Россия в глобальной политике

«Перспектива уничтожения целых бронетанковых, воздушно-десантных и десантных формирований роями беспилотников, способность автономных препятствий и систем наблюдения предотвращать внезапность, потенциал гиперзвуковых ракет для поражения крупных штабов и логистических центров, а также миниатюризация электромагнитных импульсных и ядерных устройств бросят вызов экспедиционным кампаниям»[1].

Примечательно, что это утверждение, столь подходящее к боевым действиям на Украине, сделано в статье, вышедшей ещё в 2018 году. Безусловно, о современных методах боевых действий уже накоплено некоторое теоретическое знание. Особенности вооружённых конфликтов, наглядно проявившиеся на Украине, включая рост значимости беспилотных систем, уязвимость критической инфраструктуры и глубинную трансформацию баланса между наступательными и оборонительными возможностями, не раз описаны, однако в военно-политическом планировании только начинают применяться. Можно ли утверждать, что налицо не столько кризис военной науки, сколько отставание военной практики?

Актуален и другой вопрос: в какой мере ход войны на Украине, в российском дискурсе именуемой специальной военной операцией[2], отражает её особые, «специальные», черты, а в какой – укладывается в закономерности развития военной и политической истории?

Формирующиеся рамки научно-практического осмысления конфликта

Военные действия на Украине представляют собой крупнейшее по политическим и военным масштабам вооружённое противостояние на европейском континенте после окончания Второй мировой войны. Беспрецедентная региональная значимость и глобальная проекция, а также множество новых черт и тенденций делают конфликт особенно важным в контексте военной теории и практики. Несмотря на текущее отставание практики от теории, тенденции, формирующиеся в ходе боёв на Украине, скорее всего, скажутся на военном строительстве в глобальном масштабе.

Так, боевые действия вокруг Ирана в 2025–2026 гг. показывают, что стороны, вовлечённые в конфликты на Ближнем Востоке, нередко адаптируют как технические решения, так и концептуальные элементы, сформировавшиеся или проявившиеся на Украине.

Прежде всего это касается расширенного применения беспилотных систем, выступающих не только как тактический инструмент, но и как экономически эффективный способ вести боевые действия в стратегическом измерении, нанося удары по критически важной инфраструктуре в тылу противника.

Практика нанесения ударов беспилотниками по инфраструктуре, прежде всего энергетической, апробирована на Ближнем Востоке в 2019–2021 гг., когда хуситы атаковали нефтяные объекты Саудовской Аравии. Продемонстрировав уязвимость энергетических систем для недорогих беспилотных средств поражения, эти удары способствовали стратегическому использованию беспилотников в последующих конфликтах, включая украинский. Те же методы, но уже адаптированные и освоенные на Украине, использовались США и Израилем в операции против Ирана. Тот, в свою очередь, усовершенствовал технологии производства и боевого применения собственных дронов типа «Шахид»/«Герань».

Научное и экспертное сообщество занимается осмыслением технологических и концептуальных особенностей нынешней фазы украинского конфликта. На практике речь идёт об их взаимодействии, что подтверждается мировым историческим опытом. Так, реализация концепции блицкрига в начале Второй мировой войны была бы невозможна без соответствующего технологического обеспечения, включая массовое оснащение германских танков средствами радиосвязи, наличия подготовленного командного состава, функционирующего в рамках децентрализованной модели управления (немецкий, исторически оригинальный, вариант натовской концепции Mission Command – Auftragstaktik). Кроме того, для этого потребовалась единая операционная система, в которую интегрированы и бомбардировочная авиация, и мобильные бронетанковые и мотопехотные подразделения, и усовершенствованные системы снабжения, управления и командования немецкой армии.

Аналогичным образом современная позиционная стагнация линии фронта на востоке Украины с её протяжёнными зонами поражения (kill zone) также результат взаимодействия технологических и концептуальных факторов. С одной стороны, массовое внедрение беспилотников, а также использование спутниковых коммуникаций (например, Starlink) для сбора разведданных и целеуказания в режиме реального времени. С другой – децентрализация как систем управления и командования, так и боевых порядков войск.

Украинский ВПК постепенно всё шире вовлекает в производство дронов малые инновационные структуры и стартапы. На начальном этапе их высокая адаптивность позволила Украине вырваться вперёд и сохранять преимущество в производстве и применении малых беспилотных систем. Однако такие структуры ограничены в возможностях проведения долгосрочных научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, и это в определённый момент позволило России добиться опережения на ряде направлений (например, в развитии оптоволоконных FPV-систем и стратегических дальнобойных дронов). Впрочем, на нынешнем этапе Украина уже вновь пытается вырваться вперёд в производстве и массовости применения дронов оперативного и даже стратегического назначения.

На украинских фронтах сохраняется и немалая роль традиционных и даже архаичных средств ведения войны, включая ствольную и реактивную артиллерию, ручные противотанковые и противопехотные средства и устаревшие противотанковые мины, интегрированные в новые технологические контуры, в том числе с использованием беспилотных платформ.

Развитие военных концепций и технических средств ведения войны происходит стремительно. В украинском конфликте методы ведения боевых действий меняются ежегодно, если не ежеквартально, и это влияет на формирование не только военных, но и политических целей, тактик и стратегий.

Технологические и концептуальные особенности

Хотя аналогии и чреваты упрощениями, сравнительный анализ остаётся важным инструментом науки, в том числе военной, а военная история, как и политическая, зачастую развивается в виде восходящей спирали. Закономерности, проявленные в тот или иной исторический период, могут повторяться – в целом или в отдельных чертах, – но на более высоком техническом уровне, во взаимодействии материальных и нематериальных факторов.

Война на Украине уже повлияла на развитие военных технологий, тактики и стратегии сильнее, чем любой конвенциональный конфликт после 1945 года. Тому есть ряд причин.

Во-первых, боевые действия на Украине ведутся во многом на базе новых технологий и методов в отличие, например, от Корейской войны, ближневосточных войн с участием Израиля 1956, 1967 и 1973 гг., основанных на наследии Второй мировой, а также асимметричных кампаний США во Вьетнаме и Афганистане (плюс афганской кампании СССР), тоже во многом повторявших более ранний исторический опыт.

Во-вторых, извлечению универсальных военно-стратегических уроков из операций Вашингтона и его союзников в Ираке, Панаме и Косове мешало принципиальное неравенство сил и технических возможностей сторон. Напротив, в нынешнем конфликте Россия и поддерживаемая Западом Украина выступают как сопоставимые противники, примерно равные в смысле обычных вооружений, подготовки и, что весьма примечательно, численности личного состава непосредственно на поле боя[3].

 И в-третьих, боевые действия характеризуются множеством особенностей, неожиданных в контексте современной военной науки и практики. Возможно, какие-то проявлялись и ранее, но не были систематически изучены. Некоторые оказались для специалистов сюрпризом, а некоторые демонстрируют сходство с рядом военных конфликтов прошлого.

Первой и, пожалуй, самой важной аналогией стало то, что после короткого периода манёвренной войны в конце февраля – начале марта 2022 г. наступила длительная фаза позиционных сражений в стиле Первой мировой или ирано-иракской войны 1980–1988 годов. На начальном этапе боевых действий России не удалось добиться решающего превосходства в воздухе и достичь тем самым к концу февраля 2022 г. целей планировавшейся специальной военной операции. Весной того же года потерпела неудачу и попытка манёвренного сокрушения украинской армии.

Переход к позиционной войне стал, возможно, самым важным отличием нынешнего украинского конфликта от боевых операций США и Израиля на Ближнем Востоке всех последних десятилетий. Он был обусловлен в первую очередь возросшей мощностью и точностью современных видов вооружения вместе с непредставимыми ранее возможностями разведки, обнаружения и целеуказания в режиме практически реального времени.

Соответственно, наверное, впервые за всю историю войн ни одна из сторон на Украине не страдает от «тумана войны» – ему на смену пришло «прозрачное поле боя».

В результате воюющим сторонам сложно достичь уже не только стратегической или оперативной, но и тактической внезапности, необходимой для наступательных операций, особенно на подготовленные оборонительные линии противника.

Боевые порядки наступающих войск ещё на стадии сосредоточения и выдвижения к линии соприкосновения с противником обнаруживаются средствами воздушной разведки и в близком к реальному времени режиме поражаются ствольной артиллерией, ракетными системами или дронами различного предназначения (от FPV и дронов-камикадзе до крупных дронов, оснащённых собственными миниатюрными видами управляемого вооружения).

На поле боя существенно возросла значимость ракетного и артиллерийского огня, а его точность и поражающая мощь значительно увеличились за счёт интеграции с современными системами разведки и целеуказания, формируя единые разведывательно-ударные контуры. Роль артиллерии в ходе украинского конфликта претерпела заметную эволюцию.

На начальном этапе именно артиллерия и реактивные системы залпового огня среднего калибра были ключевыми средствами огневого поражения, а количественные параметры (число стволов и объёмы боеприпасов) являлись определяющими. С учётом значительных ресурсов такой подход соответствовал интересам российской стороны и опирался на традиционную доктрину массированного огневого воздействия (fires dominance).

Однако по мере развития и распространения малых беспилотных систем, а также роста их поражающих характеристик и дальности применения классическая артиллерия превращается из основного средства огневого воздействия в приоритетную цель. Это вынуждает артиллерийские подразделения к постоянному маневрированию (shoot-and-scoot), увеличению дальности стрельбы и постепенному переходу преимущественно на самоходные платформы. Существенно возрастает значение мобильности и рассредоточения артиллерийских систем. Даже увеличение дальности стрельбы классической артиллерии не позволяет в полной мере вывести её за пределы зон поражения вдоль линии соприкосновения сторон, ширина которых может достигать десятков километров.

Решающую роль начинает играть не столько масса огня, сколько его точность, а также скорость передачи данных и уровень интеграции сенсоров и ударных платформ.

В частности, возрастает значение высокоточных дальнобойных оперативно-тактических ракетных систем, преимущественно наземного базирования, которые в сочетании с современными средствами разведки и целеуказания способны обеспечивать поражение приоритетных целей, включая мобильные.

Самолёты, а также крупные БПЛА, оснащённые собственными средствами воздушного поражения, имеют возможность наносить дальние удары управляемыми ракетами и бомбами. Особенно это касается российской бомбардировочной авиации, активно применяющей корректируемые авиабомбы различного калибра, хотя в последнее время активизировалась и украинская авиация. Это позволяет эффективно поражать позиции противника, не заходя (или частично заходя) в зону действия его наземной ПВО.

И тем не менее российской авиации не удалось обеспечить свободу действий над Украиной. Вместе с тем увеличение дальности применения и масштабов использования планирующих авиационных боеприпасов стало одним из немногих факторов, оказывающих качественное влияние на динамику боевых действий, особенно с учётом сохраняющегося количественного и качественного превосходства ВКС РФ над ВВС Украины. А вот значимость ударных вертолётов существенно снизилась к исходу пятого года войны ввиду их уязвимости для ударов БПЛА, в первую очередь дронов-перехватчиков, и возросшей эффективности войсковой ПВО.

В условиях постоянного обстрела как наступающей, так и обороняющейся стороне необходимо усиление децентрализации и маскировки боевых порядков. Сухопутные войска используют новые, иногда экстравагантные, способы защиты бронетехники, включая как бронирование, так и активные и пассивные системы противодействия. Огромные потери в бронетехнике и её возросшая уязвимость вынуждают стороны воздерживаться от её массового и активного применения.

По мере углубления зон поражения вдоль линии соприкосновения логистика и устойчивое снабжение войск не просто становятся средствами обеспечения, а превращаются в самоценные виды ведения боевых действий. Растёт значимость как полевых, так и долговременных фортификационных сооружений, а также мер маскировки, защиты линий снабжения и обеспечения общей устойчивости инфраструктуры, включая не только наземные, но и частично подземные элементы. Речь не только о тактическом уровне поля боя, но и о стратегическом уровне оборонительного обустройства, включая создание глубоко эшелонированных систем обороны.

Возрождается интерес к методам пассивной обороны, когда наряду с традиционными фортификациями (бетонированные укрепления, защитные сооружения) используются современные технологические средства – беспилотные системы, сенсоры, интегрированные в оборонительные линии стационарные и мобильные автономные системы наблюдения и огневого поражения. Подобные подходы уже находят практическое воплощение даже в политике государств восточного фланга НАТО, прежде всего Польши и стран Балтии, где планируется укрепление оборонительной инфраструктуры и формирование многоуровневых систем стратегического сдерживания на внешних рубежах[4].

Тактический кризис и позиционный тупик

Ситуация, когда наступающая сторона не способна обеспечить концентрацию сил и средств, необходимую для прорыва обороны, известна со времён Первой мировой как «тактический кризис»[5] и отмечалась ещё с начала XX века в ходе, в частности, англо-бурской и русско-японской войн. Тактический кризис – превосходство обороны над нападением, вызывающее переход от манёвренных боёв к позиционной окопной войне.

С одной стороны, текущие боевые действия на Украине стали сетецентричными, практически в режиме реального времени можно управлять боевыми действиями малых подразделений тактического звена и даже отдельных групп бойцов или боевых машин. С другой – при наступлении на оборудованные оборонительные линии противника (или проникновении через них) под сильным огнём и визуальным контролем беспилотников требуется децентрализация боевых порядков. Соответственно, появилась практика формирования специальных малых штурмовых групп, обычно (но не всегда, как показывает опыт долговременной войны на истощение) хорошо вооружённых и подготовленных.

Тут просматривается аналогия с немецкими штурмовыми частями кайзеровской армии (Sturmtruppen), появившимися затем и в остальных европейских армиях периода Первой мировой. Их специализацией являлись именно прорывы долговременной эшелонированной обороны под сильным огнём противника для обеспечения прохода обычных пехотных частей[6].

Почти за пять лет украинского конфликта тактический кризис существенно углубился. Наиболее остро он проявляется на уровне малых подразделений, будучи связанным с борьбой за «малый воздух», где доминирование беспилотников резко ограничивает свободу манёвра. Тяжёлая техника в значительной степени вытеснена с переднего края на оперативную глубину, а большие потери малых подразделений и снижение их эффективности приобретают каскадный характер, распространяясь на более крупные формирования и трансформируясь в кризис оперативного и частично стратегического уровня.

Возможности войск ограничены, применение огневых средств фрагментарно, а межвидовое взаимодействие всё чаще сводится к обеспечению целыми войсковыми соединениями локального продвижения малых штурмовых групп. В условиях прозрачности поля боя пространство глубиной до 30–35 км вдоль линии соприкосновения превращается в единую зону поражения, где доминирует штурмовая пехота.

Тем не менее гиперболизация роли беспилотников, характерная для ряда исследований современных локальных конфликтов, включая вторую карабахскую войну 2020 г., а также гражданские войны в Сирии и Ливии и начальный этап украинского конфликта, позже подверглась корректировке[7].

Военная ситуация определяется не только применением дронов, а системностью, оперативностью передачи данных и совместимостью различных элементов разведывательно-ударного комплекса, отражая переход к динамичным формам сетевого ведения войны и ускоренной цифровизации боевых действий[8].

Именно вторая карабахская война и ближневосточные конфликты предыдущих лет выявили многие признаки войн нового поколения, ставшие реальностью на Украине после февраля 2022 г.: отсутствие «тумана войны», важность корректируемого воздушными средствами целеуказания огневого поражения на значительную глубину позиций противника, просачивание небольших штурмовых групп через укреплённые оборонительные линии, сочетание высокотехнологичных и высокоточных средств огневого подавления с массовым использованием традиционных, устаревших артиллерийских систем, массовое использование дронов в качестве самостоятельных разведывательно-ударных сил[9].

В результате именно сейчас меняются организационно-штатные системы и стандарты, десятилетиями и даже столетиями определявшие структуру вооружённых сил. Иерархические модели, включая классические третично-четвертичные схемы (например, три отделения – взвод, три взвода – рота и т.д.), характерные для военных систем предыдущих веков, особенно на уровне тактических подразделений, постепенно уступают место более гибким децентрализованным формам организации.

Война на истощение и фактор стратегической культуры

С лета 2023 г., после неудачи украинского контрнаступления на запорожском направлении, боевые действия зашли в позиционный тупик, что ознаменовало переход в фазу затяжной войны на истощение. Важно уточнить, что война на истощение не синоним позиционной или неманёвренной войны. В условиях активного применения воздушных средств поражения и нанесения глубинных ударов по тыловой инфраструктуре она может быть динамичной и в какой-то мере манёвренной. Война на истощение представляет собой не аномалию, а одну из базовых исторических форм вооружённого противостояния, «потому что войны чаще всего выигрываются и проигрываются именно за счёт истощения»[10].

Несмотря на наличие сопоставимых возможностей на поле боя, стороны украинской войны располагают принципиально различными ресурсами для ведения длительных боевых действий и военно-политического противостояния. Почти за пять лет интенсивных боевых действий ни на концептуальном, ни на технологическом уровне не были выработаны эффективные механизмы выхода из тупика, и дальнейшая эскалация не приводит к оперативному и тем более стратегическому прорыву, а лишь воспроизводит с возрастающими потерями существующую модель затяжной войны.

С переходом в стадию войны на истощение существенно возросло значение стратегической логистики и устойчивости военной экономики, а также общественно-политической стабильности для обеих сторон.

В долговременной перспективе эти обстоятельства могут оказаться более важными, чем военная стратегия или оперативно-тактическое искусство.

В значительной степени этими обстоятельствами объясняется назначение в мае 2024 г. на пост министра обороны России Андрея Белоусова, имеющего профессиональный опыт в сфере финансов и государственного аудита.

Динамичное развитие военных технологий, а также адаптация к ним концептуальных подходов, военно-стратегических теорий и оперативно-тактических практик не отменяют того обстоятельства, что государства (а иногда и негосударственные акторы) склонны вести войны и реагировать на вызовы безопасности преимущественно в рамках традиционных моделей. Это обусловлено совокупностью политических, географических, культурных, социальных, исторических, бюрократических и психологических факторов, а также сформированными на их основе механизмами и практиками, составляющими стратегическую культуру страны.

Анализируя истоки и динамику ведения российской армией широкомасштабной войны, специалисты по военной истории могут найти аналогии с тем, как Россия/СССР готовились к Первой или Второй мировым войнам, а до этого – к многочисленным европейским конфликтам XVIII–XIX веков, как эти войны велись и к каким результатам обычно приводили[11].

Некоторые характеристики современного военного поведения Украины аналогичны её историко-военным и стратегическим традициям. В их основе лежит культура гибкой и децентрализованной военной организации казачества, а также многовековой опыт нерегулярной, партизанской войны и гражданского сопротивления. Это создаёт устойчивую институционально-культурную основу для адаптивных моделей ведения войны, характеризующихся высокой степенью автономии на тактическом уровне и способностью украинского общества к быстрой мобилизации и самоорганизации в условиях внешнего и обычно превосходящего ресурсного давления.

Тем не менее даже после почти пяти лет тактического кризиса и почти трёх лет войны на истощение нельзя быть уверенным, что по мере изобретения или внедрения новых вооружений и адаптации к ним военных концепций и практик война вновь не перейдёт к частично манёвренным или каким-то иным, новым способам ведения боевых действий.

Цели и стратегии конфликтующих сторон

В ходе развития широкомасштабных боевых действий Украина и поддерживающие её страны Запада во многом исходили из предположения, что в условиях затяжного конфликта можно добиться стратегического поражения Москвы за счёт наращивания высокотехнологичных вооружений и применения масштабных экономических санкций. Такой подход базировался на представлении о высокой уязвимости российской общественно-политической системы и экономики для внешнего давления и предполагал её внутреннюю дестабилизацию вплоть до смены режима. В более широком смысле речь шла об экстраполяции сценариев системного кризиса революционного типа, сопоставимых с событиями 1917 г., на современные условия.

В терминах политической науки это ремейк западной стратегии политического сдерживания (containment) путём постепенного военно-политического, экономического и технологического удушения России, реализованной США и странами НАТО против СССР в годы холодной войны[12].

С одной стороны, надежды Запада и Украины выглядят обоснованными: в экономических, финансовых и технологических ресурсах безусловное преимущество на стороне Запада. С другой стороны, следует учесть не только ускоряющуюся примерно с середины 2022 г. военно-экономическую мобилизацию России и имеющиеся у неё значительные запасы военного назначения, но и более централизованную систему управления и более оперативный и во многом персонализированный процесс принятия стратегических решений. Тем временем на Западе ещё продолжаются дискуссии о целесообразности милитаризации собственных экономик и эффективности долговременной политики стратегического удушения России. Это ставит вопрос о релевантности для войны на Украине понятия стратегической глубины, то есть того, что на протяжении столетий составляло главное преимущество России, особенно при ведении широкомасштабных и долговременных войн.

Кроме собственного военно-промышленного производства Россия также осуществляет из Китая и других стран импорт технологий и изделий двойного назначения, в частности коммерческих дронов, составляющих значительную часть арсенала беспилотников как российской, так и украинской армии.

Опора России в гонке вооружений с Западом на ресурсное и технологическое содействие Китая и иных незападных акторов стала важнейшим фактором, снизившим действенность политического сдерживания, реализуемого США и их европейскими союзниками.

Сдерживание хорошо работало в условиях биполярной системы, в которой Соединённые Штаты могли концентрировать усилия против одного противника. В полицентричном миропорядке оно менее эффективно. Как отмечал классик теории политического сдерживания Джон Льюис Гэддис, его невозможно вырвать из исторического контекста, в котором оно сформировалось[13].

Вторая мировая война продемонстрировала, что в долговременном противостоянии военно-промышленных потенциалов преимущество у той из сторон, которая не концентрируется на высокотехнологичных вооружениях с лучшими характеристиками, а производит больше более простого вооружения, чем противник. Иллюстрацией этого применительно к войне на Украине было то, что на начальном этапе символом гонки вооружений стал обычный 155-мм артиллерийский снаряд, потребность в котором исчислялась миллионами штук, а не высокотехнологичный и высокоточный самонаводящийся снаряд «Эскалибур» аналогичного калибра. Сейчас эту тенденцию можно с достаточной степенью уверенности экстраполировать на беспилотные системы и некоторые типы дальнобойных баллистических и крылатых ракет и даже на внедрение искусственного интеллекта и глубокую интеграцию гражданских и военных технологий, которая в определённых случаях приводит к существенному удешевлению массового производства этих систем вооружений.

Однако количественное техническое превосходство не является главным ресурсом России в войне на истощение с Украиной и поддерживающим её Западом. Даже при массовом внедрении самых высоких технологий, включая различные виды дронов, украинская война – в первую очередь война сухопутная, где значимость пехоты, особенно подготовленной и мотивированной, очень высока. В этом у России есть серьёзное преимущество – её мобилизационный резерв много больше, чем у Украины. Там уже прошло несколько волн мобилизации, а дальнейшее увеличение числа мобилизованных станет источником общественного и политического кризиса.

Россия же пока ограничилась одной частичной мобилизацией осенью 2022 г., а в последующем компенсировала боевые потери преимущественно за счёт привлечения контрактников, резервистов, а также скрытых («квази») мобилизационных мер. Плюс вплоть до лета 2023 г. в кровопролитных боях на истощение в Донбассе с российской стороны активно принимала участие ЧВК «Вагнер», в значительной мере укомплектованная контрактниками со специфическими особенностями биографии. Даже кратковременное появление северокорейских подразделений в 2024–2025 гг. в Курской области повлияло на соотношение численности военнослужащих на том критическом для российской стороны этапе войны.

Иными словами, главный расчёт военно-политического руководства России в условиях войны на истощение – на то, что человеческие ресурсы украинской армии будут исчерпаны быстрее, чем Украина при содействии союзников сможет добиться устойчивого военно-технического превосходства.

Эксперты уже отмечали, что беспилотные системы могут частично компенсировать кадровый дефицит Украины. Без масштабного насыщения войск дронами это вряд ли возможно, несмотря на создание «дронового барьера» («стены дронов») как ключевого элемента украинской обороны и сдерживания в условиях затяжного конфликта, особенно на фоне возможного снижения западной военно-технической помощи. Однако на текущем уровне технологического развития эффективность замены людей дронами остаётся ограниченной. Беспилотные системы, несмотря на их масштабируемость и дешевизну благодаря развитию автономных решений и аддитивных технологий (3D-печати) даже на тактическом уровне, всё же не способны заменить людей, особенно когда речь идёт об удержании территории, ведении наступательных действий и обеспечении устойчивости управления. Пока украинский конфликт демонстрирует пределы технологизации войны: даже при высокой степени автоматизации и цифровизации боевых действий человеческий фактор остаётся ключевым как в тактическом, так и в оперативно-стратегическом измерении[14].

Конечно, реальность на полях войны, как это не раз происходило с самого её начала, может вновь в корне измениться. Мобилизационного потенциала Украины даже при беспрецедентном уровне военных потерь и миграционном оттоке может хватить ещё надолго. Кроме того, обе стороны демонстрируют небывалую устойчивость как в военной, так и в политической и экономической сферах, способность переносить серьёзные людские, материальные и политические потери.

Наряду с этим стороны продолжают демонстрировать способность к адаптации в техническом плане и концептуальных методах ведения боевых действий.

В попытках вырваться из позиционного тупика наносятся массированные воздушные и ракетные удары по военным и гражданским целям в глубине территорий противника, увеличивающие экономические и политические потери войны на истощение. Это становится своеобразной аналогией ракетной «войны городов» времён ирано-иракской войны или ударов по столицам с помощью авиации, дальнобойной артиллерии и даже боевых дирижаблей в годы Первой мировой войны. Во всех подобных случаях с установлением статичной окопной войны стороны пытались оказать на врага военно-политическое давление, дабы подорвать его политическую волю и деморализовать население.

Анализ большинства эпизодов последних десятилетий, в которых авиационные бомбардировки использовались для этой цели, показывает ограниченность их эффекта. Деморализация одной из сторон и утрата ею способности продолжать войну обычно становится следствием тяжёлых военных поражений и потерь непосредственно на поле боя[15]. Тем не менее стороны войны на Украине пока наращивают возможности атаковать противника в глубоком тылу, используя свои специфические возможности и преимущества.

Стремясь нанести ущерб экономическому и энергетическому потенциалу Украины, дестабилизировать её транспортную и инфраструктурную сеть и тем самым ослабить волю общества к сопротивлению, Россия полагается на комбинированное применение дронов, крылатых и баллистических ракет морского, наземного и воздушного базирования.

На начальном этапе конфликта аналогичные атаки со стороны Украины проводились преимущественно с помощью сравнительно простых дронов. В настоящее время Украина существенно нарастила возможности как беспилотных систем, так и ракетных комплексов и может наносить удары на значительную глубину – до тысяч километров по территории России. Особое внимание уделяется поражению энергетических и инфраструктурных объектов, что помимо военного эффекта обеспечивает и медийный резонанс.

Кроме этого Украина намерена увеличить политические и репутационные издержки для России, нацеливаясь на  критически важные объекты, включая элементы системы стратегического ядерного сдерживания (аэродромы стратегической авиации, РЛС СПРН), а также символически значимую инфраструктуру, такую как Крымский мост.

Здесь наблюдается асимметрия ресурсных возможностей и формирование асимметричных стратегий, что характерно и для ряда конфликтов на Ближнем Востоке. Действия с целью военно-политического давления имеют преимущественно специальный, а не общевойсковой характер и по масштабу несопоставимы с классическими военными операциями. Например, вторжение в Курскую область в 2024 г. в значительной степени также было обусловлено политическими, а не военными целями – прежде всего намерением повлиять на устойчивость российского руководства и ослабить волю к продолжению боевых действий.

В отличие от Украины и западных стран стратегия России в затяжной войне на истощение ориентирована преимущественно на военные, а не на политические цели. Москва исходит не столько из ожиданий политической и экономической дестабилизации или утраты Киевом западной поддержки, сколько из расчёта на истощение и коллапс украинского военного потенциала под воздействием высоких потерь – уже с последующими политическими итогами.

Как отмечали некоторые западные эксперты, российский подход может быть охарактеризован как стратегия «устойчивого истощения» (sustainable attrition). По своей логике он сопоставим с подходами, применявшимися американским генералом Улиссом Грантом в ходе Гражданской войны в США или английским фельдмаршалом Дугласом Хейгом в позиционной фазе Первой мировой войны. В такой стратегии ставка делается на достижение «кульминационного момента» боевых действий (в классических терминах Клаузевица), после которого истощение ресурсов и снижение устойчивости противника могут привести к дезорганизации вооружённых сил либо к утрате руководством политической воли к продолжению войны.

В российском экспертном дискурсе в качестве стратегии достижения перелома в позиционной войне нередко упоминается концепция, условно обозначаемая как «стратегия Брусиловского прорыва». Она предполагает диверсификацию направлений одновременных ударов с целью последовательного вскрытия эшелонированной обороны противника и перераспределения его ограниченных ресурсов. В условиях сохранения Россией наступательной инициативы данный подход вынуждает ВСУ рассредоточивать силы и задействовать ограниченные резервы на нескольких участках фронта одновременно. Примерами могут служить открытие нового направления боевых действий на севере Харьковской области в мае 2024 г., расширение активности на севере Сумской области после завершения курской операции весной 2025 г., а также аналогичные действия на других участках фронта для отвлечения украинских резервов. В более широком смысле такой подход укладывается в стратегию истощения противника посредством серии распределённых ударов, которую иногда называют стратегией «множества ограниченных воздействий» или «тысячи порезов».

В ходе упорных оборонительных боёв украинская армия нередко удерживает опорные и населённые пункты, действуя в условиях частичного или почти полного окружения и применяя элементы эшелонированной и «эластичной» обороны в глубину. Эта операционная модель предполагает тактические уступки пространства ради сохранения боеспособности подразделений, изматывания противника и последующего восстановления оборонительной устойчивости на оперативной глубине. Восходя к практике германской армии на завершающем этапе Первой мировой войны, эта модель была адаптирована вермахтом преимущественно на восточном фронте Второй мировой войны, где сочетание манёвренной обороны, оперативной глубины, гибкого управления и настойчивых контратак позволяло компенсировать локальное превосходство противника[16].

Война на Украине привела к существенному переосмыслению теории и практики ядерного сдерживания. Сохраняя применимость, оно проявляется в иной, менее предсказуемой и канонической, конфигурации, чем предполагалось ведущими ядерными державами. Как в России, так и на Западе уже обсуждают вероятность применения ядерного оружия и его новых средств доставки, возможной интеграции с высокоточными конвенциональными средствами, а также влияние подобных сценариев на глобальную стратегическую стабильность. В академическом дискурсе рассматриваются гипотетические сценарии применения ядерного оружия в кризисные моменты украинского конфликта, включая осень 2022 года[17].

Одновременно идёт адаптация доктрин, включая пересмотр параметров «ядерного порога». В частности, Россия уже внесла изменения в свою ядерную доктрину. Франция выдвинула концепцию передового (но пока временного и «рассредоточенного») ядерного базирования в рамках перспектив создания возможностей для формирования системы стратегического ядерного сдерживания ЕС. Уроки украинского конфликта и иных военных кампаний последних лет ведут к пересмотру ключевыми мировыми державами, включая Китай, представлений о будущих войнах, которые всё чаще видятся как затяжные конфликты на истощение[18].

Заключение

Рутинизация украинского конфликта – в большей степени со стороны России (можно провести отдалённую аналогию с почти бесконечной Кавказской войной Российской империи XVIII–XIX веков), а на текущем этапе уже в определённой мере и со стороны Украины – отражает переход войны в затяжную фазу. Для неё характерна адаптация государственных и общественных институтов сторон к длительному противостоянию, с переходом от войны на истощение к «войне на выносливость»[19].

С концептуальной точки зрения уже на пятом году полномасштабных боевых действий украинский конфликт демонстрирует признаки «тактического кризиса», выражающегося в преобладании оборонительных и позиционных форм над манёвренными операциями, а также в доминировании изнурительной войны на истощение в условиях «прозрачного поля боя». Но нельзя исключать, что в обозримом будущем характер войны может вновь измениться за счёт внедрения новых вооружений и технологических решений, либо появления иных концептуальных подходов, либо, что наиболее вероятно, сочетания того и другого.

Украинский конфликт предоставляет уникальный опыт ведения войны, основанной на комбинированном применении высокотехнологичных и традиционных систем вооружений. Россия продолжает демонстрировать устойчивую способность к восполнению значительных потерь в живой силе и технике, одновременно предпринимая попытки долговременной трансформации военной организации и структуры Вооружённых сил.

Соответственно, при любом исходе российская армия накопит значительный опыт ведения крупномасштабных войн нового поколения.

Украина, если сохранит устойчивость государственных институтов, станет более милитаризованной страной, обладающей уникальным боевым опытом, подготовленным кадровым потенциалом и развитой военной и стратегической культурой. На Украине просматриваются перспективы распространения децентрализованных военных практик и формирования «общества войны», характерного для стран, вовлечённых в длительные конфликты высокой интенсивности. Однако нельзя исключать и более глубокую социально-политическую реконфигурацию украинского государства в условиях качественно иной технологической среды и изменившейся природы вооружённой борьбы.

Автор: Сергей Минасян, доктор политических наук, заместитель директора Института Кавказа, старший научный сотрудник Института востоковедения Национальной академии наук Республики Армения (г. Ереван)