14.12.2008
Возможен ли конструктивный национализм?
№6 2008 Ноябрь/Декабрь

В 2008 году ситуации вокруг Косово, Абхазии и Южной Осетии вновь
продемонстрировали явную коллизию между принципами права наций на
самоопределение и территориальной целостности государств, а также
то, как сложно найти ответ на вызовы сепаратизма. В мире снова
повысился интерес к феномену национализма. Эксперты и политики
пытаются определить различные типы национализма, понять, чем
отличается этнический национализм от национализма гражданского и в
чем состоит потенциал последнего. Стало очевидно, что этнический
национализм жив. Но если его проявления неизбежны, можно ли
перевести его в либеральные, ненасильственные формы?

КЛЮЧИ К ПОНИМАНИЮ НАЦИОНАЛИЗМА

Споры о силе, влиянии и практических последствиях национализма
не утихают десятилетиями. «Нет в мире силы мощнее», – писал Майкл
Линд в 1990-х. «Национализм далек от смерти», – утверждает
десятилетием позже американский политический социолог Майкл Манн.
Американский историк Джерри Мюллер рассуждает об устойчивости
этнического национализма («Россия в глобальной политике», № 3, 2008
г.). О расхождениях между тем, что националисты декларируют и что
они делают на практике, писал еще в 1970-х годах Эли Кедури. В
последующие десятилетия данная проблема обсуждалась Эрнестом
Геллнером и Эриком Хобсбаумом. Речь, конечно, прежде всего идет об
этническом национализме.
В литературе и политической практике принято различать гражданский,
или, как его именовал известный историк Ганс Кон, западный,
национализм по модели Франции и Великобритании. Его также называют
рациональным, основанным на преданности государству, свободном
самоопределении личности. Именно в этой плоскости лежит
американское понимание нации.

Вторым вариантом является этнокультурный, или этнический,
национализм. Его считают иррациональным – ведь он апеллирует к
«голосу крови», «совместной истории» и основан на преданности
народу, который имеет определенную культурную базу. Такую модель
принято называть «немецкой», именно к ней ближе всего срез
российских представлений о нации и национализме.

Национализм определяют как идеологию, согласно которой интересы
и ценности нации как группы обладают приоритетом перед другими
интересами и ценностями. Нация должна быть как можно более
независимой, она стремится иметь, как писал об этом Геллнер,
«политическую крышу». В сложных, «многонациональных», государствах
это может означать стремление к достижению автономии или даже
сецессию. Таким образом, национализм – это всегда политическое
движение, нацеленное на завоевание либо удержание политической
власти, всегда вызов для центра.

Два обстоятельства побуждают вновь обратиться к теме
этнонационализма.

Первое связано с растущим разрывом между популистскими,
идеологизированными политическими взглядами и научными разработками
проблем национализма.

Второе – стремление еще раз обратить внимание на вариативность
национализма, определяющую отношение к нему со стороны
общества.

Феномен национализма подобен айсбергу: лишь верхушка находится
на поверхности, бЧльшая же часть скрыта от непосредственного
наблюдения. В зависимости от социально-политического контекста
подводная часть всплывает, обнажая свои округлые или острые края.
Задача общества – выработать такое отношение к нему, которое не
позволит айсбергу потопить неустойчивый корабль полиэтнической
социальной системы в период перехода к демократии, не позволит
нарушить хрупкий баланс в мировом сообществе.

Отношение к национализму менялось циклически. Образование новых
государств на обломках великих многонациональных империй конца XIX
века проходило после Первой мировой войны под знаком национального
самоопределения. Но эта позитивная валентность национализма быстро
исчерпала себя в течение первого же послевоенного десятилетия, еще
до прихода фашизма с его экспансионистскими установками и всего,
что из него следовало, – шовинизма, расизма, антисемитизма.

Новая эйфория самоопределения возникла после Второй мировой
войны в связи с освобождением народов Европы от нацистской
оккупации и последовавшим затем распадом заморских колониальных
империй. Но и на этом этапе либеральная традиция поддержки
самоопределения наций была скорректирована проявлениями расизма и
воинствующей этничности. Недоверие развитых демократий к
националистическим убеждениям укрепил союз национализма с левым
антиколониализмом.

В 1990-х западный мир не без опасений отнесся к образованию
государств на месте распавшегося Советского Союза, хотя в ряде
случаев им оказывалась безоговорочная поддержка. Но именно
этнические конфликты на постсоветском пространстве и на территории
бывшей Югославии подтвердили амбивалентный и небезопасный характер
национализма.

Коль скоро и теперь, в конце ХХ – начале XXI столетия,
национализм «третьей волны» в своих агрессивных проявлениях
представляется очевидной угрозой, важно проанализировать именно те
его виды и формы, которые могут быть совместимы с переходом к
демократическому обществу.

Проблема совместимости демократического транзита с национализмом
не нова, но от этого не становится менее сложной. Признанные
специалисты в области демократического транзита считали
внутригосударственное единство, устойчивую общую идентичность
граждан важнейшими условиями успешности процесса демократизации.
Этнонациональные разногласия, ведущие к различным формам
национализма и подъему национальных движений, наоборот,
расцениваются как препятствие для достижения демократизации
общества.
В развитых демократических государствах также сохраняются
этнонациональные проблемы и националистические устремления
(например, Баскония в Испании, Корсика во Франции, Квебек в Канаде,
Северная Ирландия и Шотландия в Великобритании, фламандцы и валлоны
в Бельгии). Однако специалисты обращают внимание на готовность
большинства жителей этих стран справляться с возникающими
трудностями ненасильственным путем через демократические институты.
Но и в таких обстоятельствах острые формы этнонационализма,
порождаемого нерешенностью проблем национального и территориального
единства и идентичности, трудносовместимы с демократией.

Данный вывод логичен с точки зрения демократизации. Но он
остается дискуссионным с позиций национализма. Ведь именно с
демократизацией обычно связывают возможность свободного
волеизъявления, чем не всегда в благих целях пользуются этнические
лидеры. Не случайно те, кто стоял во главе национальных движений на
территории Советского Союза (например, лидеры Народного фронта
Эстонии и «Саюдиса» в Литве), требовали прежде всего развития
процесса демократизации.

Ученые, осуществившие кросснациональные исследования под
руководством американского ученого Тедда Гурра, делали вывод о том,
что этнические группы в демократизирующихся обществах получают
значительные возможности для политической мобилизации. Проблема
состоит в том, что в условиях утверждающихся демократий нет еще
стабилизирующего ресурса – традиции диалога, длительных
переговоров, необходимого уровня толерантности, эффективных
институциональных механизмов для достижения межгруппового согласия,
которые могут использовать государства, имеющие более длительный
опыт демократического развития.

В этих условиях определяющее значение имеют по крайней мере три
теоретико-методологических принципа, доказавшие свою
эффективность.

Во-первых, национализм следует рассматривать в
исторической перспективе, понимая отличия его типов, относящихся,
например, к XVIII веку, от современных и осознавая тот факт, что
каждый конкретный национализм способен трансформироваться. Ганс Кон
успешно продемонстрировал такой подход, исследуя Европу. Ему
принадлежит вывод о том, что история национализма – это постоянное
вырождение рационального начала в некое безумие, наиболее ярко
проявившееся в национал-социализме с его войнами, насилием,
мессианским авторитаризмом.

Во-вторых, тот же Кон на европейском материале
показал, насколько важен для анализа национализма сравнительный,
кросскультурный принцип. Сопоставлять имеет смысл сложившиеся в
последние два столетия представления о нации: «французское»,
исходящее из идеи свободного сообщества граждан государства,
основанного на политическом выборе, и «немецкое», базирующееся на
культуре и общем происхождении.

Но и эти давно сложившиеся формы не являются застывшими. Энтони
Смит, глядя на явление национализма более глобально, чем
европоцентричный Кон, отказывался резко противопоставлять
«западный» (гражданский) национализм «восточному»
(этнокультурному). В конечном счете обе модели имеют как
культурную, так и территориальную основу. О том, что этническая и
гражданская модели национализма не только накладываются друг на
друга, но и со временем могут даже менять свое значение на
противоположное, писал в 1990-х годах Роджерс Брубейкер.

В-третьих, даже те исследователи, которые открыто стоят на
конструктивистских позициях (если они не предвзятые специалисты),
признают, как, например, Рон Суни, важность контекста
(конструктивисты и, в частности, инструменталисты понимают
этничность как ментальный конструкт, создаваемый самим индивидом. –
Ред.). Национализм добивался большего успеха там, где этому
предшествовало наличие некой территориальной, языковой либо
культурной общности, общей исторической памяти, которая
используется как исходный материал для интеллектуального
националистического проекта. Опыт шотландского, баскского,
эстонского, литовского национализмов подтверждает этот вывод.

Именно социальный и экономический контекст определяет процесс
развития националистического дискурса, националистической политики
и практики. Известно, какое решающее значение исследователи и
политики, стоящие на конструктивистских и инструменталистских
позициях, придают деятельности элит в трактовке понятия нации и
формировании идентичности. Но насколько велик ресурс
интеллектуальной мощи элиты, выражающей и формирующей идеи
национализма, и вместе с тем насколько готовы те или иные
социальные группы и вся масса населения поддержать ее идеи? Это
зависит от состояния общества. Следует учитывать уровень
экономического развития, политическую структуру государства,
социально-культурные факторы, в том числе нормы и ценности,
доминирующие в обществе, степень доверия политическим институтам,
чувство гражданства и взаимопонимания граждан, степень осознания
единства государства и проч.

ТИПЫ НАЦИОНАЛИЗМА

Изучая межнациональные отношения на советском и постсоветском
пространстве, мы выделили шесть типов национализма.

Классическим национализмом следует считать тот,
при котором все культурные обоснования (необходимость
государственного языка, сохранение своей нормативной,
художественной культуры), исторические, геополитические,
экономические аргументы подчиняются цели расширения государственной
самостоятельности, а затем и независимости (сецессия). Наибольшее
распространение такой национализм получил в прибалтийских
республиках, где националисты использовали весь «букет» аргументов:
критику пакта Риббентропа – Молотова, требование контроля за
использованием природных ресурсов, концепт самохозяйствования.

Другой была идеология и политика элит в республиках Российской
Федерации. Ни в Татарстане, ни в Башкирии, ни в Якутии, ни в Туве,
ни в других республиках (за исключением Чечни) доминирующие элиты
не ставили вопроса о полной независимости от России. Речь шла лишь
о «разделенном суверенитете», когда часть прав передается в
федеральный центр. В одних случаях делалась заявка на большие права
в финансовой, экономической, культурной и политической сферах, в
других – в основном на право распоряжаться природными ресурсами и
право управления культурой. В наиболее выраженной форме претензии
на расширение прав имели место в Татарстане в 1990–1993 годах.
Такой национализм можно назвать паритетным.

В центре идеологии и политической практики фигурировало именно
разделение прав на основе свободной передачи их части федеральному
центру. Как следствие, предполагалось осуществление политики, при
которой контактирующие этнические группы (в Татарстане, к примеру,
татары и русские) пользовались равными правами, что выражалось в
законодательном признании двух государственных языков, в
совпадающем дискурсе политического руководства республик и в
доминирующей социальной практике.
В таких республиках, как Башкирия и Якутия, фокус идеологических и
политических устремлений концентрировался на хозяйственной и
культурной сферах, но приоритет отдавался идеям, которые
соответствовали экономическому национализму.

В Карелии и Коми, где титульные национальности были в
демографическом меньшинстве, речь шла главным образом о поддержке
культурной самобытности, языка, что соответствует идеям
культурного национализма.

В других республиках, в частности в Северной Осетии и Ингушетии,
доминировали идеи защиты: защиты территории, влияния на
пространстве, возвращения потерянных земель. Немцы Поволжья, к
примеру, пытались восстановить свою автономию, а ингуши – добиться
переноса административной границы Ингушетии и Северной Осетии и
передачи Пригородного района в состав своей республики.

Идеи защитного национализма присутствовали и
среди идеологов русского национализма (защита экологии Байкала,
защита русской деревни писателями-деревенщиками, защита
крестьянства, потерявшего свою наиболее активную часть в лице
раскулаченных и сосланных работников).

На постсоветском пространстве предпринимались попытки
осуществления идей модернизационного национализма.
В конце 1980-х – начале 1990-х, когда от Таллина до Вильнюса
выстраивалась «Балтийская цепь», молдаване вспомнили о своем
родстве с румынами, Армения стала воевать за Нагорный Карабах, а
молодые реформаторы в центре России с горечью заговорили о том,
сколько средств уходило из российских регионов на периферию.
Строились предположения о том, что если проект демократизации и
модернизации России окажется успешным, то разбегающиеся республики
сами захотят вступить в Российскую Федерацию.

Модернизацию как аргумент в пользу самостоятельности выдвигали и
региональные лидеры – например, в том же Татарстане из-за опасений
возвращения коммунистов к власти в Москве в 1993 году. Идеи частной
собственности на землю, открытых инвестиций нельзя осуществить
путем реставрации прежнего режима. Модернизационный национализм
обычно появляется на наиболее развитых территориях в полиэтнических
государствах (Россия конца 1980-х – начала 1990-х по сравнению с
большей частью союзных республик бывшего СССР, Татарстан по
сравнению с менее развитыми регионами России, Каталония по
сравнению с другими областями Испании).

НАЦИОНАЛИЗМ И ГОСУДАРСТВО

Национализм нельзя понять вне связи с государством. Национализм
– это всегда попытка идеологически легитимировать захват контроля
над государством. Вместе с тем это и реакция на чрезмерное
вмешательство государства, ощущаемое меньшинствами в его
составе.

Вполне естественно, когда федеральный центр в многонацио-
нальном государстве предпринимает усилия по гомогенизации населения
в надежде избежать развития национализмов в сепаратист-ские
движения. Но, несмотря на все благие намерения, формирование
чувства общности слишком часто превращается в лучшем случае в
функцию бюрократической машины, насаждающей унификацию и
ассимиляцию. И только по этой причине подобные попытки могут
отвергаться или, по меньшей мере, критически восприниматься
гражданами.
Причем сопротивляются не обязательно меньшинства. Тенденция
унификации не может нравиться и гражданам, населяющим территории,
где проживает этническое большинство.

Неоднократно в разных регионах Северо-Запада, на Урале, в Южном
федеральном округе приходилось слышать: «Центр нас не чувствует»,
«Центр не считается с нашими интересами, и это мешает утверждению
гражданской нации, единства в стране». В регионах, населенных
другими этническими группами, такие настроения приобретают
этническую окраску.

Так происходит и в других странах, в том числе имеющих давние и
прочные демократические традиции. Бельгия, Канада, Швейцария не
избежали тенденций этнического национализма. Как показал в своих
работах Джон Брейли, национализм может быть продуктом и следствием
именно государственного нациестроительства. Проваливающиеся попытки
подобных экспериментов вызывают обратный результат – еще более ярко
выраженные всплески этнического национализма.

Даниел Конверси уточняет: «Избыток чересчур усердствующего
централизма часто вызывал гомеостатическую реакцию, которая в свою
очередь порождала мощное движение национализма на периферии». О
националистическом подъеме, сопровождающем усилия государства по
этнической гомогенизации общества, пишет и Тэдд Гурр. Именно
ответная этническая мобилизация способствовала в Испании подъему
баскского и каталонского национализмов, придавших культурным
маркерам этнической группы политическую окраску.
Так же болезненно воспринималась в начале 1990-х годов русским и
украинским меньшинствами дискриминационная политика молдавского
государства в отношении использования там соответствующих языков.
Примерно та же ситуация сложилась в Южной Осетии и в Абхазии в
связи с политикой Грузии в поздние 1980-е и в начале 1990-х.
Протест среди части татарской интеллигенции вызвало решение
Государственной думы Российской Федерации о запрете перехода
татарской письменности с кириллицы на латиницу.

В большинстве национальных движений на постсоветском
пространстве политические трения вокруг статуса языков, несомненно,
сыграли мобилизующую роль. Язык, его статус становится в
современном обществе социальным ресурсом, поэтому идеологи
этнонационализма придают ему не менее важное значение, чем борьбе
за другие ресурсы – природные либо политические. Вообще, на
конфликте вокруг тех или иных ресурсов идеологами выстраиваются
этнические границы, маркеры которых чаще всего культурные.

Поводом для подобного рода демаркации могут служить и другие
интересы. Например, для русских, проживающих в республиках РФ,
разделителем стал доступ к участию в региональной власти. Именно он
превратился в механизм социальной категоризации и сопоставления, а
в каких-то случаях и противопоставления этнических групп.

Психологи считают, что чем меньше различий между контактирующими
этническими группами, тем с большей силой проявляются претензии на
основании все же имеющихся различий. Возможно, поэтому
индустриализация, урбанизация и глобализация, стирая этнические
границы, не привели к их исчезновению, которое прогнозировалось как
во времена Макса Вебера и Карла Маркса, так и современными
теоретиками глобализации. На оригинальном материале новых
«силиконовых долин» это убедительно показывает Томас Фридман в
книге «Плоский мир».

ВОЗМОЖНОСТЬ ЛИБЕРАЛЬНОГО НАЦИОНАЛИЗМА

Национализм по-прежнему воплощает проявление категоризации себя
и «другого». Но из этого не следует, что различия предопределяют
непримиримый антагонизм. На вопрос, могут ли под крышей одного
государства мирно ужиться сразу несколько национализмов, может быть
дан положительный ответ. Само признание того факта, что национализм
бывает разным, предполагает, что какие-то его виды, типы, формы
могут при определенных условиях в большей или меньшей степени
сочетаться с либерализмом и демократией.

Важнейшие из этих условий лежат в сфере политической этики.
Одного желания этнических лидеров недостаточно, чтобы
манипулировать массами. Стоит ли затрагивать те или иные струны в
сердцах и умах людей? Говорят, что жизненный опыт мало чему учит
человека, но опыт многих людей научить может. И тогда сами
профессионалы, идеологи национализма начинают искать пути, как
избежать насилия и антагонизма.

Проблема совместимости национализма с либеральными ценностями
приобрела наибольшую известность благодаря статье Майкла Линда «В
защиту либерального национализма» (M. Lind. In Defence of Liberal
Nationalism // Foreign Affairs. 1994. Vol. 73. № 3. May–June. P.
87). Линд утверждает, что недоверие к национализму даже в его
либеральной, демократической и конституционной форме – грубое
заблуждение. Такое недоверие предполагает слепую поддержку любых, в
том числе деспотичных, многонациональных государств. Представление
о национализме как устаревшем явлении из архаического прошлого –
это предубеждение, которое не соответствует политической практике.
Не все случаи сепаратизма плохи, а политика поддержки целостности
многонациональных государств любой ценой не всегда хороша.

Справедливо и то, что отделение одной нации (порой и нескольких)
не означает, что каждое многонациональное государство готово
рассыпаться, как карточный домик. А многонациональность государства
отнюдь не является непреодолимым барьером для его демократизации.
Важно лишь разработать механизм разделения власти между этническими
группами. Как удачные Линд приводит примеры Бельгии, Канады,
Швейцарии. Не стоит, с его точки зрения, бояться и сверхмощных
многонациональных государств типа Советского Союза или современной
России, если, конечно, они создаются на добровольных началах.
Оказывается, национализм вполне совместим с либеральными ценностями
при соблюдении двух важнейших условий – возможности свободного
выбора человеком своей национальности и мирного обеспечения прав
культурных меньшинств.

Интерес к совместимости национализма с либеральными ценностями,
которая еще сравнительно недавно казалась идеологическим нонсенсом,
растет на глазах. И это не случайно. Этнические чистки, агрессивный
сепаратизм, декларирование самоопределения – все эти проблемы
Западу приходится теперь решать не за морями, а в своих либо
соседних государствах. Россия также вынуждена искать ответы на
внешние и внутренние вызовы национализма, которые на глазах
становятся всё мощнее и многообразнее. Дело тут не только в позиции
руководства страны по вопросу о статусе Косово или Абхазии, но и в
ситуации, которая сложилась в собственно российских регионах, а
также в том, насколько способны представители разных этнических
групп осознавать свою общность и готовность к ненасильственной
реализации собственных интересов.

Журнал Nation and Nationalism провел целую дискуссию в связи с
выходом книги Дэвида Миллера «О нации» (On nationality). Миллер
оспаривает положение, что национализм – идеология правых сил,
поддерживающих авторитарные режимы, враждебные либерализму и
демократии, и утверждает, что либеральный национализм предполагает
комбинацию социальной демократии внутри страны с «исключительно
либеральной доктриной формального равенства на международной
арене». При этом идея социальной справедливости, по Миллеру, живет
только внутри сообщества, «имеющего представление об общей
судьбе».

Брендан О’Лири, принимавший участие в дискуссии, обратил
внимание на соблюдение либеральных требований в отношении
меньшинств. Действительно, добившиеся суверенитета народы в новых
государствах нередко сами не соблюдают прав меньшинств – такие
примеры есть и в странах постсоветского пространства. О’Лири
считает, что либеральное общественное мнение должно добиваться
введения процедур и мер предосторожности, гарантирующих
коллективные права меньшинств и индивидуальные права человека.
Правда, все это больше напоминает советы просвещенному
общественному мнению в ситуации прискорбного отсутствия в новых
государствах соответствующих традиций, институтов и согласованных
политических процедур реализации предлагаемых мер.

ДОСТИЖИМОСТЬ ИДЕАЛА

Анализируя накопленные теоретические разработки, можно,
по-видимому, говорить о либеральном национализме при соблюдении
следующих условий:

  • государственность декларируется от имени всех граждан,
    проживающих на данной территории, или народа в понимании сообщества
    людей, проживающего на данной территории;
  • устройство государства относится к либерально-демократическому
    типу, обеспечивающему верховенство законов, всеобщее избирательное
    право, представительный характер власти, выборность власти как
    формы реализации принципа представительства, разделение властей на
    законодательную, исполнительную и судебную;
  • обеспечивается политическое и правовое равенство
    граждан,   в том числе право быть избранным на
    государственную должность;
  • допускаются плюрализм и свобода политической деятельности,
    свобода слова, право формулировать и отстаивать политические
    альтернативы; возможность внутренних разногласий при обсуждении
    ценностей, идеалов, в том числе национальных, этнокультурных,
    лингвистических, сути самой общности и ее границ в приемлемых для
    дискутирующих сторон формах, избегающих экстремизма и насилия;
  • наличествуют политические институты, обеспечивающие
    разнообразие культур, права меньшинств;
  • гарантируется свободное право личности на выбор
    национальности.

Большинство перечисленных принципов характерны для развитых,
или, как говорят, консолидированных, демократий. Это практически
идеал. Безусловно, пытаться сформулировать такой идеал на все
времена и для всех народов означало бы впасть в опасную иллюзию.
Демократия – это процесс развития, расширения и обновления идей и
принципов, институтов и процедур. Либеральный национализм тоже
способен обновляться в своих принципах, институтах, процедурах,
оставаясь целью, к которой национально ориентированные общественные
силы, лидеры, властные структуры проявляют готовность стремиться,
хотя не всегда и не во всем ее достигают.

Сама демократия не гарантирует достижения многих целей:
всеобщего благоденствия, мира, в том числе решения этнонациональных
проблем. Но имеет смысл сосредоточиться на обсуждении условий, при
которых народы предпочитают самоопределение не в форме отделения, а
в виде различных типов автономий, и национализм (а в российском
случае – чаще этнонациональный сепаратизм) удается перевести в
либеральное русло.

Такие условия, естественно, бывают объективными и субъективными.
К объективным условиям, повышающим готовность к либеральным формам
национализма, можно отнести следующие аспекты.

Первое. Этнический состав территории. Чем
меньше доля титульной национальности, тем больше она должна
считаться с волей другой части населения, думать об обеспечении
поддержки с ее стороны, либерализовать этническую политику,
выдвигать цели и задачи, достижение которых будет гарантировать
единство всего полиэтнического сообщества.

Второе. Территориальное положение. Если
республика либо самоопределяющаяся этническая общность не имеет
внешних границ, ей трудно ставить себе целью сецессию, радикальный
сепаратизм. Все ставшие самостоятельными бывшие союзные республики
СССР, так же как и Абхазия, Южная Осетия, Чечня, имели внешние
границы. Отсутствие таких границ накладывает ограничения на
сепаратизм и стимулирует поиск мирных решений. Это не значит, что
либеральный национализм, к примеру, в Чечне обречен, – это лишь
значит, что в Татарстане у него больше шансов, а Татарстан со
временем может стать образцом для воспроизводства.

Третье. Ресурсы группы, заявляющей о своих
притязаниях, уровень ее модернизации. Речь идет не только о
материальных ресурсах, обеспечивающих самодостаточность
жизнедеятельности, но и об интеллектуальных. Чем более
представителен слой интеллектуалов, чем больше среди них
компетентных людей, знакомых с мировым опытом и международными
подходами к решению этнонациональных проблем, тем больше шансов на
ведение переговоров на уровне учета интересов сторон.
Представляются особенно важными состав политической элиты и уровень
ее профессиональной подготовки. Эстонцам было заметно легче
достигать более или менее либеральных путей решения национальных
проблем, чем, например, молдаванам. У татар в этом отношении больше
возможностей, чем, скажем, у чеченцев либо тувинцев.

Возможность либерального национализма также зависит от
внутренних и внешних субъективных факторов.

Во-первых, чем выше легитимность и устойчивость
центральной власти, ее сплоченность и организованность, тем меньше
шансов у регионалов играть на противоречиях, доводить дело до
ультимативных форм взаимодействия, и в то же время им легче
договариваться о разделении полномочий и предметов ведения.

Во-вторых, велико значение государства,
развития в нем демократических структур, обеспечивающих участие во
власти представителей народов, их голос в средствах массовой
информации, наличие в государственной структуре устойчивых
механизмов регулирования конфликтных ситуаций.

В-третьих, нельзя ожидать либерализации
этнонационализма, ослабления сепаратизма, если в государстве
происходит эскалация национализма шовинистического толка, если в
распределении общегосударственных ресурсов присутствует
волюнтаристский момент, наличествуют клиентарные отношения.

В-четвертых, всегда приходится иметь в виду,
что перепроизводство образованных людей создает препятствие для
продвижения, карьеры и стимулирует недовольных делать ставку на
культурные притязания. Национализм становится той потенциальной
отдушиной, в которую выплескиваются фрустрации и интеллектуальная
невостребованность, превращается в бунт «маргиналов». Поэтому
стабилизировать эскалацию этнонационализма удается именно тем
руководителям республик в составе Российской Федерации, которые
стараются включить в правительственные структуры или использовать
какими-то иными путями потенциальных идеологов национализма, не
замеченных в экстремизме. Татарстан и Якутия – это достаточно
успешные примеры такого способа «тушения» этнического
экстремизма.

В-пятых, все более значимым становится внешнее
влияние. Надежда на поддержку либо, наоборот, осуждение мировым
общественным мнением, несомненно, корректирует поведение лидеров
как на сепаратистских или потенциально сепаратистских территориях,
так и в центре. Более четкое определение на уровне мирового
сообщества позиций по таким вопросам, как возможные формы
самоопределения, отношение к хельсинкским принципам, к экстремизму,
терроризму, приобщение политиков, общественных лидеров, ученых к
решению этнических проблем, к обеспечению мирного сосуществования
людей разной этнической принадлежности, – это более надежный
способ, чем демонстрация силы при урегулировании конфликтов.

Естественно, перечисленные условия, которые обеспечивают
возможность появления либеральных форм национализма, присутствуют
далеко не всегда. И даже их наличие не гарантирует достижения
желаемых целей. Тем не менее именно они создают и расширяют
возможности либерального национализма и недопущения насилия.