14.12.2008
Южная Корея в поисках баланса
№6 2008 Ноябрь/Декабрь
Александр Воронцов

Заведующий отделом Кореи и Монголии Института востоковедения РАН, доцент кафедры востоковедения МГИМО МИД России.

Олег Ревенко

Политолог.

Подавляющее большинство экспертов сходятся во мнении, что приход
к власти в Республике Корея в феврале 2008 года Ли Мён Бака означал
трансформацию политического режима в стране из
либерально-демократического в правоконсервативный.

Ли Мён Бак стал первым в истории Южной Кореи представителем
делового мира на посту главы государства: бЧльшая часть его карьеры
связана с работой в крупнейшей корпорации Hyundai. В предвыборной
кампании Ли Мён Бак активно использовал свой имидж удачливого
бизнесмена, которому доподлинно известно, как добиться подъема
экономики, повышения уровня жизни, укрепления позиций Сеула в
глобальной конкуренции.

Экономическая программа президента представлена формулой «747»,
что подразумевает достижение ежегодных темпов экономического роста
не менее 7 % (в 2007-м – 4 %), увеличение ВВП в расчете на душу
населения в ближайшие 10 лет до 40 тыс. долларов в год (в 2007-м –
30 тыс.) и превращение Южной Кореи в седьмую экономику мира.
В сфере внешней политики Ли Мён Бак позиционировал себя как
«прагматичный консерватор», склонный действовать в отношениях с
ближайшими партнерами расчетливо, без идеологических предубеждений
и с максимальной эффективностью для страны.

«ПОТЕРЯННОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ» И СМЕНА ОРИЕНТИРОВ

Проблема поиска собственного уникального места в международной
системе координат остро встала перед Сеулом вскоре после окончания
холодной войны. В период пребывания у власти президентов левого
толка Ким Дэ Чжуна и Но Му Хёна задача обретения новой
международной самоидентификации превратилась в политическое кредо.
Ставилась цель создать имидж страны как сильного и самостоятельного
игрока на международной арене, не замыкающего своих интересов лишь
на союзнических связях с Вашингтоном. На практике этот курс
выразился в определенном дистанцировании от США и подчеркивании
равноправия с ними в военно-политической области. Южная Корея
заметно сместилась в сторону КНР, произошло «размораживание»
отношений с Пхеньяном и примирение с северокорейскими
руководителями, несмотря на идеологические разногласия.

Нынешние власти Республики Корея публично называют этот период
«потерянным десятилетием». Новая правящая элита опирается на
поддержку крупного бизнеса и консервативных кругов, ориентирующихся
на Соединенные Штаты. Сеул теперь исходит из убеждения, что его
прошлые претензии на роль самостоятельного игрока в мировой
политике, равно как и попытки проведения соответствующего
внешнеполитического курса, оказались неудачными и обернулись лишь
бесполезной растратой ресурсов.

Не отказываясь в принципе от цели повышения статуса страны на
международной арене, Ли Мён Бак и его сторонники склонны следовать
примеру Японии. По их логике, наиболее рациональными способами
возвышения Южной Кореи являются опора на США и
южнокорейско-американский союз. Сохраняя и укрепляя эту опору,
следует постепенно вести дело к усилению значимости страны в таком
альянсе, как это делает Токио.

В докладе президенту об основных направлениях работы на
предстоящий период, представленном в середине марта МИДом
Республики Корея, ставится задача вывести ее на уровень «развитого
государства мирового масштаба», что предполагает укрепление
безопасности, наращивание экономического потенциала, вклад в
обеспечение мира и повышение доверия к стране.

Ли Мён Бак исходит из того, что ориентация на Вашингтон жизненно
необходима для обеспечения национальной безопасности южнокорейского
государства, поддержания баланса сил в Северо-Восточной Азии и
выработки твердой линии в отношении Северной Кореи. Заветная цель,
ради достижения которой новый президент уже в апреле 2008-го
осуществил визит в Соединенные Штаты, – добиться вывода Южной Кореи
на уровень стратегического союза с Америкой, столь же значимого,
сколь и союзы США с Японией и Австралией. В том же ключе будут
строиться и отношения с Токио, вторым по приоритетности партнером
Сеула.

Нынешнее руководство Китая воспринимает Южную Корею и как
близкого соседа, с которым следует поддерживать добрые отношения, и
как быстро растущего экономического гиганта, в орбиту притяжения
которого неизбежно попадает и Корейский полуостров. Вместе с тем в
налаживании политического партнерства с Пекином администрация Ли
Мён Бака старается действовать более осторожно, оглядываясь на
Вашингтон и соизмеряя свои шаги с текущим состоянием
американо-китайских отношений.

Наибольшие изменения претерпела политика Сеула в отношении
межкорейского диалога: отныне ее предполагается строить на более
жесткой основе. Сотрудничество с КНР предполагается развивать в
соответствии с принципом экономической целесообразности и в
зависимости от выполнения Пхеньяном обязательства отказаться от
своей ядерной программы. Президент Республики Корея уже пообещал
критически переосмыслить договоренности, достигнутые в ходе второго
межкорейского саммита (октябрь 2007 г.).

В контексте провозглашенных внешнеполитических приоритетов вовсе
не случайно, что первые зарубежные визиты Ли Мён Бак нанес в
Вашингтон и Токио (апрель 2008 г.). Главным результатом первого из
них стал провозглашенный двумя президентами курс на формирование
«стратегического союза XXI века» между Сеулом и Вашингтоном. Диалог
продолжился в ходе ответного визита Джорджа Буша в Южную Корею в
июле сего года. Хотя в обеих столицах пока воздерживаются от
подробных комментариев на официальном уровне, речь, судя по всему,
пойдет о расширении сферы практического взаимодействия в
военно-политической области наряду с задачами поддержания
безопасности на Корейском полуострове. Приоритетами станут и
совместное реагирование на глобальные и региональные вызовы,
включая нераспространение оружия массового уничтожения,
международный терроризм, неустойчивость мировой экономики,
изменение климата, координация политики в отношении КНР, система
ПРО в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР).

Если предварительные проработки будут со временем воплощены в
конкретные политические начинания, неизбежна коренная перестройка
основ американо-южнокорейского союза. До недавнего времени США
воспринимались в Республике Корея преимущественно как гарант против
вероятного нападения со стороны КНДР, что давало Сеулу возможность
сосредоточиться на домашних делах; теперь же характер отношений
может измениться. С учетом возросшего потенциала союзника и его
готовности к проведению более активной внешней политики в тандеме с
Вашингтоном американская сторона предпочитает, чтобы Южная Корея не
замыкалась лишь на задачах сдерживания Северной Кореи. Сеулу
предстоит внести более ощутимый вклад в реализацию глобальной
политики Белого дома, начиная с Ирака и Афганистана и заканчивая
поддержкой Соединенных Штатов в «распространении демократии» и
борьбе за права человека.

Строительство подобного альянса пока остается задачей на
перспективу, и на данном этапе союзники решают непосредственные
вопросы двусторонних отношений. Это окончательная реконфигурация
американского военного присутствия в Республике Корея, включая
перебазирование воинского контингента к новым местам дислокации, а
также окончательная передача оперативного командования над
южнокорейскими вооруженными силами в руки Сеула к 2012 году. В
соответствии с действующим порядком Южная Корея сохраняет такой
контроль лишь в мирное время, но в случае начала боевых действий на
Корейском полуострове он полностью переходит в руки американского
командующего. Важное для Сеула обязательство, которое США взяли на
себя в ходе президентского визита, – это не сокращать впредь
уровень американского военного присутствия на юге Корейского
полуострова, которое сейчас обеспечивают 28,5 тыс.
военнослужащих.

Второе по важности направление внешнеполитической деятельности
Республики Корея – восстановление дружественных отношений с
Японией. Во имя этой цели южнокорейский президент, нанесший визит в
Токио, и японский премьер Ясуо Фукуда по обоюдному согласию обошли
молчанием спорные вопросы между обеими странами и заявили о
стремлении открыть «новую эру» в двусторонних отношениях и
развивать ориентированное на будущее «зрелое партнерство».

Обозначившееся движение Сеула навстречу Вашингтону и Токио,
которому новый южнокорейский президент намерен придать устойчивый и
необратимый характер, ставит вопрос о перспективах трехстороннего
формата сотрудничества. При этом в политологических кругах начинают
поговаривать о том, что такая интеграция могла бы стать подходящей
платформой для создания в Восточной Азии новой мощной блоковой
структуры, объединяющей наиболее последовательных союзников
Соединенных Штатов, включая Австралию и ряд других стран, то есть
своего рода аналога НАТО для данного региона.

Эти рассуждения подкрепляются тезисом о том, что складывающийся
альянс с участием Вашингтона, Токио и Сеула и механизм «сиднейской
тройки» в составе США, Японии и Австралии вполне совместимы,
поскольку стратегические цели и внешнеполитические ориентиры всех
потенциальных участников в основном совпадают или, по крайней мере,
перекликаются. Консолидация союзников Соединенных Штатов не только
в Европе, но и на восточном фланге обеспечит такой международный
баланс, при котором американские интересы в мире будут устойчиво
преобладать над остальными, а возможность появления и укрепления
противовесов в лице Китая, России либо других сил фактически
сведется к нулю.

ПОТЕНЦИАЛ ПРОТИВОРЕЧИЙ

При кажущейся логичности такого рода теоретических построений
большинство политиков и исследователей полагают, что создание
подобной структуры сегодня нереально. И дело даже не в том, что это
вызвало бы серьезное противодействие Пекина, который сейчас готов
мириться с существованием разрозненных союзнических
группировок.

Наряду с реальными и крепнущими тенденциями к интеграции между
союзниками США в Азии имеются серьезные расхождения по ряду
непростых вопросов, а их задачи в области внешней политики далеко
не во всем совпадают. Политические элиты государств региона
полагают, что интересам обеспечения национальной безопасности
вполне отвечают действующие двусторонние договоренности с
Соединенными Штатами, в силу чего они не видят ни необходимости, ни
реальной возможности для создания новой региональной конфигурации
под эгидой Вашингтона.

Безусловно, страны восточноазиатской «тройки» заинтересованы в
налаживании более тесной координации по военно-политическим
вопросам, прежде всего для обмена информацией и выработки общей
стратегии по отношению к Северной Корее. Одним из направлений
работы союзников должна стать и выработка совместного плана
действий на случай кризиса – дестабилизации обстановки на Севере,
выхода ситуации из-под контроля или же полного политического и
экономического коллапса КНДР.

Однако за рамками собственно проблематики Корейского
полуострова, а говоря точнее, разработки пакета мер по сдерживанию
«авантюристического» поведения Северной Кореи другой, более
обстоятельной повестки дня для трехстороннего формата нет и не
предвидится. Так, несмотря на сдвиг к более проамериканской
позиции, Республика Корея занимает сдержанную позицию относительно
своего возможного подключения к планам создания системы ПРО для
Азиатско-Тихоокеанского региона либо же к проекту Инициативы по
безопасности в области распространения (ИБОР) ОМУ. Сеул опасается,
что это не только помешает целям создания новой модели отношений на
Корейском полуострове взамен соглашения о перемирии, но и приведет
к осложнениям в отношениях с таким могущественным соседом, как
Пекин. Китай остается ведущим торговым партнером Южной Кореи в
регионе с объемом взаимных связей более 145 млрд долларов в
год.

Вполне очевидно, что целью состоявшегося в конце мая 2008 года
визита Ли Мён Бака в Пекин было убедить китайское руководство в
том, что провозглашенный в Кэмп-Дэвиде «стратегический союз XXI
века» с Соединенными Штатами не причинит вреда
южнокорейско-китайским связям. Достигнутая в ходе этого саммита
договоренность о повышении статуса двусторонних отношений до уровня
«стратегического партнерства» явно была направлена на то, чтобы
выправить крен Сеула в сторону Вашингтона. Но определенная
озабоченность Пекина сменой приоритетов Республики Корея в пользу
США и Японии, видимо, снята не была.

Вместе с тем южнокорейская администрация пытается показать, что
намерена выстраивать в Северо-Восточной Азии более сложную
политическую конфигурацию с участием своей страны, нежели
многосторонний альянс, объединяющий азиатских «друзей» Соединенных
Штатов. Возможно, именно поэтому Ли Мён Бак, как и его
предшественники, прохладно реагировал на попытки Вашингтона
привлечь Сеул к инициативам, вызывающим болезненную реакцию в
КНР.

Например, со стороны США неоднократно звучали настойчивые
призывы изучить возможность участия в создании коллективного
противоракетного щита в АТР под предлогом противодействия возможным
авантюрам КНДР (а на самом деле в целях сдерживания Китая).
Южнокорейцы реагировали уклончиво, давая понять, что усматривают
основную угрозу не в баллистических ракетах, имеющихся у Северной
Кореи, а в наличии у Пхеньяна мощных артиллерийских систем и ракет
ближнего радиуса действия, способных в считанные минуты превратить
Южную Корею в «море огня».

Другим фактором, затрудняющим интеграцию союзников США в более
широкую коалиционную структуру, остается специфика отношений между
Сеулом и Токио. За внешним фасадом корректности, свойственной
азиатскому стилю, и обменом дипломатическими любезностями в ходе
апрельского саммита скрываются глубинные проблемы и барьеры,
серьезно тормозящие развитие сотрудничества. Попытки задрапировать
все эти раздражители благими намерениями и дружелюбной риторикой
предпринимались и предшественниками Ли Мён Бака, однако каждый раз
под влиянием текущей конъюнктуры они так или иначе выходили
наружу.

В условиях «наэлектризованности» иногда достаточно небольшой
искры, чтобы сорвать даже самые неподдельные усилия лидеров по
улучшению атмосферы. Вечная головная боль для Токио и Сеула – спор
о принадлежности островов (а точнее, группы скал) Токто (Такэсима)
в Японском море, на которые претендуют обе страны. Скажем, «медовый
месяц», начавшийся после визита Ли Мён Бака в Токио, быстро
закончился, когда в конце мая стало известно о решении японского
Министерства образования обозначить в учебных пособиях спорные
острова как принадлежащие Японии. Иными словами, долгая история
движения японо-южнокорейских отношений по замкнутому кругу
независимо от того, кто стоял у руля власти в этих странах, пока не
дает оснований рассчитывать на скорое преодоление отчужденности и
полагать, что обе страны могут быть легко интегрированы в ту или
иную военно-политическую структуру под американским патронатом.

Диалог с США также будет выстраиваться не без сложностей.
Корейские политологи, например, опасаются, что Пентагон попытается
использовать свой воинский контингент в Южной Корее в качестве
мобильных частей и подразделений для участия в военных операциях по
всему миру, что может привести к прямой либо косвенной
вовлеченности Сеула в международные конфликты против собственной
воли. Не говоря уже об увеличении доли расходов на содержание
расквартированных американских войск. В ходе переговоров по данному
вопросу приоритетное внимание уделялось глобальной повестке дня как
профилирующему сюжету. Вопрос же о поддержании мира на Корейском
полуострове, наиболее важный для Республики Корея, оказался
отодвинут на задний план.

Межкорейские отношения переживают фазу охлаждения. Одна из
причин этого кроется в противоречивости концептуальных заготовок
президентской команды. Наряду с декларированными внешне
привлекательными, но практически трудно реализуемыми задачами, а
именно способствовать подъему жизненного уровня северян до 3 тыс.
долларов дохода на душу населения, сделать межкорейские саммиты
регулярными и т. д., выдвигаются требования, автоматически
блокирующие возможность выполнения вышеназванных намерений. К
примеру, прогресс в межкорейских отношениях увязан со свертыванием
ядерной программы КНДР, хотя, по мнению экспертов, эта проблема
относится к сфере не межкорейских, а американо-северокорейских
отношений. Экономическая помощь ставится в зависимость, в
частности, от того, насколько она будет способствовать внутренним
изменениям в Северной Корее.

В результате Пхеньян, который поначалу молчаливо изучал первые
шаги новой администрации в Сеуле и больше месяца воздерживался от
комментариев, стал выступать со все более критическими оценками. В
настоящее время северокорейская риторика стала гораздо жестче,
вплоть до того, что некоторые СМИ назвали Ли Мён Бака «национальным
предателем».
Неоднозначные результаты первых шагов новой сеульской администрации
не замедлили отразиться и на рейтинге нынешнего президента
Республики Корея.

Переменчивую атмосферу в южнокорейском социуме как нельзя лучше
характеризует реакция на договоренность, достигнутую в рамках
двустороннего Вашингтонского саммита, о возобновлении импорта
американской говядины, приостановленного в 2003 году ввиду
опасности распространения коровьего бешенства. Это решение было
истолковано общественностью как непростительное угодничество перед
Америкой. Непрекращавшиеся протесты противников ввоза мяса из
Соединенных Штатов переросли в конце мая в массовые
антиправительственные выступления, в ходе которых звучали и
требования немедленной отставки Ли Мён Бака.

На рубеже июля рейтинг популярности южнокорейского президента
упал до самой низкой отметки – порядка 20 %, а критика его
деятельности затрагивала уже весьма широкий спектр вопросов. В
итоге менее чем через 100 дней после своей инаугурации Ли Мён Бак
был вынужден отправить в отставку все правительство и многих
сотрудников президентской администрации, публично извиниться перед
нацией – случай в истории современной Кореи беспрецедентный,
поскольку глава государства только что принял бразды
правления.
Многие аналитики усматривают причины неудач в порочной попытке
механически перенести отмеченный авторитарным стилем опыт
топ-менеджера частной корпорации в сферу государственной
деятельности. Такие методы управления не срабатывают в современной
южнокорейской политике, где требуется умение убеждать, идти на
компромиссы, учитывать различные мнения. Серьезным вызовом для
руководства стал мировой финансовый кризис, который сильно ударил
по Южной Корее.

РОССИЙСКО-ЮЖНОКОРЕЙСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

Ситуация, складывающаяся в отношениях между Россией и Южной
Кореей, неоднозначна.

Еще в конце 1980-х Ли Мён Бак выступил одним из первопроходцев
осуществления торгово-экономического сотрудничества между двумя
государствами. Затем, будучи мэром Сеула, он посещал Москву и
активно работал для развития двусторонних связей. В Сеуле сегодня
отдают себе отчет в том, что Россия быстро восстанавливает свое
экономическое и политическое присутствие в АТР и становится
страной, способной все активнее влиять на обстановку на Корейском
полуострове и вокруг него.

Администрация Ли Мён Бака исходит из того, что деятельное
участие Москвы в шестисторонних переговорах по северокорейской
ядерной проблеме и устойчивый характер развития ее отношений с
Пхеньяном в перспективе повысят значимость России и для Южной
Кореи, и в деле построения в будущем системы мира и безопасности в
Северо-Восточной Азии.
Благоприятствующим моментом является отсутствие сколько-нибудь
заметных политических проблем, способных тормозить развитие
отношений между Российской Федерацией и Республикой Корея. Весь
спектр южнокорейской политической элиты – от крайне правого до
левого фланга – исходит из убеждения, что Россия всегда будет
оставаться важным соседом и партнером Южной Кореи, с которым
желательно поддерживать дружественные связи, выстраивать
двусторонние отношения в расчете на долгосрочную перспективу.
Вместе с тем специфика менталитета сеульской администрации,
позиционирующей себя в качестве «прагматической», отразилась и на
выборе приоритетов. Укрепление связей с Россией рассматривается в
первую очередь с точки зрения создания условий для стабильного
обеспечения Южной Кореи энергоресурсами и минеральным сырьем.
Учитывается и важность расширения экспорта в нашу страну
промышленной и потребительской продукции южнокорейского
производства.

Ставка делается на инициативы межгосударственного уровня,
касающиеся участия национальных компаний в освоении газовых,
нефтяных, угольных месторождений Сибири и Дальнего Востока. Речь
идет о совместной разработке, аренде или приобретении в
собственность наиболее лакомых с позиций южнокорейского бизнеса
участков. В Республике Корея подключены к этой деятельности не
только экономические ведомства, но и МИД, президентская
администрация, которые навязчиво ставят перед российской стороной
вопросы участия южнокорейского бизнеса в реализации наиболее
перспективных, по их мнению, энергетических и сырьевых
проектов.

В некоторых аналитических документах Сеула красной нитью
проходит мысль о том, что одной из главных целей контактов с
Москвой должно стать получение Южной Кореей возможности занять
место ключевого партнера России в Северо-Восточной Азии
применительно к энергетической сфере – по аналогии с позицией,
которую в европейской политике России занимает Германия.

Таким образом, наша страна все-таки воспринимается прагматичным
Ли Мён Баком в первую очередь как «сверхдержава природных
ресурсов», или – попросту – «энергетическая кормушка». При всем
понимании важности энергетического сотрудничества курс на
энергодипломатию может быть расценен не иначе как объективное
снижение уровня двусторонних отношений. Достаточно вспомнить, что в
2004 году на саммите в Москве президенты Владимир Путин и Но Му Хён
объявили об установлении многостороннего доверительного партнерства
между обеими странами. В соответствии с таким комплексным подходом
в предшествующие годы во всех межправительственных документах упор
делался на кооперацию в широком спектре отраслей, в первую очередь
в области высоких технологий, космоса, инфраструктурных проектов и
т. д.

Так что и на российском направлении в первые месяцы деятельности
новой администрации Южной Кореи вопросов, по-видимому, накопилось
больше, чем ответов. В процессе подготовки первого саммита новых
руководителей Российской Федерации и Республики Корея, который
состоялся в конце сентября 2008 года в Москве, официальные
представители обеих стран пытались максимально наполнить его
программу серьезным и многогранным содержанием.

На первый взгляд визит был успешным: принят крупный политический
документ – совместное заявление, где стороны договорились поднять
взаимоотношения до уровня стратегического партнерства, а также
наладить стратегический диалог по вопросам внешней политики и
безопасности. Южная Корея гарантированно остается одним из ведущих
экономических партнеров России в АТР, объем торговли уже в
ближайшие два-три года может вырасти до 30–40 млрд долларов.

Однако свыше 90 % российского экспорта в Южную Корею приходится
на энергоносители, сырье и металлы, в то время как та поставляет в
Россию готовую промышленную продукцию. Вопрос об изменении столь
неблагоприятного соотношения в экономической кооперации обсуждался
на переговорах в Москве, но реально изменить его в ближайшее время
вряд ли удастся хотя бы потому, что южнокорейская сторона
заинтересована именно в таком «разделении труда».

Иными словами, под «стратегическим партнерством» администрация
Ли Мён Бака понимает прежде всего политическое сопровождение усилий
бизнеса для облегчения доступа к российским природным ресурсам и
обеспечение более выгодных конкурентных условий по сравнению с
такими странами, как Китай и Япония. Планы Сеула под маркой
«стратегического партнерства» предусматривают создание в отношениях
с Россией такой договорно-правовой базы, которая давала бы
южнокорейским компаниям уникальные возможности и преимущества над
другими странами в деле освоения природных богатств, и в первую
очередь углеводородного сырья Сибири и Дальнего Востока.

Что же касается более высоких сфер партнерства, в частности
координации по актуальным международным вопросам, то эту задачу в
Южной Корее относят на второй план и не считают на данном этапе
актуальной.

Последние контакты показали, что Сеул остается для Москвы
привлекательным, но непростым партнером. Будучи объективно
заинтересованы в развитии отношений с Россией по широкому спектру
вопросов и не испытывая идеологически мотивированной предвзятости к
Российской Федерации, власти да и бизнес Республики Корея все же
вынуждены выстраивать свои подходы с постоянной оглядкой на
Вашингтон.

Весьма неопределенной, хотя и по другим причинам, остается
судьба многосторонних экономических проектов на Корейском
полуострове, таких, к примеру, как соединение транскорейской
железной дороги с Транссибом, строительство газопровода через
территорию Северной Кореи на юг полуострова, сотрудничество в
области доставки электроэнергии за счет ее переброски из
энергоизбыточных регионов России. Неурегулированность ядерной
проблемы, а также напряженность в межкорейских отношениях,
возникшая отчасти по причине непродуманных действий Сеула,
откладывают реализацию многих из важных начинаний, представляющих
несомненный интерес для России.