01.04.2022
Эмпатия – лучшая стратегия
№2 2022 Март/Апрель
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-132-139
Иван Сафранчук

Директор и ведущий научный сотрудник Центра евроазиатских исследований МГИМО МИД России.

Для цитирования:
Сафранчук И.А. Эмпатия – лучшая стратегия // Россия в глобальной политике. 2022. Т. 20. No. 2. С. 132-139.

Исторически первооснова дипломатии – представительство одного суверена перед другим и необходимая для этого коммуникация. Дипломатия как практика имеет богатую традицию. Две важнейшие её составляющие: привилегия быть принятым сувереном и безопасность – естественным образом трансформировались в высокий статус посла.

В эпоху Ренессанса дипломатические представительства стали постоянными в Европе, потом такая практика распространилась на весь мир, расширялась правовая основа дипломатической деятельности. Однако дипломатия – не только практика, но и функция. И здесь ключевым является вопрос не как происходит международное общение, а зачем.

 

Борьба добра и зла

Общие объяснительные модели, которые применяются для разных сфер человеческой деятельности, на вопрос «зачем?» отвечают по-разному. С идеалистически-гуманистических позиций общение между суверенами и народами – естественное стремление цивилизованных субъектов. Соответственно, по мере цивилизационного развития расширялось и международное общение. С позиций, ставящих в центр экономику, развитие торговли видится выгодным явлением, а это требует расширения внешних связей и международного общения. С позиций рационального интереса в макиавеллевском духе внешнее общение расширяет возможности государя, даёт ему дополнительные инструменты. Эти факторы по отдельности, а также в различных комбинациях можно описывать в исторической ретроспективе и приходить к выводам, что, начиная с позднего Средневековья и Возрождения, потребность в международном общении и соответствующей дипломатической практике почти непрерывно расширялась. Попытки самоизоляции или принудительной изоляции имели место, но всегда заканчивались «воссоединением» с внешним миром. Более того, принудительное отсоединение от международной среды уже во второй половине ХХ века стало восприниматься как наказание и превращаться в соответствующий инструмент, то есть полноценную политику санкций.

Признание того, что расширение международного общения на протяжении уже многих веков – константа, не до конца отвечает на вопрос, зачем оно нужно. Поэтому попробуем выделить некоторые особенности международного общения в разные исторические периоды.

В Новое время оно было теснейшим образом связано с вопросами войны и соображениями по поводу баланса сил. Отсутствие гегемона требовало от всех постоянного маневрирования. Угроза силой, фиксация результатов её применения, формирование союзов для собственного укрепления, срыв таких же устремлений противника – всё это требовало коммуникаций с другими субъектами. Возникала динамичная среда, в которой вопросы войны и мира составляли две стороны одной медали. XIX век можно считать расцветом подобной системы международного общения. Однако в Новое время наравне с практической функцией дипломатии, завязанной на вопросы войны и силового баланса, существовала и философская мечта о мире, находившая отклик у просвещённой части общества.

Первую мировую войну интеллектуалы восприняли как провал доктрины баланса сил и соответствующего ей дипломатического маневрирования. Война виделась и слишком расточительным, и исключительно негуманным явлением. Альтернативой ей служило установление порядка на базе договорённостей. Поэтому дипломатия всё больше связывалась с такой деятельностью, закреплялось её понимание как альтернативы войне. Практические шаги в таком духе не показали эффективности в 20-е и 30-е гг. ХХ века, зато Вторая мировая война, как казалось, укрепила миролюбивую дипломатическую традицию. Державы-победительницы заявляли намерение создать общемировой порядок, универсальный и справедливый, и нести за него ответственность. Именно так можно трактовать общее согласие с духом и буквой Устава ООН.

Однако на практике мир свернул в сторону холодной войны, начало которой принято связывать с Фултонской речью Уинстона Черчилля. Каждый из образовавшихся враждующих лагерей представлял собой союз, связанный политическими, экономическими и ценностно-идеологическими факторами. Создание и поддержание таких союзов, подведение под них прочной нормативной базы, другими словами, формирование собственных гегемонистических порядков было важной задачей дипломатических служб СССР и США. В отношениях же между лагерями и их лидерами продолжалась традиция баланса сил и международного маневрирования, но с двумя существенными ограничениями.

Во-первых, осознание разрушительной мощи ядерного оружия накладывало ограничения на силовую политику. Конечно, к ядерным вооружениям тоже применялась доктрина баланса сил, на её основе Советский Союз и Соединённые Штаты постепенно перешли к дипломатическому общению по вопросам контроля над вооружениями. Однако это было не традиционное в рамках баланса сил международное маневрирование для приобретения преимущества, а договорная фиксация «ядерного тупика», то есть невозможности рациональной ядерной войны. В 1970-е и 1980-е гг. США предприняли несколько попыток вырваться из «ядерного тупика» за счёт военно-технических новинок, но каждый раз СССР возвращал их обратно на новом, более высоком уровне количественного и качественного баланса ядерных вооружений.

Во-вторых, два враждующих лагеря в холодной войне претендовали на универсальность экономических и ценностно-философских моделей. Каждый полагал, что Истина и История на его стороне. Поэтому задача не проиграть оставалась скорее тактической, главное было – выиграть, а под этим подразумевалось не просто исчезновение противостоящего геополитического субъекта, а его тотальное идейное развенчание. Попытки разрядки и мирного сосуществования скорее меняли формы и временные горизонты соперничества, а не его суть. Установка на универсальность, в перспективе на тотальную победу, а не относительные выигрыши, лишь вынужденное и временное принятие своего соперника как субъекта – всё это несовместимо с доктриной баланса сил. Последняя подразумевает не финальную битву «добра» и «зла» (хотя морально-этические факторы необходимы для мобилизации масс), а бесконечное соперничество за приобретение относительных преимуществ ради реализации рациональных интересов.

Невозможность фронтальной победы в холодной войне и экзистенциальное неприятие противной стороны делали естественной ставку на разрушение изнутри. Выискивать слабости у оппонента, стараться на них надавить, в том числе поддерживая «пятую колонну», которая станет расшатывать систему врага.

Соответственно, дипломатическая коммуникация нужна была не только для традиционных переговоров, но и для доступа к обществу соперника в пропагандистских (по сути, даже диверсионных) целях.

Одновременно по мере того, как соперничество затягивалось, а вести его приходилось так, чтобы по ходу борьбы не допустить неконтролируемой эскалации, стороны шли на развитие международного права, системы институтов ООН, формировали не только гегемонистические порядки для единомышленников, но и некий общемировой порядок.

 

Дипломатия в отрыве от национального интереса

Окончание холодной войны привело к такому материальному и идейному доминированию США, что на какое-то время весь мир стал казаться Pax Americana. Это искажало представления о рациональном международном общении, его целях и задачах. В Америке многие стали считать, что традиционная внешняя политика не нужна вовсе, а всем остальным необходима прежде всего система отношений с Соединёнными Штатами. Однако такие настроения прошли уже к началу 2000-х годов. Более глубокое влияние на представления о международном общении в конце ХХ и в начале XXI века оказал мощнейший тренд глобализации.

То явление, которое к концу прошлого века – после нескольких десятилетий дискуссий о растущей взаимозависимости мира, её нового (или не вполне) качества – стали называть глобализацией, можно в более широком контексте считать слиянием двух процессов, которые на протяжении двух-трёх предыдущих веков развивались взаимосвязанно. А именно – повышение физической связанности мира, то есть материальной глобализации, и увеличение его идеаторной цельности, то есть идейной гомогенности, универсализации. Процессы не были линейными, нередко происходило то, что разобщало народы – прерывало физические связи, противопоставляло их идейно. Но в долгосрочной перспективе все наиболее значимые политико-экономические и социальные потрясения, будь то колониализм или итоги больших войн, способствовали формированию общей мировой экономической и политической системы, повышали связанность мира. К началу XXI века этот долгий исторический тренд набрал невероятную силу.

Помимо прочего, происходившее означало формирование насыщенной и сложной международной среды, взаимодействие с которой становилось важнейшей задачей для каждого отдельного государства. Даже для такого сильного, как США. Либеральные интеллектуалы считали, что со временем воздействие глобальной среды превзойдёт американскую мощь, и в перспективе Соединённым Штатам придётся влиться в неё на равных с остальными, передав власть мировым институтам.

В идеальной модели глобализированного мира не должно было остаться места для традиционного международного общения. В такой предельной форме, как «плоский мир», система переставала бы быть внешней средой для отдельных субъектов, а становилась глобальной сетью, где все со всеми связаны множеством горизонтальных связей, иерархические структуры отмирают, и таким образом нет больше внешнего – ни субъектов, ни среды, все становятся частями общего. Конечно, далеко не все верили в возможность такой идеальной формы, но превалировало признание расширения глобальной системы, её значительного влияния на каждое отдельное государство. Из этого следовала исключительная важность отношений с внешней средой.

Перенастраивалась работа дипломатов как профессионалов общения, приоритетом становилось участие в формировании нормативной и институциональной базы международной среды, настройка отношений с ней таким образом, чтобы получать максимальные практические выгоды. При этом дипломаты всё больше попадали в одно сообщество с транснациональным бизнесом и неправительственным сектором, интересы которых, даже если сохраняли приоритетную привязку к каким-то юрисдикциям, не определялись национальными соображениями отдельных государств. В результате распространённый тезис, что в мире стирается грань между «внешними» делами и «внутренними», был справедлив в том смысле, что росла, как говорилось ранее, зависимость от внешней среды, но одновременно профессионалы международного общения отрывались от национальных интересов собственных государств, становились ближе к «глобальному миру», чем к своим народам и «домашней» политике.

Такой перекос в пользу внешней среды и глобальной повестки вызывал ответную реакцию. В 1990-е и начале 2000-х гг. она проявилась в развивающихся странах, там её в основном использовали левые, и это в конечном счёте имело мало последствий. Однако в прошлом десятилетии простые граждане развитых стран стали всё более критически смотреть на собственные глобализированные и уже не вполне национальные элиты. Сначала протест эксплуатировали правые популисты, постепенно он проник в политический мейнстрим. Начался процесс национализации повесток безопасности и экономического развития. Избираемые политики всё больше приводят внешние сношения своих стран в соответствие с «домашними» интересами – как общенациональными, так и электоральными. От профессионалов международного общения, по всей видимости, требуют не только ставить во главу угла национальные интересы, формулируемые элитой, но и проводить их так, чтобы это резонировало с общественными настроениями дома, чтобы внешняя политика была электоральным «активом», а не «пассивом» избираемых политиков. Происходит перенастройка международного общения. Связь между «внешним» и «внутренним» сохраняется, но меняются её качественные характеристики.

Если на предыдущем этапе, при ставке на глобализацию, задача стояла в максимизации участия во «внешнем», влиянии на него, получении от «внешнего» наибольших выгод, то теперь важнее внешняя политика, служащая естественным продолжением дел домашних.

Впрочем, то, что мы наблюдаем сейчас, скорее, реакция на перегибы предыдущих десятилетий. Особенности же международного общения в будущем станут определяться не только этим, но и некоторыми уникальными чертами современных структурных реалий, в которых предстоит действовать государствам.

 

Надолго без порядка

В материальном плане мир остаётся глобальным, даже несмотря на элементы его фрагментации в последнее десятилетие. Но совершенно утрачено стремление к идейной гомогенности, общему ценностному пространству. Процесс универсализации прекратился. Материально глобальный, но идейно неуниверсальный (даже не стремящийся к этому, а скорее движущийся в направлении дальнейшей гетерогенности) мир – вот современная реальность, содержащая имманентное противоречие. Для существующего уровня материальной глобальности мир чересчур разнообразен, для нарастающего уровня неуниверсальности – избыточно материально связан в глобальном масштабе. Слишком разные субъекты слишком тесно связаны друг с другом.

Пока силён соблазн «подправить» такую реальность в ту или иную сторону. Либеральные интеллектуалы мечтают перезапустить идейную реуниверсализацию, реалисты толкают в сторону материальной деглобализации. Однако первое вряд ли возможно иначе как средствами грубого принуждения, а у США как единственного силового агента таких устремлений уже нет для этого возможностей. Материальная же деглобализация, особенно глубокая, вызывает отторжение у большей части международного сообщества (хотя по-разному в разных странах), поскольку модели социально-экономического развития большинства стран предусматривают материальную глобализацию. Поэтому сочетание материальной глобальности и идейной неуниверсальности, дисбаланс между одним и другим, может стать продолжительной структурной реальностью, определяющей характер международного общения.

Изменится и отношение к внешней среде. Долгое время её значение росло, её пытались использовать, получить выгоды, а некоторые даже кардинально переделать. Но в любом случае доминировала ставка на максимальное вовлечение в неё. Теперь может возобладать стремление повышать устойчивость по отношению к внешней среде.

Другими словами, фокус сместится со стремления оказывать на эту среду наибольшее влияние, к минимизации её воздействия на себя.

При этом сама международная среда, вероятно, станет более неопределённой, превращаясь в неизбежный риск, а не возможность.

В таких условиях востребованы две основные функции дипломатии, которые устойчиво проявлялись в разные исторические периоды. Во-первых, международное маневрирование для приобретения относительных преимуществ по сравнению с соперниками. Во-вторых, формирование договорённостей о правилах такого маневрирования для снижения риска непреднамеренной эскалации. Однако результативность в новых условиях может оказаться невысокой. В силу материальной связанности соперничающим сторонам трудно нащупать и зафиксировать балансы сил. А растущая идейная разобщённость не даёт сформироваться доверию, необходимому для выработки «правил игры».

Всё это обещает чрезвычайно динамично развивающуюся и непредсказуемую международную среду. Желание обезопасить себя в комбинации с невозможностью это сделать за счёт отгораживания. Принудительное же отгораживание будет считаться почти актом агрессии и вызывать жёсткую ответную реакцию.

Раньше основным ответом на неопределённость и риски считался порядок, гарантом которого выступал либо гегемон, либо «общие» международные институты. Обе эти опции исчерпаны. Альтернативой может быть запрос не на порядок, а на стратегическую эмпатию, которую можно понимать как способность понять и признать нужды другого без отказа от собственных представлений и без стремления изменить другого.

В данной научной работе использованы результаты проекта «Современное соперничество великих держав: теоретические и практические аспекты», выполненного в рамках программы исследований факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ в 2022 году.
Дипломатия после процедуры
Тимофей Бордачёв
Для держав внешние дела становятся многократно менее значимыми, чем внутренние (свой вклад внесла пандемия), и серьёзность отношения к дипломатии как к важной сфере деятельности со своими правилами продолжает снижаться.
Подробнее
Содержание номера
Старое мышление для нашей страны и всего мира
Фёдор Лукьянов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-5-10
Бифуркация
Когда закончится Zима?
Прохор Тебин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-12-26
«Переиздание» Российской Федерации
Дмитрий Тренин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-27-33
От падения Берлинской стены до возведения новых ограждений
Рейн Мюллерсон
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-34-51
От конструктивного разрушения к собиранию
Сергей Караганов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-52-69
Тропой Озимандии
Кирилл Телин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-70-78
Дипломатия — в прошлом. И будущем?
Памяти «прекрасной эпохи»
Андрей Исэров
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-80-113 
Дипломатия после процедуры
Тимофей Бордачёв
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-114-131
Эмпатия – лучшая стратегия
Иван Сафранчук
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-132-139
Дипломатия канонерок в дивном новом мире
Алексей Куприянов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-140-150
Взаимное гарантированное
Мастер сдерживания
Картер Малкасян
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-152-157
Блеск и нищета концепции сдерживания
Игорь Истомин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-158-164 
Единство средств и расхождение целей
Александр Савельев, Ольга Александрия
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-166-182
Мир как он будет
Долгий путь – куда?
Олег Карпович, Антон Гришанов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-184-198
Джунгли, основанные на правилах
Асад Дуррани
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-199-203
Россия, Китай и украинский кризис
Василий Кашин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-204-212
Не втянуться в воронку
Андрей Бакланов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-213-223 
Фрагментация и национализация
Гленн Дисэн
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-224-229
Google Всемогущий?
Арвинд Гупта, Аакаш Гуглани
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-2-230-233