14.12.2008
Россия как империя и периферия
№6 2008 Ноябрь/Декабрь
Доминик Ливен

Автор многочисленных книг по русской истории, лауреат премии Валдайского клуба за 2018 г., премия вручается за выдающийся вклад в анализ международных процессов.

Много лет в толковании российской истории я руководствовался
пониманием России как империи и периферии одновременно.

Империя предполагает огромную мощь, а также государство,
правящее обширной территорией и множеством народов. Для меня
империя является также антитезой народному суверенитету и
национальной независимости – доминирующим идеологиям современного
мира.

Периферия означает, что Россия находилась на окраине Европы (и –
шире – западной цивилизации) как с точки зрения мощи, так и с точки
зрения ценностей. Ее элиты не были едины в вопросе о том, относится
ли Россия к Западу или, напротив, является миром в себе. Двигателем
большей части современной истории страны служила решимость
Российского государства конкурировать с великими западными
державами. Эта решимость более всего обуславливалась соображениями
безопасности и власти, но свою роль играли и тревоги относительно
идентичности и статуса России.
 
ГЕНЕЗИС ИДЕНТИЧНОСТИ

Очевидно, не все в российской истории можно объяснить исходя из
понятий империи и периферии. Центральные элементы российской
идентичности сформировались до того, как Россия превратилась в
империю, а подъем Европы к мировому господству сделал полезной
концепцию периферии. Эти элементы включают в себя природную среду,
то есть, иными словами, почву, климат и обширные евразийские леса и
степи, на которых выросло российское общество. Они включают в себя
также православную церковь, и не только ее догмы и установления, но
и то, как православие отделило россиян от соседей – католиков,
мусульман и язычников. Наконец, было и самодержавие, более близкое
к Европе, чем к имперскому самодержавию в Китае или исламскому
миру, однако в важнейших аспектах отличавшееся от европейских
традиций феодализма во всем, что они означали с точки зрения
представительных институтов и понятий о правах и договоре.

Простое перечисление этих трех ключевых элементов традиционной
идентичности подчеркивает, сколь многое изменилось в 1917 году. Из
идентичности новой России, которая теперь должна была быть
укоренена в успешной социалистической современности, оказались
исключены не только самодержавие и церковь. Исключено оказалось и
крестьянство, которое для народников было сущностью страны и
предметом их преданности. Из всех этнических сообществ империи
первой жертвой массовых депортаций в советскую эпоху стали казаки,
формировавшие еще одну часть национальной идентичности.

Возможно, правильно было бы сказать, что советский режим вырвал
с корнем больше элементов традиционной русской самобытности, чем
самобытности большинства нерусских меньшинств. На то, конечно,
имелась веская причина. Для советских правителей было крайне важно
трансформировать привязанности и умонастроения основной этнической
группы.
Со временем некоторые элементы прежней России снова просочились в
советский канон, хотя и в измененной форме. Массовая грамотность и
культурная контрреволюция 1930-х превратила Пушкина в связующее
звено для всех русских. И самодержавие Романовых, и советский режим
отвергали западную демократию, хотя базировались на очень разных
понятиях. Часть старого отношения к «властям» не только
сохранилась, но и укрепилась при советском правлении.

Это относится и к представлениям о России как великой державе,
которой постоянно что-то угрожает. СССР унаследовал тех же соседей
и многие из геополитических императивов, которые были у Романовых.
Но монархия и ее элиты видели себя частью европейского «концерта
великих держав». Большевизм принес с собой понимание международных
отношений как игры с нулевой суммой между капитализмом и
социализмом, где роль Москвы заключалась в том, чтобы привести
историю к концу, возглавив великое общемировое движение за
торжество коммунизма. Мощь и цели Советского Союза по своим
масштабам были еще более имперскими, чем у монархии.

Чтобы стать первоклассной державой и империей, Российскому
государству требовалось обладать большими способностями для
мобилизации населения, которое было обычно более бедным, чем в
странах-конкурентах, и разбросано по огромной территории. В XVIII и
первой половине XIX века, когда царская внешняя политика была
наиболее успешной, источниками мощи России служили крепостное право
и вестернизация российских элит. В этом контексте полезно
прибегнуть к сравнению с Османской империей.

Подобно Романовым османы правили империей на периферии Европы и
в XVIII столетии столкнулись с вызовом растущей европейской мощи.
Однако в отличие от Романовых турецким властителям не удалось
создать ни армию с пехотой европейского типа, ни финансовую и
административную базу, необходимую для содержания такой армии. В
значительной степени это объяснялось неспособностью
дисциплинировать либо вестернизировать имперские элиты. Цена
неудачи была высока и в конечном счете привела к этническим чисткам
мусульман на Балканах и на Кавказе, а также к европейскому
доминированию и даже к колонизации части центральных областей,
принадлежавших мусульманам.
Но для российского общества цена успеха царизма тоже была высока.
Она включала в себя революцию 1917-го, которую в значительной
степени питала ненависть к крайне репрессивному и беспощадному
государству. Оно управлялось элитой, которая повсеместно
воспринималась массами не только как эксплуататорская, но и как
культурно чуждая.

Однако в любую эпоху успешность внешней политики России очень
сильно зависела от международного контекста. Ее достижения в
1700–1815 годах в значительной мере были обусловлены тем, что из
пяти великих держав Россия являлась единственной, у которой не было
постоянного, закоренелого врага и которая поэтому могла стравливать
своих соперников друг с другом. В XIX веке это положение
изменилось. Британцы и французы объединились, чтобы нанести России
поражение в Крымской войне (1853–1856). Пруссия и Австрия, вековые
противники, в 1879-м начали консолидацию германского блока в
Центральной Европе. В течение следующего столетия международная
политика в основном вращалась вокруг борьбы трех блоков,
объединенных геополитическими интересами и идеологией, а также до
некоторой степени этническим происхождением. Россия неимоверной
ценой сумела одолеть германский блок в 1945 году. Впоследствии она
надорвалась в борьбе за мировое господство с англо-американским
альянсом, который формировал сердцевину Запада и определял его
значение.

В 1917–1921-м большевики победили во многом благодаря
международной ситуации. В мирное время европейские державы никогда
не позволили бы России превратиться в штаб-квартиру мировой
социалистической революции и отказаться возвращать свои огромные
долги. Только в условиях европейской войны, истощившей другие
державы и натравившей их друг на друга, большевистская революция
была способна выжить. Владимир Ленин это понял.

В его теории империализма доказывалось, что капиталистические
державы обречены сражаться друг с другом за рынки и дешевое сырье,
вследствие чего восторжествует социализм. Когда по итогам Второй
мировой войны сначала Восточная Европа, а потом Китай попали под
власть коммунизма, теория стала выглядеть убедительно. Однако в
дальнейшем проявилась ее несостоятельность. Капиталистический мир
объединился под американским лидерством, а международное
коммунистическое движение раскололось между Россией и Китаем, что
создало огромную дополнительную нагрузку на советские военные и
экономические ресурсы.

ЦИКЛЫ МОДЕРНИЗАЦИИ

В последние годы существования СССР я обычно объяснял текущие
события в соответствии со схемой предыдущих циклов модернизации,
начатой государством и призванной обеспечить выживание России в
качестве великой державы в жестко конкурентном мире, где
доминировал Запад.

Первым таким циклом, который я назвал «погоней за Людовиком
XIV», была борьба за превращение страны в великую европейскую
военную и финансовую державу. Поражение, которое Александр I нанес
Наполеону, символизировало успех этого предприятия, однако его
настигла индустриальная революция, которая к середине XIX века
изменила баланс сил в Европе.

В Крымской войне Россия воевала с помощью технологий
доиндустриальной эпохи, в то время как ее враги использовали
нарезное огнестрельное оружие, железные дороги, пароходы и
телеграф. Тогда Александр II начал второй большой цикл
модернизации, чтобы обеспечить выживание России как великой державы
в индустриальную эпоху. Этот цикл привел к революции 1917 года.

Победа Иосифа Сталина в войне с Германией символизировала успех
России (прежде всего он, грубо говоря, обеспечивал выживание и имел
основное значение для правящих элит) на этом втором витке. Однако
глобальная капиталистическая экономика вновь обманула ожидания
победившей России, перейдя к 1970-м годам в постиндустриальную
эпоху, что грозило Советскому Союзу отсталостью, унижением и
незащищенностью, если он не сумеет догнать Запад. В этом кроется
самая элементарная причина перестройки.

Параллели между Александром II и Михаилом Горбачёвым работают,
потому что оба действовали в эпохи, когда либеральные идеи
находились на подъеме. Во времена и Уильяма Гладстона, и Рональда
Рейгана либеральный капитализм и либеральная политика казались
путем к преуспевающей, а следовательно, динамичной современности.
Для тех, кто хоть что-то знает о дилеммах, стоявших перед
Александром II, было нетрудно предсказать многие из проблем Михаила
Горбачёва.

Авторитарное, многонациональное, имперское государство,
державшееся на силе и инерции, подвергало себя многим опасностям,
вводя либеральные реформы. Невежество советской элиты относительно
дореволюционной истории России сделало ее перед лицом этих
опасностей намного более слепой, чем следовало.

Не все, что случилось с Россией после 1991-го, можно объяснить
имперским наследием. У глобализации много врагов даже в тех
обществах, благосостояние, институты и история которых обеспечивают
против них некоторую защиту. В период с 1914 по 1945 год эти враги
почти повсеместно торжествовали победу в Европе, а первая волна
либеральной глобализации разбилась. В 1990-х, в период второй волны
глобализации, на Россию обрушился либерально-капиталистический
ураган, а у нее не было какой-либо эффективной защиты – правовой,
социальной или психологической.

ТРАВМА ОТ УТРАТЫ ИМПЕРИИ

К этому надо добавить и потрясение от утраты имперского статуса.
Рассматривая крушение СССР в британском контексте, придется
вообразить мгновенную дезинтеграцию Британской империи в 1930-х
годах, когда она уже отчасти утратила блеск, но при этом
большинство британцев все еще считали ее и частью природы, и благом
по определению. К развалу империи надо прибавить отделение от нее
Шотландии (Украины) и Уэльса (Белоруссии), а также свержение
монархии и крах парламентской системы правления. Добавим к этой
картине более тяжелую экономическую депрессию, чем в 1930-х. При
такой комбинации даже флегматичные англичане той поры потеряли бы
самообладание.

Меня во многом поражает относительная ограниченность российского
отката назад. В частности, то, что население страны воспринимает
стабильное авторитарное правление вполне закономерно. Учитывая
российскую историю, неудивительно и то, как много символов и
аргументов способны мобилизовать националистические элиты,
намеренные восстановить авторитарную систему и укрепить гордость и
влияние России.

Сравнение с гибелью других империй действительно помогает
взглянуть на современные российские проблемы в широком контексте.
Во всех отношениях проще терять заморскую империю, чем прилегающую
континентальную. Британцы, французы и голландцы имели империи, а
русские, австрийцы и турки сами были империями. Не только
география, но и британская конституционная традиция определяли
весьма заметное различие между Соединенным Королевством и даже
белыми заморскими колониями.

Правда, и в Британской, и во Французской империях существовали
промежуточные зоны. Ирландия и Алжир во многих аспектах являлись,
по сути, колониями, однако с институциональной и правовой точек
зрения были частью метрополии. Это объясняет, почему распорядиться
этими территориями оказалось куда более мучительно, чем потерять
заморские колонии. В случае Франции, например, «бегство» из Алжира
привело к падению Четвертой республики и даже на короткое время
создало возможность осуществления военного переворота в
метрополии.

В некотором смысле различие между потерей заморских и
прилегающих территорий представляется делом простым. Так, с тех пор
как Британия ушла из Бирмы, в отдельных регионах этой страны с
переменной интенсивностью идет гражданская война. Но поскольку
Бирма находится довольно далеко от Кента, это мало коснулось
британцев. Только сейчас из-за постимперской иммиграции распад
Пакистана превращается едва ли не в главную угрозу внутренней
безопасности британского населения. Бывшей метрополии гораздо
труднее избежать последствий хаоса в бывших колониях, если они – ее
соседи. Это, в частности, относится к Чечне, которая с 1991 года
превратилась в базу для террористической активности в России и
источник потенциальных беспорядков на Северном Кавказе.

Правда, одной из причин этого стала грубая и неуклюжая реакция
Москвы на чеченское сопротивление. Впрочем, это не должно удивлять
тех, кто знаком с противоповстанческими операциями в последние годы
существования Британской и Французской империй. В качестве примера
можно назвать свирепую тактику англичан, использованную для
подавления движения «Мау-мау» в Кении, и колониальную политику в
Алжире. Отчасти потому, что они происходили за пределами Европы,
британские и французские действия против повстанцев меньше
критиковались европейским общественным мнением и институтами.
Однако память тоже бывает услужливо короткой. Французы угнали
иностранный самолет для того, чтобы захватить алжирского лидера
Ахмеда Бен Беллу. Англичане и французы вместе провели суэцкую
операцию в 1956-м, чтобы поддержать свою слабеющую гегемонию на
Ближнем Востоке.

Когда Великобритания, Франция, Испания и Голландия лишились
своих заморских территорий, они превратились в государства очень
ограниченного международного значения. Крах СССР и распад мирового
коммунистического лагеря тоже сильно ослабили мощь России. Но
русские все-таки удержали главную драгоценность своей имперской
короны – Сибирь. Поскольку цены на нефть и газ, по-видимому, и
дальше будут очень высокими, это означает, что, в отличие от других
бывших империй, Россия останется великой державой, хотя и не
сверхдержавой.

Империя, однако, всегда не только дает ресурсы, но и налагает
бремя. Логика деколонизации частично заключалась в желании его
сбросить. Гарольд Вильсон смог объявить, что отныне Великобритания
не несет ответственность за безопасность к востоку от Суэца. Но,
владея Сибирью и Приморьем, ни один российский лидер не может
аналогичным образом отказаться от обязанностей по их обороне. В XXI
столетии Азиатско-Тихоокеанский регион, по всей вероятности, станет
значительно более динамичным и одновременно намного более
нестабильным, чем Европа. У России огромная общая граница с Китаем
и сокращающееся население Сибири и Дальнего Востока. Все те, кто
знаком с былой австралийской паранойей по поводу демографической
азиатской «угрозы», могут легко представить себе обеспокоенность
России растущей мощью Китая.

Сравнение с Австрией помогает лучше понять нынешние российские
дилеммы, возможности и соблазны. Строить постимперскую австрийскую
идентичность после 1918 года было гораздо труднее, чем
восстанавливать российскую идентичность после 1991-го.

Россияне жили в одной стране много веков. Никто не сомневается,
что Пушкин был русским. Но был ли Моцарт австрийцем и вообще что
это значило – быть австрийцем до 1918 года? Это могло означать
отождествление с австрийским правящим домом, то есть с Габсбургами,
и с их империей. Это могло подразумевать верность своей провинции
или немецкому католицизму. Но, скорее всего, это не подразумевало
отождествления со всеми германскими этносами, проживавшими в
Австрийской империи.

В любом случае победившие союзники не позволили всем этим
народностям присоединиться к постимперской Австрии. В
самоопределении было отказано судетским немцам, которых
присоединили к Чехословакии против их воли. При наличии выбора
жители западноавстрийской земли Форарльберг, вероятно, вошли бы в
состав населения Швейцарии. Для тирольцев, похоже, самым важным
было сохранить целостность своей провинции. Ради этого очень многие
немцы из Северного Тироля даже предпочли присоединиться к
презираемой ими Италии. Тем временем большинство жителей
центральных австрийских провинций хотели присоединиться к Германии,
но им это было запрещено.

Не менее важно то, что многие австрийские немцы не приняли
гегемонию либеральной демократии и либерального капитализма даже
после поражения Австрии и Германии в 1918-м и распада империй
Габсбургов и Гогенцоллернов. К 1914 году немцы Центральной Европы
создали во многих отношениях самые динамичные в мире экономику и
культуру. У них были лучшие университеты и самые передовые системы
социального обеспечения. Капитализм, который они предлагали миру,
был более корпоративным и менее индивидуалистическим, чем его
англо-американский эквивалент.

Может быть, это был появившийся до срока азиатский капитализм Ли
Куан Ю под властью полуавторитарных государств (монархий Габсбургов
и Гогенцоллернов), отрицавших принцип народного суверенитета. Немцы
возглавили также международное социалистическое движение, которое
само являлось коллективистским и демократическим, однако совершенно
необязательно либеральным. В 1914-м было легко поверить, что XX век
в Европе будет принадлежать немцам. Эта немецкая версия
современности оказалась побеждена франко-англо-американцами не в
конкурентной борьбе, а на полях сражений. Когда в 1929 году
либеральный капитализм разрушил сам себя, неудивительно, что
немецкую Центральную Европу привлекли доморощенные
альтернативы.

Немцев ничто не заставляло верить в незыблемость геополитических
реалий, которые укрепляли либеральную демократию и либеральный
капитализм после 1918-го. Напротив, хрупкость Версальского мира
была очевидна. Базисным пунктом служило то, что в XX столетии
только русские и немцы обладали ресурсами – экономическими и
демографическими – для доминирования в Европе. В 1917–1918, 1945 и
1988–1991 годах упадок одних неизбежно сопровождался подъемом
других. Две мировые войны в Европе являлись прежде всего борьбой за
выживание между Германией и Россией и тем самым сражением за
господство над Центральной Европой. Это неизбежно обеспечило бы
победителю контроль над ресурсами в таком масштабе, что он добился
бы гегемонии над всем континентом, не вмешайся внешняя сила (т. е.
американцы).

Исход Первой мировой войны не смог бы предсказать никто:
поражение потерпели одновременно и Россия, и Германия. Версальский
порядок был направлен против обеих стран. Тем самым он был обречен
с самого начала, если бы только американцы не захотели предоставить
перманентные военные гарантии этого соглашения в мирное время. В их
отсутствие невозможно было сохранить европейский порядок, в котором
не было заинтересовано ни одно, ни другое из двух сильнейших
государств континента. Это было особенно справедливо, поскольку
британцы одновременно пытались сохранить глобальную империю с
помощью тающих (в относительном выражении) ресурсов. Франция в
одиночку никогда не смогла бы поддержать Версальский мир. Всегда
сохранялась вероятность того, что в Центральной Европе в той либо
иной форме восстановится немецкая гегемония, хотя ей не обязательно
было принимать вид гитлеровского варианта империи.

ИЗМЕНИТСЯ ЛИ АЛГОРИТМ?

Как часто бывает, сравнения позволяют оспорить допущения и
увидеть новые ракурсы, однако редко дают ответы на современные
дилеммы. Контексты меняются, общества отличаются друг от друга,
случайные обстоятельства играют огромную роль. Судя по тому, как
рушились империи в прошлом, нам надо было ожидать куда более
серьезных неприятностей, чем те, которые на самом деле происходили
начиная с 1991 года. Если подумать, например, о роли протестантов в
Северной Ирландии или же «черноногих» (французы, родившиеся в
Алжире. – Ред.), следовало ожидать гораздо более крупных проблем,
связанных с проживанием 25 миллионов русских в национальных
республиках бывшего СССР, чем назрели на самом деле.

Упадок и разрушение Британской империи происходили на протяжении
жизни трех поколений, а на британские элиты сильно влияли
представления вигов о законности, политическом компромиссе и
согласии. Тем не менее распад Британской империи «завещал» миру
индийско-пакистанскую конфронтацию, израильский конфликт с арабским
миром и много проблем более мелкого масштаба.

Упадок и разрушение Австрийской империи оказались основной
причиной двух мировых войн, поскольку Россия и Германия боролись за
контроль над ее территорией. Опять-таки по этим меркам влияние
краха Советского Союза на международные отношения до сих пор было
относительно мягким. Конечно, слова «до сих пор» здесь важны:
результаты разрушения империи могут сказаться спустя многие
десятилетия.

В значительной степени сегодня, как и в прошлом, судьба России
будет зависеть от международного контекста. Этот контекст сейчас
очень отличается от того, который имел место в предыдущие эпохи, не
в последнюю очередь потому, что из-за наличия ядерного оружия стало
крайне опасно доводить ссоры между великими державами до такой
крайности, как война. Однако в целом мне кажется, что Соединенные
Штаты и их союзники продолжают оставаться самыми богатыми и
могущественными странами в мире и если их версия либерального
капитализма будет доминировать и впредь, то, скорее всего, именно
эта модель в конечном счете возобладает и в России. Попытка
возглавить мир под знаменем российской версии социализма довела
страну до катастрофы, а потому трудно вообразить появление здесь
какой-либо доморощенной идеологии, порождающей нечто подобное
динамике нацизма.

Так или иначе, Россия будет оставаться слишком слабой, чтобы
самостоятельно повести атаку на Запад, хотя может использовать в
своих интересах такое нападение, возглавляемое другими державами,
или даже присоединиться к нему. Как несколько преждевременно
выразился в 1899 году американский адмирал Алфред Мэхэн, ключ к
будущему, вероятно, в том, удастся ли Западу приобщить к своим
ценностям азиатский средний класс.

Поэтому моя трактовка истории России как истории империи и
периферии может ввести в заблуждение при размышлениях о будущей
судьбе этой страны.

Во-первых, Россия уже не так сильна, чтобы считаться подлинной
империей.

Во-вторых, международная система может вернуться к традиционной
схеме равенства или даже преобладания Азии по отношению к
Западу.

Следовательно, два фактора, которые, по моему мнению, определили
многое в современной российской истории, утратили значительную
часть своей силы. Чтобы вообразить, каким будет место России в
будущей глобальной системе, нужно понимать ее историю, а также
инстинкты, надежды и обиды, которые выросли на ее почве. Однако
глупо было бы воображать, что поведенческие схемы, проявлявшиеся в
последние триста лет гегемонии Запада, обязательно будут
воспроизводиться в совершенно ином глобальном контексте. Не говоря
уже о возможных последствиях экологического кризиса.