а его работы объявлены «пророссийскими» и искажающими действительность[26].

Русофобия в Великобритании имеет как минимум двухвековую историю и сегодня оказывает определяющее влияние на внешнюю политику страны. Итогом стала разрушительная война, в условиях которой возникает «Украина, не способная поддерживать дружественные отношения с Россией, что означает гибель для Европы в целом»[27]. Россия стала совсем другой страной и в XXI веке «функционирует в совершенно иных институциональных и геополитических условиях, чем её советская [и, добавим, имперская] предшественница, тогда как стратегическое мышление Вашингтона [и Лондона] осталось поразительно похожим на то, каким оно было в конце холодной войны». Глубинная структура «долгой холодной войны», сохраняющаяся, несмотря на внешние изменения формы, заключается во «взаимной неспособности представить себе безопасность вместе с другой стороной, а не против неё, в сочетании с постоянным искушением Соединённых Штатов отождествлять собственный универсализм с интересами всего мира»[28]. Европа проявляет несколько меньшую уверенность в универсалистских притязаниях в рамках этого конфликта, однако не менее настойчиво утверждает, что её собственные интересы безопасности перевешивают или исключают интересы безопасности России. Вместо того чтобы работать над созданием жизнеспособной и инклюзивной общеевропейской системы безопасности, Европа движется по тревожной траектории к тотальной войне.

Данный текст представляет собой отрывок из доклада, подготовленного автором по заказу Международного дискуссионного клуба «Валдай». Он будет опубликован осенью 2026 года. Остальные доклады можно прочитать по адресу: https://ru.valdaiclub.com/a/reports/

Автор: Ричард Саква, почётный профессор политологии Кентского университета