Оружие – важный фактор войны, но не решающий.
Решающий фактор – человек, а не вещь.
Мао Цзэдун, «О затяжной войне», 1938 год
До появления массовых беспилотных систем вооружений и технологий искусственного интеллекта сложно было оспорить определяющую роль человека в войне. События 2020-х гг. показали, что вопрос о возможности делегировать полномочия машинным алгоритмам более не стоит. Осталось понять, где проходит граница автономности.
Си Цзиньпин неизменно подтверждает приверженность идеям Мао Цзэдуна, подчёркивая роль человека как решающего фактора вне зависимости от времени или формы ведения войны[1]. В 2021 г. на обзорной конференции государств – участников Конвенции ООН о конкретных видах обычного оружия Китай в позиционном документе по регулированию военного применения искусственного интеллекта предложил придерживаться принципов, согласно которым человек контролирует использование технологий и несёт ответственность за последствия[2]. Этот подход стал основой «Глобальной инициативы по управлению искусственным интеллектом», предложенной Пекином в 2023 году.
В то же время Китай ускоренно переходит к доктрине интеллектуализированной войны. Китайские военные аналитики констатируют, что автономность – ключевой и решающий фактор, определяющий исход боя, а военное применение ИИ усиливает позиции технологических лидеров и расширяет возможности малых стран за счёт снижения стоимости и повышения эффективности систем вооружений[3]. В рамках перехода машине следует делегировать значительно больше полномочий, иначе достичь значительного эффекта будет сложно.
Сосуществование двух векторов развития дискурса о военном ИИ в Китае может восприниматься как доктринальное противоречие. Однако с точки зрения тенденций, формирующих международный ландшафт в сфере военного ИИ, подобный дуализм может стать стратегическим преимуществом.
Разные уровни автономности
Для понимания границ автономности важно найти подходящие метрики для её оценки. Ещё до широкого распространения больших языковых моделей, способных выполнять более сложные задачи в рамках цикла управления автономными системами вооружений, исследовались различные концепции управления беспилотными системами. В начале 2000-х гг. Соединённые Штаты предложили два подхода к определению автономности: четырёхуровневая шкала ВВС США, созданная совместно с DARPA при разработке Boeing X-45 и опирающаяся на уровень участия человека в управлении, и десятиуровневая шкала Армии США, созданная в рамках программы «Боевые системы будущего» и включающая возможности связи, совместной работы оператора и машины, а также функции миссии[4].
После роста внимания к ИИ в 2023 г. Пентагон выпустил обновлённую Директиву 3000.09, разграничивающую автономные системы вооружений на основе их функционала и участия человека на полуавтономные, автономные под контролем оператора и полностью автономные[5]. Однако ни одна из предложенных шкал не учитывает одновременно технические характеристики системы, специфику миссии и уровень участия человека.
КНР вошла в цикл разработки беспилотных систем позже Соединённых Штатов, поэтому китайские исследователи предлагали собственные решения, опираясь на преимущества и ограничения зарубежного опыта. Особый интерес представляет концепция авторов из Пекинского университета авиации и космонавтики и Китайской корпорации авиационной промышленности. Они предложили альтернативу американской десятиуровневой модели – комбинированную шкалу, сочетающую девять уровней автономности от дистанционного управления до автономного роя, три типа автономности (индивидуальный, групповой, рой), три уровня интеллектуальных требований (рефлекторные действия, процедурные действия и действия по принятию решений) и пять уровней коммуникации (принудительные команды для одного БПЛА от одной станции, команды инициации миссии, централизованное управление несколькими БПЛА и обмен данными между ними, распределённое управление от нескольких станций, сетецентрическая среда для распределённого управления роем)[6].
Другой подход предлагают исследователи из Инженерного университета ВВС НОАК. Они выделяют пять уровней автономности в зависимости от сложности задачи, которая оценивается по пяти направлениям, сравниваемым с когнитивной структурой принятия решений человеком (восприятие и обнаружение, планирование и принятие решений, боевое исполнение, управление безопасностью, обучение и эволюция). Первые три уровня относятся к возможностям одиночных БПЛА и включают простые задачи по анализу ситуации и адаптации к условиям внешней среды, в то время как четвёртый включает многоагентное взаимодействие и координацию задач между несколькими машинами, а пятый уровень подразумевает полностью автономный рой, способный распределённо принимать решения, самообучаться и разрешать конфликты внутри группы[7]. Данный подход можно считать более децентрализованным, так как управление распределяется между элементами системы.
На официальном уровне ни одна из указанных выше моделей не принята. Однако характер проводимых исследований позволяет предположить, в каком направлении движется процесс внедрения автономных систем вооружений. Если в американском подходе в большей степени оценивается специфика управления отдельными системами, то в КНР большее внимание уделяется возможностям роевых технологий, подразумевающих делегирование части управленческих функций машинам.
Рациональная двусмысленность
Китайская стратегия формирования международного дискурса о регулировании военного ИИ, как и любой другой страны, направлена прежде всего на зарубежную аудиторию. Учитывая современную динамику, Пекину важно показать миру намерение стабилизировать ситуацию в сфере глобального управления и сигнализировать о своих возможностях геополитическим конкурентам.
Устоявшееся в западной философской традиции понятие «Хочешь мира, готовься к войне» находит отражение в классическом китайском трактате «Сыма фа» в другой формулировке: «Хотя государство и велико, воинственность неизбежно приведёт его к гибели; хотя в Поднебесной и царит мир, забвение войны неминуемо навлечёт опасность». В отличие от западной формулы, китайская версия предостерегает и от излишней милитаризации, и от беспечности, требуя поиска баланса. Показательно, что, выступая в Национальном университете Сингапура в ноябре 2015 г., Си Цзиньпин процитировал только первую часть изречения, подтверждая приверженность антигегемонизму[8]. Вторая же часть может быть актуальна только для внутренней аудитории, так как военное командование должно чётко осознавать цели государственного планирования.
Здесь уместно вспомнить ранний этап холодной войны, когда Вашингтон не был заинтересован в формализации своей ядерной доктрины. Это могло снизить геополитический эффект ядерной монополии. Недостаток информации об объёме американского ядерного арсенала в конце 1940-х гг. и неясность порога его применения в теории должны были удержать СССР от более активных действий. Однако Берлинский кризис 1948 г. показал, что само по себе обладание ядерным оружием не было ультимативным сдерживающим фактором. Это ложится в классическую логику Роберта Джервиса, согласно которой реальность любой силовой проекции зависит от веры в реальность её исполнения актором, на которого она направлена[9].
В то же время США уже смогли продемонстрировать потенциал применения ИИ в ходе операции против Ирана весной 2026 года[10]. Китай свои возможности ещё публично не демонстрировал. Это может быть связано как с отсутствием таковых, так и с осознанным созданием неопределённости. В таких условиях формализация собственной доктрины может лишить страну возможностей для манёвров в будущем.
В таком контексте дискуссия о формальном разграничении ролей между человеком и машиной намеренно оставляется на потом. Соединённые Штаты и Советский Союз пришли к формализованной архитектуре ядерного сдерживания только после достижения технологической и доктринальной зрелости.
Общая проблема
Справедливо отметить, что не только Китай может быть заинтересован в более мягком режиме контроля над автономными системами вооружений. В 2026 г. на сессии Группы правительственных экспертов по автономным системам вооружений в рамках Конвенции о конкретных видах обычного оружия был согласован проект итогового доклада для обсуждения на обзорной конференции в ноябре 2026 года. В нём многократно подтверждается, что человек должен осуществлять контроль над системами, в том числе и до непосредственного их применения[11]. В то же время в документе использованы довольно общие и обтекаемые формулировки автономности и уровней человеческого контроля, что оставляет возможность разной трактовки. Более того, не установлено, будет ли новый регулирующий документ носить обязательный характер.
Вашингтон, стремясь закрепить за собой роль главного нормотворца, отдельно выдвинул Политическую декларацию об ответственном использовании ИИ и автономных систем в военной сфере, в которой предлагает более широкий контроль на различных этапах для минимизации негативных последствий. В частности, предлагаются проверки систем, данных, архитектуры и методов на соответствие международному праву[12]. Документ не даёт чётких определений автономности и служит для возможной легитимации института международного аудита автономных систем с участием США.
Другие страны и объединения много говорят о принципах ответственного использования технологий, но не стремятся ограничить себя конкретными рамками. Таким образом, наблюдается глобальный разрыв между декларируемыми принципами и фактической стратегией научно-технического развития. И именно анализ второй может дать более объективное представление об истинной позиции акторов.
Другое измерение стратегической неопределённости
До этого момента речь больше шла об отдельных системах вооружений, но внимания также требует и стратегический уровень. В классической теории конфликтов Томас Шеллинг предлагает концепцию, согласно которой угроза становится реальной только в том случае, когда её реализация не будет в полной мере зависеть от нашего контроля[13]. Передача частичного контроля над принятием решений системам искусственного интеллекта может создать именно такую ситуацию. Машина выполняет действия на основе заложенных в неё инструкций. Не имея способности трактовать свои действия, она принимает решения, которые являются рациональными в её системе координат. Там, где ранее за оружием находился человек, может оказаться лишённый эмоций и моральных установок алгоритм.
Экспериментальные исследования уязвимостей машинного обучения в сфере ядерных конфликтов доказали, что ИИ склонен принимать эскалационные решения, когда применение ядерного оружия было избыточным[14]. Подобные тенденции на фоне планов интеграции алгоритмических систем в структуру ядерного сдерживания особенно актуальны в условиях отсутствия общепринятых норм и правил.
Однако использование автономных и полуавтономных систем вооружений может помочь Пекину оказывать давление на противников и добиваться уступок, не доводя дело до войны[15].
В данном контексте двусмысленность в отношении роли человека в контуре управления создаёт иное восприятие стратегической стабильности. Чарльз Эдмонд предлагает использовать новый термин «дилемма безопасности ИИ», в котором он расширяет теоретическую рамку Джервиса, вводя понятия неопределённости, скорости и двусмысленности. В классическом понимании дилемма безопасности возникает из-за рационального поведения государств в цикле стремления обеспечить свою безопасность, что приводит к гонке вооружений и росту взаимного недоверия[16]. «Дилемма безопасности ИИ» усиливает конфликт за счёт непрозрачности самих алгоритмов, высокой скорости реакции, превосходящей когнитивные возможности человека, и системной хрупкости ввиду возможности алгоритмической эскалации[17].
Ключевым инструментом перехода к доктрине интеллектуализированной войны в Китае выступает военно-гражданская интеграция. Поэтому целесообразно рассматривать ключевые технологические достижения гражданского сектора как потенциальную основу для модернизации систем вооружений. Прежде всего это касается самих систем искусственного интеллекта, наборов данных, собираемых гражданскими компаниями во время тестирования беспилотного транспорта и логистики, и информационно-коммуникационной инфраструктуры. Это не означает, что можно приравнивать систему управления группами дронов для развлекательных шоу к программному обеспечению для контроля роя военных БПЛА. Однако развитие таких технологий другие страны уже в обозримом будущем могут воспринимать как потенциальную угрозу.
О роли человека
На международной арене Пекин выступает за запрет смертоносных автономных систем вооружений, отвечающих пяти критериям: смертоносность, полная автономность, неотменяемость, неизбирательность и способность к эволюции. Системы, которые не отвечают всем критериям, могут обладать высокой степенью автономности, но должны всегда находиться под человеческим контролем[18].
В доктринальных документах, включая Белую книгу «Национальная безопасность Китая в новую эпоху» 2025 г., также подтверждается, но не конкретизируется человекоцентричный подход. Большего понимания можно достичь благодаря сопроводительным материалам, публикуемым на ресурсах Министерства обороны КНР. В частности, текст, описывающий суть интеллектуализированной войны, даёт гибкое определение, согласно которому за человеком остаётся контроль над стратегическими задачами: общее планирование и принятие решений на высшем уровне, а машине передаются функции по выполнению оперативных задач, требующих вычислений и работы с данными на высоких скоростях. На поле боя характер интеграции человека и машины может меняться в рамках принятых в западной терминологии моделей: человек в контуре (полный контроль над решениями), человек над контуром (наблюдение и возможность корректировки действий) и человек вне контура (машина сама принимает решения на поле боя после указания целей и ограничений)[19].
Авторы из Центра военно-морского анализа США, проанализировав 52 статьи, опубликованные с октября 2017 г. по декабрь 2020 г. в СМИ, связанных с Коммунистической партией Китая, правительством КНР и НОАК, установили определённую несогласованность мнений и позиций относительно фактического уровня участия человека в контроле над автономными системами вооружений. В частности, ряд публикаций подтверждает тезис о том, что оперативное участие человека в конфликтах будет снижаться. Человек может стать «архитектором войны», не участвуя в боевых действиях напрямую, а разрабатывая системы вооружений и тактику их применения[20].
Указанные тенденции позволяют предположить, что роль человека в китайской доктрине смещается к более высоким уровням контуров управления, человек перестаёт считаться исключительно оператором системы вооружений. Это не противоречит идее о том, что человек остаётся ключевым фактором войны, хотя меняется уровень его непосредственного участия.
Вместе с этим в разборе применения автономных систем вооружений существует значимый пробел. Боевые действия, предполагающие массовое привлечение беспилотных систем, могут быть характерны для конфликтов низкой интенсивности, не предусматривающих занятие, удержание или контроль территории противника. Для этих задач необходимо непосредственное участие людей. На данный момент нельзя сказать, опирается ли китайская стратегия на предположение, что в обозримом будущем большая часть конфликтов будет отвечать именно таким характеристикам. Однако именно в данном случае появится возможность в большей мере раскрыть потенциал новых систем вооружений.
Заключение
На этапе развития новых технологий и перехода к доктрине интеллектуализированной войны двусмысленность становится стратегическим инструментом КНР. Она позволяет демонстрировать ответственное поведение, играть активную роль в формировании международного режима регулирования ИИ и сохранять пространство для манёвра в вопросах технологического развития и модернизации армии.
Тенденции развития программ НОАК могут указывать на постепенную утрату человеком роли оператора систем вооружений. Конфликты будущего подразумевают большую опору на беспилотные системы, функционирующие на больших скоростях, недоступных для когнитивных возможностей человека.
В свою очередь, внедрение автономных систем способствует углублению недоверия между странами из-за высокого уровня стратегической неопределённости. Это порождает новую дилемму безопасности, элементами которой становятся непрозрачность технологической архитектуры, размывание границ между военным и гражданским сектором и сокращение окна возможностей для деэскалации.
Концептуальная основа, сформулированная Мао Цзэдуном, остаётся непреложной: человек – решающий фактор войны. Изменились условия: если раньше большая часть вопросов сводилась к полю боя, то в настоящее время логика войны конструируется в научных лабораториях и центрах военного командования, где человек до сих пор сохраняет монополию на политическую волю и ответственность.
Автор: Мирзет Рамич, кандидат политических наук, директор Центра стратегических исследований Института мировой военной экономики и стратегии Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»
[1] 刘光明. 让战争制胜决定因素搭上现代化的快车 [Лю Гуанмин. Вывести решающий фактор победы в войне на путь ускоренной модернизации] // 求是 [Цюши («Поиск истины»)]. 31.03.2018. URL: https://www.qstheory.cn/dukan/qs/2018-03/31/c_1122594870.htm (дата обращения: 27.09.2026).
[2] Position Paper of the People’s Republic of China on Regulating Military Applications of Artificial Intelligence (AI) // Permanent Mission of the People’s Republic of China to the United Nations Office at Geneva and Other International Organizations in Switzerland. 13.12.2021. URL: https://geneva.china-mission.gov.cn/eng/dbdt/202112/t20211213_10467517.htm (дата обращения: 27.09.2026).
[3] 郎平. 人工智能军事应用的特征、影响及前景 [Лан Пин. Военное применение искусственного интеллекта: особенности, влияние и перспективы] // 当代世界 [Современный мир]. 2026. No. 7. P. 61–67.
[4] Autonomous Vehicles in Support of Naval Operations. Washington, DC: The National Academies Press, 2005. 256 p.
[5] DoD Directive 3000.09. Autonomy in Weapon Systems // U.S. Department of Defense. 25.01.2023. URL: https://www.esd.whs.mil/Portals/54/Documents/DD/issuances/dodd/300009p.PDF (дата обращения: 27.09.2026).
[6] 陈宗基, 魏金钟, 王英勋, 周锐. 无人机自主控制等级及其系统结构研究 [Чэнь Цзунцзи, Вэй Цзиньчжун, Ван Инсюнь, Чжоу Жуй. Исследование уровней автономного управления беспилотными летательными аппаратами и архитектуры их систем управления] // 航空学报 [Ханкун сюэбао («Авиационный научный журнал»)]. 2011. Vol. 32. No. 6. P. 1075–1083.
[7] 严惊涛, 刘树光. 基于组合赋权的对地攻击无人机自主能力云模型评价 [Янь Цзинтао, Лю Шугуан. Оценка автономных возможностей беспилотных летательных аппаратов для поражения наземных целей с использованием облачной модели на основе комбинированного определения весовых коэффициентов] // 北京航空航天大学学报 [Вестник Пекинского университета авиации и космонавтики]. 2023. Vol. 49. No. 12. P. 3500–3510.
[8] 习近平. 习近平在新加坡国立大学的演讲（全文） [Си Цзиньпин. Выступление Си Цзиньпина в Национальном университете Сингапура (полный текст)] // 中华人民共和国外交部 [Министерство иностранных дел КНР]. 07.11.2015. URL: https://www.mfa.gov.cn/web/gjhdq_676201/gj_676203/yz_676205/1206_677076/1209_677086/201511/t20151107_9305819.shtml (дата обращения: 27.09.2026).
[9] Jervis R. The Logic of Images in International Relations. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1970. 281 p.
[10] AI Use in Operation Roaring Lion // Institute for National Security Studies (INSS). 11.03.2026. URL: https://www.inss.org.il/social_media/ai-use-in-operation-roaring-lion/ (дата обращения: 27.09.2026).
[11] Report of the 2024–2025–2026 Sessions of the Group of Governmental Experts on Emerging Technologies in the Area of Lethal Autonomous Weapons Systems (CCW/GGE.1/2026/CRP.1/Rev.1) // Group of Governmental Experts on Emerging Technologies in the Area of Lethal Autonomous Weapons Systems. URL: https://docs-library.unoda.org/Convention_on_Certain_Conventional_Weapons_-Group_of_Governmental_Experts_on_Lethal_Autonomous_Weapons_Systems_(2026)/CCW-GGE.1-2026-CRP.1-Rev.1_-_03_September_.pdf (дата обращения: 27.09.2026).
[12] Political Declaration on Responsible Military Use of Artificial Intelligence and Autonomy // U.S. Department of State. 2023. URL: https://www.state.gov/bureau-of-arms-control-deterrence-and-stability/political-declaration-on-responsible-military-use-of-artificial-intelligence-and-autonomy (дата обращения: 27.09.2026).
[13] Schelling T.C. The Strategy of Conflict. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1960. 309 p.
[14] Rivera J.-P., Mukobi G., Reuel A., Lamparth M., Smith C., Schneider J. Escalation Risks from Language Models in Military and Diplomatic Decision-Making // Proceedings of the 2024 ACM Conference on Fairness, Accountability, and Transparency (FAccT ’24). 2024. P. 836–898.
[15] Edmond C. Autonomous Weapons and Strategic Stability // Discover Global Society. 2026. Vol. 4. No. 1. Article 221.
[16] Jervis R. Cooperation Under the Security Dilemma // World Politics. 1978. Vol. 30. No. 2. P. 167–214.
[17] Edmond C. Op. cit.
[18] Working Paper on Lethal Autonomous Weapons Systems (CCW/GGE.1/2022/WP.6) // United Nations. 09.08.2022. URL: https://documents.unoda.org/wp-content/uploads/2022/07/Working-Paper-of-the-Peoples-Republic-of-China-on-Lethal-Autonomous-Weapons-Systems%EF%BC%88English%EF%BC%89.pdf (дата обращения: 27.09.2026).
[19] 沈寿林, 张国宁. 认识智能化作战 [Шэнь Шоулинь, Чжан Гонин. Осмысление интеллектуализированных боевых действий] // 解放军报 [Цзефанцзюнь бао («Газета Народно-освободительной армии Китая»)]. 01.03.2018. URL: http://www.mod.gov.cn/gfbw/jmsd/4805633.html (дата обращения: 27.09.2026).
[20] Pollpeter K., Kerrigan A. The PLA and Intelligent Warfare: A Preliminary Analysis // CNA. 01.10.2021. URL: https://www.cna.org/analyses/2021/10/the-pla-and-intelligent-warfare-preliminary-analysis (дата обращения: 27.09.2026).
