01.04.2022
Дипломатия после процедуры
№2 2022 Март/Апрель
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-114-131
Тимофей Бордачёв

Доктор политических наук, научный руководитель Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай».

AUTHOR IDs

SPIN РИНЦ: 6872-5326
ORCID: 0000-0003-3267-0335
ResearcherID: E-9365-2014
Scopus AuthorID: 56322540000

Контакты

Тел.: +7(495) 772-9590 *22186
E-mail: [email protected]
Адрес: Россия, 119017, Москва, ул. Малая Ордынка, 17, оф. 427

Для цитирования:
Бордачёв Т.В. Дипломатия после процедуры // Россия в глобальной политике. 2022. Т. 20. No. 2. С. 114-131.

Дипломатия – искусство ведения переговоров для предотвращения или урегулирования конфликтов, поисков компромиссов и взаимоприемлемых решений, расширения и углубления международного сотрудничества.

БРЭ

Дипломатия – принятый метод влияния на решения и поведение иностранных правительств и народов посредством диалога, переговоров и других мер, не предусматривающих войну и насилие.

Britannica

 

Какова роль дипломатии в решающие для международной политики моменты истории? Как правило, эта сфера деятельности уступает место индивидуальной способности лидеров объективно оценить соотношение сил и принимать на этой основе решения.

Преисполненные ностальгии, мы смотрим на XIX век или вторую половину холодной войны как на эпохи торжества дипломатического искусства. Но это было не более чем продуктом наибольшей стабильности в отношениях между важнейшими державами, которая покоилась на признанном всеми порядке. Рано или поздно фундамент такого порядка разрушался в результате эволюции составляющих его живых организмов-государств, и тогда с непреодолимыми трудностями сталкивались даже самые совершенные дипломатические навыки.

Признание этого не означает, что дипломатия – искусство сглаживать противоречия, неизбежно возникающие при соприкосновении социальных организаций – утрачивает значимость. Но, как и любая бюрократическая деятельность, она нуждается в чётких и признанных правилах и процедурах. И отступает в тень, отдавая лидерство политике, когда правила перестают действовать, а процедуры сметаются необходимостью, продиктованной государственными интересами.

На каждом новом витке истории меняются обстоятельства, в которых классическая дипломатия становится не нужна, а к государственным лидерам, наоборот, предъявляют наиболее высокие требования. Те, кто принимал решения о международном порядке в Вене, Версале или Ялте, действовали в условиях разного соотношения сил между основным участниками, а также неодинакового их положения по отношению к остальному человечеству. Именно способность лидеров оценить степень допустимой несправедливости к притязаниям каждого позволяет создать порядок, с которым более или менее согласны все имеющие значение государства. Дальнейшую работу передают в руки дипломатов. Решив ключевые проблемы, руководители возвращаются к вопросам внутреннего устройства, имеющим для них первостепенное значение.

Во всех случаях неизменным оставалось одно условие – самое важное. Лидеры располагали возможностью эмпирически проверить соотношение сил. Новый порядок возникал на основе разрешения революционной ситуации в международных отношениях, и наступавший мир формировали победители. Сейчас такая возможность отсутствует. Колоссальные запасы ядерного оружия, накопленные США, Россией и, весьма вероятно, уже Китаем, ограничивают их действия – военное разрешение противоречий не может стать основой нового порядка. Полноценное развитие революционного типа отношений между государствами, имеющими определяющее значение для глобальной стабильности, немыслимо. И мы не знаем, как долго дипломатам теперь ждать своего выхода на сцену международной политики.

Попыткой освободить дипломатию от описанной схемы стало создание системы формального равенства государств как участников международного общения. Эволюция в подобном направлении началась в XVII веке и достигла апогея во второй половине ХХ столетия. Хаотические отношения между державами постепенно дополнялись элементами процедурного характера, составляющими основу вестфальской системы, которая существует сравнительно независимо от сменяющих друг друга порядков. После Второй мировой войны она была закреплена международным правом, кодифицированным в Уставе ООН. Благодаря этому дипломатия получила новую функцию управления постоянным взаимодействием государств.

Сейчас система международного управления подвергается испытаниям. Причина – многократное увеличение числа формально суверенных государств, распространение дипломатии принуждения и, наконец, отсутствие у великих держав необходимости брать на себя ответственность за десятки малых и средних стран. Это сокращает возможности дипломатии как административной машины управления глобальными делами. Дипломатия перестаёт обеспечивать соблюдение процедуры в отношениях между государствами, что совсем недавно представлялось наиболее важной функцией. На высшем уровне её блокирует неспособность лидеров прийти к общему решению, а на прикладном – неудача попытки управлять миром при помощи общепринятой процедуры. В идеале именно последняя должна компенсировать отсутствие у великих держав возможности создать устойчивый международный порядок.

В таких условиях дипломатия теряет существенную, если не преобладающую, долю привычного предназначения, а наблюдатели концентрируются на внешних эффектах, придающих внешнеполитическому действу максимально живописный и эмоциональный характер.

Тем более что обыватель, избалованный показной демократичностью внешней политики, ожидает именно поверхностных и комических проявлений фундаментальной проблемы. А достижения информационно-коммуникационных технологий предоставляют для этого невиданные ранее технические возможности.

Всё это не обещает международной политике и дипломатии ничего хорошего. Допустить в обозримой перспективе исчезновение ядерного сдерживания так же наивно, как и верить в способность нескольких великих держав подчинить себе остальные государства. Но ход истории от этого не остановится, а дипломатам следующих поколений придётся решать задачи, по сложности и многообразию значительно превосходящие любые исторические аналоги.

 

Ограничители высокой дипломатии

Дипломатия в классическом смысле всегда была привилегией могущественных держав, сопоставимых между собой по силам. Она состояла в искусстве управлять противоречиями, неизбежно возникающими по мере реализации базовых интересов и ценностных установок. На высшем уровне решения принимают государственные лидеры. На уровне исполнения действуют дипломаты, задача которых – воплотить в жизнь решения, принятые теми, кто несёт ответственность за выживание своих народов.

Но такие решения возможны не всегда. В классическом произведении «Венский конгресс: переоценка» патриарх науки о международных отношениях Генри Киссинджер указывает на важнейший ограничитель дипломатии. Она не работает, когда какая-то важная держава проводит революционную политику, считая существующий международный порядок несправедливым в отношении её базовых интересов и ценностей. В этот момент внутренние мотивы государства уже не оставляют ему возможности для примирения с существующим порядком, даже если рациональная оценка соотношения сил позволяет предположить трагические последствия.

На протяжении трёхсот лет такие ситуации возникали неоднократно и неизменно приводили к всеобщим вооружённым конфликтам на европейском, а затем и глобальном уровне. Искренность мотивов революционной державы становится непреодолимым препятствием для попыток мирного решения. Дипломатия теряла смысл, замолкала, вместо неё начинали говорить пушки. Подлинный драматизм заключается в том, что порядок как таковой почти никогда не становился причиной революционного поведения. Действия Франции, выступившей на рубеже XVIII и XIX веков против всей остальной Европы, имели исключительно внутреннее происхождение. Недовольство Германии существующим положением дел, приведшее к мировой войне 1914–1918 гг., также содержало в основе рост её собственного могущества в результате динамичного внутреннего развития. За двести лет только поведение Германии и Японии перед Второй мировой войной было связано с тем, что международный порядок, сложившийся после Великой войны, изначально был для них несправедливым.

Особенностью современной революционной ситуации является то, что своим положением недовольны все значимые глобальные игроки, кроме США. Откровенно деспотическим международный порядок, установленный после холодной войны, считает Россия, действия которой имеют наиболее выраженный революционный характер. Этим же путём идёт всё менее сдержанный в проявлениях недовольства Китай. Действия Поднебесной продиктованы её внутренним развитием, а не давлением извне, как, например, в случае России, и потому представляют собой фундаментальный вызов другим государствам. Менее могущественные державы, в первую очередь – Индия, также недовольны привилегиями, присвоенными американцами и их союзниками, но не располагают возможностями для реализации своих устремлений. Даже ведущие страны континентальной Европы – Германия и Франция – всё менее удовлетворены собственным положением, но, как и Индия, ограничены в ресурсах для выправления ситуации.

В условиях, когда всеобщую войну невозможно рассматривать в качестве средства изменения существующего порядка, основные державы стремятся к тому, чтобы накопленное недовольство не привело к трагическим последствиям. В современной международной политике и революционные силы, и держава постоянного статуса впервые в истории не готовы к наступательным действиям, что иллюстрирует идею Джорджа Оруэлла из эссе 1945 г. «Ты и атомная бомба» о «мире, который не будет миром». Гарантированное взаимное уничтожение удерживает великие ядерные державы, а с ними и всех остальных, в пространстве, где дипломатия в классическом смысле не может работать, и решить проблему искажений в соотношении сил нельзя даже теоретически. Лидеры беспомощны в стратегическом отношении и вынуждены сводить свои действия (и тактического, и стратегического характера) к манёврам и решениям, имеющим значение только в момент их принятия.

То, что мы наблюдаем в отношениях России и Запада, – не создание нового порядка, а мучительная для всех, но неизбежно краткосрочная коррекция противоречий.

В условиях стратегического клинча смысл имеет только тактическое маневрирование, необходимое для консолидации ресурсов на случай столкновения. Но оно не случится, поскольку убийственность ядерного оружия делает конфликт политически бессмысленным и нерациональным. Дипломаты, состоящие на службе своих политических лидеров, фиксируют траектории лавирования и колеблются вместе с линией, но не поддерживают порядок, как это было на протяжении последних столетий.

Поскольку легитимного всеобщего порядка нет и не может быть, дипломаты перестали говорить на одном языке – этот инструмент теряет значение в общении между основными державами. Он сохраняется только в рамках более узких региональных сообществ – группы либеральных демократий, объединённых в институты НАТО и Европейского союза, особой системы отношений России и Китая, постсоветского пространства, других объединений, про которые мы мало знаем. Когда представители разных сообществ встречаются между собой, то, как это ярко проявляется в случае России и Запада, общение исчерпывается обвинениями в отсутствии доброй воли и желания прийти к соглашению. Причина расхождений состоит не в том, что кто-то ведёт себя лицемерно. Ситуация куда трагичнее – все верят в свою правоту и – в отсутствие общепризнанного легитимного порядка – не допускают вероятности правоты оппонентов. Утеря связи оппонента с реальностью, если обратиться к формулировке министра иностранных дел России Сергея Лаврова, – продукт отсутствия даже теоретической возможности говорить на одном языке.

После возникновения ядерного оружия набор вопросов, действительно имеющих значение для выживания великих держав, оказался крайне ограниченным. Это создало иллюзию того, что практически ко всем другим сюжетам можно относиться непринужденно. Поддержание «атомного мирового порядка» сформировало особую область дипломатии (сфера стратегической стабильности), всерьёз претендующую на вытеснение всех остальных. И когда речь идёт об этом узком круге вопросов, российские и американские дипломаты прекрасно понимают друг друга. Однако практика международного общения недвусмысленно указывает: для поддержания стабильного мира этого мало.

В условиях «атомного порядка» даже такие фундаментальные по историческим меркам вопросы, как расширение военных блоков или дислокация обычных вооружённых сил, могут казаться несущественными. То, что до середины ХХ века рассматривалось в качестве проблем войны и мира, во второй половине столетия перестало считаться значимым. Основной задачей дипломатии в ядерную эпоху стала коррекция тактических искажений баланса сил между основными военными державами именно на этом, высшем, но одновременно изолированном от реальной жизни уровне. Главными вызовами для ядерных сверхдержав становится собственная внутренняя устойчивость и способность к развитию, а это, согласимся, не самые благоприятные предпосылки для совершенствования способности слышать и быть услышанным. Но, как мы видим сейчас, традиционные вопросы международной политики – соображения геополитического характера или престиж государств – всё равно на переднем плане. Хотя именно отношения в ядерной сфере потенциально имеют наиболее важное значение для выживания главных стран мира и всего человечества, они не в состоянии сформировать устойчивой основы справедливого международного порядка.

В полной мере это продемонстрировало завершение холодной войны. Сохранение баланса сил и дипломатического диалога на стратегическом уровне никак не воспрепятствовало тому, что несправедливость в отношении интересов отдельных участников накопилась до невыносимого уровня. Стратегическая стабильность важна, прекрасно, что дипломаты России, США и Китая могут обсуждать её на основе общих категорий. Но это же становится причиной того, что диалог обращается в схоластику, безнадёжно утерявшую связь с каждодневными интересами и порывами держав. Как если бы мы подменяли обсуждение насущной проблемы, например, связанной со здоровьем, общефилософскими дебатами о жизни и смерти.

 

Дипломатия международного управления

Однако в кризисе не только «высокая» дипломатия великих держав, но и её альтернатива-продолжение – управленческая дипломатия, созданная гением Вестфальской системы словно бы для того, чтобы удерживать державы от одичания, если невозможно создать легитимный общий порядок. Встаёт вопрос о перспективах и смысле существования всего колоссального массива международной дипломатии, накопившегося за почти четыреста лет упорядоченных отношений. Он успел обрасти невероятным количеством практик и ритуалов, имеющих малое отношение к решению государствами своих текущих внешнеполитических задач, но присутствующих как символ непрерывности существования организма, который мы с лёгкой руки неореалистской теории называем международной системой. Право на существование этому феномену даёт не абстрактное предположение о том, что мир – взаимосвязанная система, а наличие правил и процедур, согласие с которыми никем публично не оспаривается и соблюдение которых возложено на дипломатов и институты.

Каждый европейский, а следовательно, и международный порядок создавался сильнейшими игроками в тени не только войны, но и уникальной системы признаков, позволяющей государствам распознавать друг друга. Эту систему принято называть вестфальской, что отражает весьма, впрочем, условное указание на серию соглашений между европейскими государствами, венцом которой были мирные договоры 1648 года. Гениальность вестфальской системы, как принято считать, в том, что она имеет прежде всего процедурный характер. Другими словами, начиная с этого исторического события государства договариваются не только о том, кому будет принадлежать та или иная территория, но и об общих принципах взаимодействия.

Последовавшие международные порядки либо перераспределяли территории (мир в Утрехте и Версальский мир), либо устанавливали дополнительные правила игры (Венский и Ялтинский) на основе взаимного признания легитимности. Исключение – международный порядок после холодной войны, основной документ которого (Парижская хартия 1990 г.) маскировал перераспределение территорий, находящихся под контролем великих держав, достаточно вымученной риторикой о новых принципах международного общения. Именно поэтому он содержит возможности для обоснования практически противоположных подходов к европейской безопасности – процедурные вопросы были нужны здесь только для цветистого оформления территориальных приобретений Запада, соответственно, к процедурам можно было отнестись вполне легкомысленно.

С исторической точки зрения ошибочно отрицать, что субстантивное, прикладное значение вестфальских договоров было не меньшим, чем процедурное. Они определяли баланс сил, а значит, принадлежность земель и населения – основных ресурсов, которые требовались государям для сохранения и преумножения власти. Однако даже если процедурные вопросы и не были доминирующими, само их присутствие стало настолько новым в европейской практике, что позволяет считать именно их наиболее значимым наследием Вестфальского мира.

Не случайно Вестфальский мир – единственное в своём роде собрание документов, над оформлением которого работали не государи и посланники, а сотни юристов и бюрократов, представляющих державы, встретившиеся на переговорах в Мюнстере и Оснабрюке. За пределами их внимания оставался вопрос о соотношении военных возможностей в мирное время, тогда никому и в голову не приходило договариваться о лимитах на создание средств взаимного уничтожения. «Гонка вооружений» велась бесконтрольно – требовались другие средства, чтобы обезопасить слабые государства в их отношениях с сильными. Этими средствами стали правила, хотя они, конечно, нарушались всеми крупными державами к своей выгоде.

Вестфальские принципы были буквально выкованы в огне религиозных войн, когда необходимость разделения ценностей и интересов была признана единственной сравнительно устойчивой основой способности государств договариваться, а главные атрибуты суверенной державы пришлось кодифицировать хотя бы в самых общих чертах, поскольку прекратил существование единый христианский мир. Это позволило выделить отношения между государствами как формально равными единицами в отдельный вид взаимодействий и поручить их специально назначенным представителям.

Итак, вестфальский порядок – не свод правил, а институциональный итог взаимодействия внутри мира европейских государств к середине прошлого тысячелетия, точно так же как социальное государство – результат их внутреннего развития к началу XX века.

Его распространение на весь мир стало, вероятно, самым выдающимся достижением Европы. Что не отменило, конечно, глубоко европейской природы данной институциональной формы даже после того, как в неё в 1840-е гг. оказался вовлечён Китай и порядок стал глобальным. Вестфальский порядок был и остаётся регулирующим отношения между государствами, не случайно он зародился одновременно с современным международным правом. Возможность управлять всем комплексом взаимодействий между суверенными странами стала выдающимся достижением и постепенно сформировала новый смысл дипломатии.

Благодаря вестфальской системе данностью стал тот факт, что вопрос о правилах игры важнее конкретных сюжетов отношений между конкретными странами. Центральной роли, которую вестфальский порядок отводит процедурным вопросам, мы обязаны появлением суррогата дипломатии: колоссального по своим масштабам аппарата, основная задача которого – международное управление, а не разрешение объективно возникающих противоречий между интересами великих держав.

Появление общепринятой системы распознавания суверенного государства не могло стать препятствием для того, чтобы на протяжении столетий международная политика оставалась в руках сильнейших в военном отношении стран. В XVIII–XIX веках участниками легитимного порядка были европейские империи, включая Россию, которые располагали несопоставимо большими силовыми возможностями, чем остальные. Это была эпоха единства международного управления и дипломатии великих держав, высокопоставленные посланники могли договариваться между собой, представляя политику, которую определяли государи и (после 1870 г.) президент Французской Республики. Правила, которые мы называем «вестфальскими», не были до середины ХХ века кодифицированы в рамках международного права, но этого и не требовалось. Европейские империи хоть и не вели в промежутке между 1815 и 1914 гг. всеобщих войн, эффективно прибегали к ограниченному использованию военной силы там, где дипломатия оказывалась бессильна или не нужна.

Баланс сил был способом поддержания всеобщего мира, но по мере того, как империи накапливали колоссальные военные ресурсы, каждое новое обострение отношений становилось всё более опасным. Единственная попытка договориться «о железе» предпринята тогда царской Россией, предложившей, под бременем собственных военных расходов и нарастающего экономического отставания, провести в 1898 г. конференцию с целью положить предел гонке вооружений. За исключением последовавших Гаагских конференций этот исторический период был временем господства классической дипломатии – государей и их посланников. Основа для её управленческой функции уже существовала, но не была востребована: европейские колониальные империи оставались слишком уверенными в своих силах. Средством принуждения служили их преобладающие военные возможности, а правом – эгоистические интересы.

 

ХХ век – взлёт и падение

Европейский мир закончился двумя мировыми войнами, поскольку система баланса сил не подразумевает гарантии от возникновения конфликтов, которые нельзя разрешить через переговоры. Закончилась и эпоха классической дипломатии, а на мировую арену вышли державы, которые не хотели вести дела по-старому, – США, Советская Россия, а затем и Китай с Индией. Их военные возможности оставались в первое время недостаточными для того, чтобы просто повторять опыт европейцев, отказ от «тайной дипломатии» провозгласили одновременно Вудро Вильсон и большевики. Это не означало, что новые державы отказались от главенства эгоистических интересов во внешней политике – просто они сделали ставку на другие способы принуждения и потребовали развивать соответствующую этому дипломатию. Возник спрос на управленческую функцию дипломатии, дремавшую в природе вестфальской системы. Новые державы, в отличие от уходящих с мировой арены европейских империй, лишь ограниченно могли управлять другими народами напрямую. Для них более подходящим способом стало манипулирование менее могущественными странами через международные институты и правила.

Во второй половине ХХ века произошло лавинообразное увеличение числа суверенных государств, наводнивших международную политику формально независимыми юрисдикциями. Таким скоплением уже невозможно было руководить непосредственно и в «ручном режиме», требовался инструмент, который сильнейшие державы использовали бы вместо военной силы. Всё это происходило в уникальных условиях второй половины ХХ века, главным отличием которой стало стремление наиболее могущественных держав придать международной политике сравнительно упорядоченный характер. Ужасы Второй мировой войны действительно заставили задуматься о более гуманных формах взаимного принуждения. Процедуры, истоки которых мы находим в Вестфальских принципах, подходили для этого как нельзя лучше.

Однако недостижимое военное превосходство России и США над остальным человечеством создало особую область дипломатии, участвовать в которой мог только очень ограниченный круг государств. Все остальные вопросы оказались настолько ниже по значению, что их можно было вывести за рамки того, чем Москва и Вашингтон были готовы заниматься предельно серьёзно. Исчезла зависимость от союзников – никакая помощь со стороны друзей не играет решающей роли, когда речь идёт о гипотетическом столкновении огромных ядерных арсеналов.

Возникают две дипломатии – высшего уровня, где взаимодействуют небожители, и всё остальное, реальная значимость которого неизбежно снижалась.

За пределами переговоров о стратегической стабильности простирается огромное поле управления миром, наполненным почти двумя сотнями формально равных между собой стран и невероятным количеством важных вопросов. С точки зрения выживания главных государств всё это не было по-настоящему принципиальным, поскольку не имело отношения к вероятности всеобщего убийственного конфликта. (Это не исключало разнообразных и напряжённых коллизий за пределами «большой двойки», но они разыгрывались во «второй лиге».) После завершения холодной войны дипломатия «победителей» сохранила отпечаток презрения к остальным государствам и их интересам. США, как ранее СССР, считали: во всём, что не касается отношений между сверхдержавами, задача дипломатов – не убедить, а заставить оппонента изменить точку зрения, обеспечить решение, которое соответствовало бы американским представлениям о прекрасном. Отношения между ядерными сверхдержавами по всем вопросам, находящимся за пределами стратегической стабильности, переняли эту особенность. Международное управление, в котором надеялись увидеть устойчивую альтернативу отсутствующему международному порядку, превратилось в дипломатию принуждения.

В этом смысле КНР представляет собой интересный феномен. Китай исторически, конечно, не воспринимает другие страны равными себе, и это всегда было препятствием для формирования дипломатической традиции. Однако десятилетия слабости развили у этой ядерной (сверх)державы привычки, обычно присущие, скорее, средним, если не малым государствам. Но по мере роста могущества Пекин возвращался к практике даннической дипломатии, современными формами которой стали визиты в столицу Поднебесной делегаций стран, заинтересованных в благожелательном отношении Пекина. И только в последние годы Китай развернулся в рамках дипломатии международного управления, энергично воздействуя на деятельность многочисленных институтов. От того, чтобы растеряться перед лицом эрозии этой системы, китайское государство спасает сейчас опора на более традиционные формы защиты интересов невоенным путем. КНР уверенно стремится к доминированию во множестве международных институтов, но такие усилия наталкиваются на неопределённость их будущего.

Изменение соотношения сил по завершении холодной войны вступило в конфликт с международным управлением на основе принципа всеобщего формального равенства. Даже если держава-гегемон и была готова передать существенную часть мировых дел институтам, проявление её собственных интересов неизбежно вело к тому, что интересы других участников международного сообщества находили лишь символическое отражение в важнейших решениях и событиях. Функция многосторонней дипломатии свелась к тому, чтобы находить наименее унизительную для всех формулу удовлетворения американских запросов.

По мере того как Россия и Китай втягивались в конфликт с Соединёнными Штатами из-за несправедливости международного порядка, деятельность его институтов вообще застопорилась. Процедура не может действовать, если в этом не заинтересованы сильнейшие. А когда Соединённые Штаты утратили способность к «управлению управлением», они сами обратились к подмене международного права «международным порядком, основанным на правилах», а другими словами – решению вопросов через сделки внутри ограниченного круга участников. Вашингтон не может доминировать на том основании, что все соглашаются с исключительными правами США, – недостаточно ресурсов, чтобы такое обеспечить. Дипломатия принуждения осталась для Вашингтона единственным способом управления, хотя теперь и она ограничена географически и функционально. Зато её признаки мы видим уже и в поведении основных конкурентов Запада.

Наиболее драматическое последствие тридцати лет: деградация основной функции вестфальской системы – управления формально равными государствами в рамках общей системы координат. Процедура становится ненужной, а её исполнение с лёгкостью передаётся в сферу публичного и театрализованного действия. И этот вызов гораздо существеннее выдуманных сюжетов о якобы отмирании суверенитета (их единственной целью было приспособить международную политику под нужды наиболее сильной державы и её ближайших союзников).

В современном виде процедура – набор принципов и норм взаимодействия между государствами, высшим выражением которой является Устав ООН, составленный с учётом всего опыта международной политики первой половины ХХ века. Даже при доминировании повестки ядерных сверхдержав принципы и правила могли сохраняться – противостоящие державы нуждались в формальных ограничителях своего поведения в остальных областях. После холодной войны правила также могли сохраниться, только их следовало поставить на службу доминирующих в силовом отношении держав. До 1991 г. Советский Союз и Соединённые Штаты осуществляли функции управления в рамках своих лагерей, потом это пытались делать США, но уже в отношении всего мира.

Сейчас возможность и, главное, необходимость в управлении на международном уровне качественно снижается. Поэтому избыточными становятся правила и нормы, в принуждении к соблюдению которых и состоит собственно управление. Упоминавшийся «мировой порядок, основанный на правилах» стал центральным в риторике стран Запада. Фактически он направлен на ликвидацию постоянных и формально закреплённых общих норм в пользу того, чтобы все следовали предпочтениям (зачастую ситуативным) группы культурно однородных стран. Одним из первых и наиболее заметных последствий отмирания вестфальского порядка как процедурной основы становится привычная нам дипломатия «второго уровня» – прямое порождение вестфальской традиции.

После того как вестфальские принципы и производные от них нормы формального международного права стали всеобщими, задача дипломатов свелась к тому, чтобы следить за исполнением правил, а в случае столкновения интересов государств искать решения на основе существующего порядка. Однако само существование этой сложной системы зависит от того, в какой мере государства испытывают необходимость управлять мировыми делами. Сейчас задача управления отходит в тень за ненадобностью, более актуальна необходимость постоянно настраивать и перенастраивать различные двусторонние отношения. Не системным образом, а применительно к каждому конкретному случаю пересечения интересов. Всеобщий упадок значения министерств иностранных дел не только в формулировании, но и в реализации внешней политики становится повсеместным явлением. Министры в лучшем случае превращаются в наиболее доверенных и высокопоставленных посланников своих политических руководителей, а в худшем – местоблюстителей, доставляющих больший или меньший объём хлопот тем, кто реально определяет внешнюю политику.

Неизбежное явление, сопутствующее упадку дипломатии и ограничивающее возвращение к классическим формам европейского баланса сил или позднего этапа холодной войны, – исчезновение конфиденциальности.

Поскольку для держав внешние дела становятся многократно менее значимыми, чем внутренние (свой вклад внесла пандемия), серьёзность отношения к ним как к важной сфере деятельности со своими правилами продолжает снижаться.

Это стимулируется достижениями информационного общества и возможностью непрерывно вести политическую деятельность через социальные сети и прочие способы быстрой коммуникации с общественным мнением. То, что это естественно для большинства избираемых политиков на Западе, понятно. Но открытость, иногда демонстративная, становится свойством внешней сферы по всему миру.

Другой важный фактор, ограничивающий возможности дипломатии в условиях, когда возникновение нового международного порядка невозможно, – кажущееся отсутствие риска того, что недоработки процедурного характера спровоцируют военное столкновение великих держав. Ядерные государства создали между собой систему предотвращения эскалации частных конфликтов в опасную для выживания войну. Ядерное сдерживание во многом решило проблему, ставшую одним из факторов стремительного сползания к всеобщему конфликту в 1914 г., – отставание дипломатии от политического процесса, оказавшееся роковым в летний период. «Пушки августа» могли загрохотать уже несколько раз до этого, но дипломатам удавалось не довести дело до войны. В июле-августе 1914 г. обстоятельства не позволили предотвратить катастрофу, хотя у неё, конечно, были объективные основания.

Сейчас ядерная сфера практически не связана с другими областями взаимодействия между Россией, Соединёнными Штатами и, в возрастающей степени, КНР. Это позволяет поддерживать сравнительно стабильное положение даже в период самых острых политических дискуссий. Военные выстроили систему предотвращения неконтролируемой эскалации и продолжают её совершенствовать. Один из сохраняющихся каналов связи между Россией и Западом в последние годы находится именно в этой области.

В результате дипломатия не нужна для того, чтобы не допустить войны между великими державами – они научились обходиться без этого.

Но спокойствие, весьма вероятно, обманчиво, а вот инструменты улаживания политических конфликтов между государствами, затерялись в коридорах международных институтов. Последние, в свою очередь, потеряли релевантность для коллективного управления мировыми делами. Тем, кто располагает силовыми ресурсами для навязывания общих решений, такое управление не требуется, слабые в принципе управлять не могут, каким бы большим коллективом они ни собрались, а отдельные средние державы балансируют, пытаясь вести точечный дипломатический диалог с великими и разговаривая с малыми только с позиции силы. Здесь задача дипломатии – одномоментное решение частных, хотя и постоянно возникающих, двусторонних вопросов по конкретным сюжетам, но не в рамках некой системы взаимодействия.

 

* * *

 

Необходимость в дипломатах не исчезнет. Во-первых, эта сфера деятельности сохранится на высшем уровне, поскольку современные государи нуждаются в посланниках. Здесь, вероятно, одно из наиболее убедительных оснований для надежды на возвращение элементов классической дипломатии. Не только на самом высоком уровне между ядерными сверхдержавами, но и в отношениях между ними и более слабыми странами эрозия международных институтов и многосторонних форматов приведёт к возрождению запроса на индивидуумов, способных представлять интересы своей страны в конкретном вопросе, проблеме или на особом географическом направлении. Так, например, связи России и её соседей могут быть усовершенствованы, если усилия существующих институтов будут дополняться деятельностью посланников с особыми и всеми осознаваемыми полномочиями.

Частные, но важные для великих держав вопросы, вроде состояния дел в периферийных зонах (Ближний Восток и его страновые направления, Афганистан, Корейский полуостров и пр.), также нуждаются в том, чтобы за них отвечали квалифицированные порученцы заинтересованных сторон. По мере увеличения числа «проблемных» стран или направлений запрос на экстренную и адресную дипломатию возрастёт. Тем более что главы государств, судя по всему, будут в ближайшие годы намного больше заняты обеспечением внутренней устойчивости своих стран, вмешательство во внешнеполитическую сферу станет «точечным», позволяющим добиться прогресса в конкретном вопросе в рамках взаимодействия с такими же профессионалами со стороны других заинтересованных держав.

Наконец, на неопределённое время государствам предстоит исполнять невероятное количество процедур, оставшихся в наследство от намного более упорядоченной эпохи. Они могут быть конфиденциальными в силу чувствительности вопросов, которые решаются в их рамках. Но в основном данные задачи не относятся к тем, где жизненно необходимо обеспечить отсутствие случайных записей в социальных сетях. Здесь мы ещё долго будем иметь дело с простором для традиционной дипломатии ХХ века, которая сохранится уже не в качестве главной формы защиты внешнеполитических интересов, а скорее, как публичная среда, фон для основных процессов, протекающих по иным принципам.

Памяти «прекрасной эпохи»
Андрей Исэров
В каждом политическом решении историк видит больше, чем участники событий. Но он никогда не может быть уверен, что именно они видели, а что – нет. Ретроспективные размышления о том, можно ли было предотвратить катастрофу.
Подробнее
Содержание номера
Старое мышление для нашей страны и всего мира
Фёдор Лукьянов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-5-10
Бифуркация
Когда закончится Zима?
Прохор Тебин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-12-26
«Переиздание» Российской Федерации
Дмитрий Тренин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-27-33
От падения Берлинской стены до возведения новых ограждений
Рейн Мюллерсон
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-34-51
От конструктивного разрушения к собиранию
Сергей Караганов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-52-69
Тропой Озимандии
Кирилл Телин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-70-78
Дипломатия — в прошлом. И будущем?
Памяти «прекрасной эпохи»
Андрей Исэров
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-80-113 
Дипломатия после процедуры
Тимофей Бордачёв
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-114-131
Эмпатия – лучшая стратегия
Иван Сафранчук
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-132-139
Дипломатия канонерок в дивном новом мире
Алексей Куприянов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-140-150
Взаимное гарантированное
Мастер сдерживания
Картер Малкасян
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-152-157
Блеск и нищета концепции сдерживания
Игорь Истомин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-158-164 
Единство средств и расхождение целей
Александр Савельев, Ольга Александрия
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-166-182
Мир как он будет
Долгий путь – куда?
Олег Карпович, Антон Гришанов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-184-198
Джунгли, основанные на правилах
Асад Дуррани
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-199-203
Россия, Китай и украинский кризис
Василий Кашин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-204-212
Не втянуться в воронку
Андрей Бакланов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-213-223 
Фрагментация и национализация
Гленн Дисэн
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-224-229
Google Всемогущий?
Арвинд Гупта, Аакаш Гуглани
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-230-233