14.12.2008
Парадигма 12 сентября
№6 2008 Ноябрь/Декабрь
Роберт Кейган

Ведущий научный сотрудник Института Брукингс, автор многих книг. Недавняя – The Jungle Grows Back: America and Our Imperiled World.

Сегодняшний мир совсем не похож на тот, что предсказывался после
падения Берлинской стены в 1989 году. Предполагалось, что на смену
соперничеству между великими державами придет геоэкономика, а
идеологическое противоборство между демократией и автократией
завершится с «концом истории». Мало кто ожидал, что вызовы
беспрецедентной мощи США будут столь многочисленны. Причем среди
стран, бросивших вызов, оказались не только развивающиеся быстрыми
темпами державы, но и, главное, старые и близкие союзники. Был ли
этот поворот волей случая и непредвиденных обстоятельств, или же
виновных следует искать среди самих американцев? И могут ли
Соединенные Штаты что-то с этим поделать?

Проблемы США с остальным миром или, вернее, остального мира с
Америкой начались еще до того, как Джордж Буш-младший занял
президентское кресло. Министр иностранных дел Франции Юбер Ведрин
жаловался на «гипердержаву» еще в 1998-м. А в 1999 году Самьюэл
Хантингтон утверждал на страницах журнала Foreign Affairs, что
значительная часть планеты считает Соединенные Штаты
«сверхдержавой, не признающей международных норм» – «бесцеремонной,
всегда готовой вмешиваться в чужие дела, эксплуататорской,
преследующей только свои интересы, гегемонистской и
лицемерной».

Хотя Хантингтон и другие обвиняли администрацию Билла Клинтона в
том, что она постоянно превозносит «американскую мощь и
американское благоразумие», риторику самовосхваления начали отнюдь
не сторонники Клинтона. Все дело в том, что геополитический сдвиг,
который последовал за распадом Советского Союза, подспудно
сформировал у США и иных стран представление о себе и окружающих. В
конце 1990-х пошли разговоры о кризисе в трансатлантических
отношениях. Все попытки выявить виновного не могли заслонить
главную причину кризиса. Она проста: союзники уже не нуждались друг
в друге в такой степени, как прежде. Импульсом к сотрудничеству во
времена холодной войны на четверть было информированное
благоразумие и на три четверти был холодный расчет. В основе этого
союза лежала не взаимная симпатия, а взаимозависимость. С
исчезновением советской угрозы каждая из сторон была вольна
выбирать собственный путь.

В известном смысле они так и поступили. Европа, освобожденная от
страха перед Советским Союзом, взялась за трудное дело
строительства нового объединения. В 1990-х годах Европейский союз
продемонстрировал человечеству возможность двигаться новым курсом,
способность государств поступиться частью своего суверенитета и
отказаться от политики с позиции силы в пользу международного
права. Тем самым было положено начало новой эры: утверждались новые
международные нормы, создавались новые международные
организации.

Многие люди во всем мире, и в первую очередь европейцы, с
удовлетворением восприняли международную дискуссию на тему
глобальной управляемости, вытеснившую предубеждения времен холодной
войны. Озабоченность в связи с изменением климата вызвала к жизни
инициативу Киотского протокола. Возникла идея создания
Международного уголовного суда. Многие государства прилагали усилия
к повсеместной ратификации Договора о всеобъемлющем запрещении
ядерных испытаний, укреплению режима нераспространения ядерного
оружия и подписанию Протокола о запрещении или ограничении
применения мин-ловушек. Британский премьер-министр Тони Блэр
предложил к обсуждению «доктрину мирового сообщества», согласно
которой общие интересы человечества преобладали над интересами
отдельных государств.

Соединенные Штаты в той или иной степени оставались верны
традиционным взглядам. Официальные лица в администрации Билла
Клинтона разделяли чаяния европейцев, но полагали, что США должна
принадлежать особая роль хранителя международной безопасности. Они
настаивали, что Америка – «незаменимый» лидер мирового сообщества в
традиционном понимании, и делали акцент на государственную мощь и
государственные интересы. Сталкиваясь с кризисами вокруг Тайваня, в
Ираке или Судане, администрация Клинтона, зачастую в одностороннем
порядке, направляла туда авианосцы и подвергала ракетному обстрелу
неугодные режимы. Билл Клинтон при всех своих достоинствах не
поддержал идею подписания документа о минах-ловушках и участия в
работе Международного уголовного суда, поскольку они не
гарантировали особую роль Соединенных Штатов в мировой
политике.

Клинтон предостерегал, что в мире по-прежнему имеются «хищники»
– террористы и «государства вне закона», которые стремятся получить
доступ к «ядерному, химическому и биологическому арсеналу, а также
ракетам для доставки этих смертоносных вооружений». Официальные
лица в его администрации также не скрывали своего раздражения по
поводу несерьезного, как они считали, отношения европейцев к этим
угрозам, особенно к положению в Ираке. Как заявила тогда
государственный секретарь США Мадлен Олбрайт, «если нам и придется
применить силу, то только потому, что мы – Америка… Мы яснее видим
будущее».

Окончание холодной войны позволило каждому взглянуть друг на
друга по-новому, и европейцы были не в восторге от того, что
увидели. Так же, как и европейцам, жившим в XIX веке, американское
общество представлялось грубым и бесчеловечным. Отчасти чтобы
оградить себя от экспансионистского американизма, Ведрин призвал
Европу противостоять гегемонизму Соединенных Штатов. «Мы не можем
согласиться… с однополярным миром, – сказал он, – вот почему мы
отстаиваем мир многополярный».

Казалось, что в конце 1990-х годов условия для формирования
многополярности созрели. Отношения США с Китаем и Россией быстро
портились. Китайцы давно уже выражали неудовольствие
«сверхгегемонистскими» амбициями Соединенных Штатов. Пекин вполне
обоснованно полагал, что Вашингтон враждебно настроен в отношении
растущей мощи КНР. Взрыв антиамериканизма произошел в 1999-м, когда
ВВС США по ошибке сбросили бомбу на китайское посольство в
Белграде.

В то время полным ходом шла война в Косово, которую китайцы и
русские считали неправомерной. Российский министр иностранных дел
Игорь Иванов назвал этот конфликт наиболее отвратительной из
агрессий, совершенных в Европе со времен Второй мировой войны.
Когда в том же, 1999 году, Чешская Республика, Венгрия и Польша
присоединились к НАТО, опасения Москвы еще больше усилились. Эпоха
спокойной, умиротворенной России, стремящейся к интеграции с
либеральным Западом на его условиях, заканчивалась. Российский
президент Борис Ельцин назначил Владимира Путина премьер-министром
в августе 1999-го. А в сентябре Путин ввел войска в Чечню; менее
чем через год он возглавил Россию, избрав для нее скорее
националистический, нежели демократический, путь.

БУШ-РЕАЛИСТ

В этом распадающемся на отдельные фрагменты мире
президентом  США стал Джордж Буш-младший. Правда, еще раньше
карикатуристы успели его изобразить в виде техасского ковбоя с
шестизарядным револьвером и лассо. Французский политик Джек Ланг
назвал его «серийным убийцей». 7 января 2001 года The Washington
Post поместила публикацию корреспондента The Guardian Мартина
Кеттла, содержание которой сводилось к следующему: «Растущее во
всем мире раздражение» действиями Соединенных Штатов предшествовало
приходу Буша к власти, но его избрание «подарило поднимающему
голову антиамериканизму такую фигуру, о которой нельзя было даже
мечтать».

Известная доля иронии есть в том, что Джордж Буш при вступлении
в должность намеревался умерить претензии США на мировое
господство. В моду тогда входил внешнеполитический реализм.
Рассуждая о том, какими принципами следует руководствоваться во
внешней политике, демократический кандидат на президентское кресло
Альберт Гор в ходе предвыборных дебатов заявил, что это «вопрос
ценностей». Буш же сказал, что это прежде всего вопрос «интересов
Соединенных Штатов». Гор говорил о том, что США как «естественный
лидер» мирового сообщества должны иметь развитое «чувство миссии» и
предоставить в распоряжение других народов «реальную программу
действий, выполняя которую они в большей степени станут похожими на
нас». По мнению же Джорджа Буша, Соединенным Штатам, напротив, не
следовало «ходить по всему миру и давать всем советы, как нужно
поступать в том или ином случае». Америке стоит иметь это в виду,
заявлял он, «если мы не хотим, чтобы к нам относились, как к
“вздорным янки”».

Но, как выяснилось, реализм не умножил число друзей Америки в
мире. Официальные лица в администрации Буша с презрением относились
к международному диалогу 1990-х. В первые девять месяцев пребывания
у власти американская администрация вышла из переговорного процесса
по Киотскому протоколу, заявила о неприятии идеи Международного
уголовного суда и Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных
испытаний и приступила к процедуре выхода из Договора об
ограничении систем противоракетной обороны. Некоторые из этих
документов устарели уже при Билле Клинтоне, но тот пытался смягчить
гнев мирового сообщества, оставляя надежду на то, что в конечном
итоге их ратифицируют. Джордж Буш же был принципиальным противником
ратификации.

Как и в 20-х годах прошлого столетия, республиканцев беспокоило,
что подобные международные соглашения способны ограничить
суверенитет США. В 2000-м Кондолиза Райс, бывшая в то время
помощником президента Буша по национальной безопасности и, по ее
собственному определению, прагматичным политиком, возмущалась на
страницах Foreign Affairs по поводу досужих разговоров о
«гуманитарных интересах». Внешняя политика США должна опираться «на
твердый фундамент государственных интересов», а не на «интересы
иллюзорного мирового сообщества», – писала она.

Новый подход основывался на реалистичном расчете и стремлении
отстаивать в постбиполярном мире национальные интересы Соединенных
Штатов, которые рискуют оказаться серьезно ограниченными в
результате необдуманно взятых ими на себя международных
обязательств. Требовалась более обстоятельная внешняя политика,
основанная на национальных интересах.

Большинство сотрудников администрации Джорджа Буша соглашались с
критикой политолога Майкла Манделбаума, который в 1996 году также
писал в Foreign Affairs, что администрация Клинтона выполняет роль
международного «социального работника» на Балканах и Гаити, где у
США нет никаких жизненно важных национальных интересов. Кандидат
Буш на заданный ему вопрос, послал ли бы он войска в Руанду,
ответил, что Соединенным Штатам не следует «посылать войска, для
того чтобы остановить столкновения на этнической почве и геноцид в
тех государствах, которые находятся за пределами наших
стратегических интересов».

И как только Джордж Буш занял президентское кресло, его
соратники – сторонники политического реализма вице-президент Дик
Чейни, Кондолиза Райс, министр обороны Доналд Рамсфелд,
государственный секретарь Колин Пауэлл все как один соглашались с
тем, что гуманитарных интервенций и государственного строительства
в других странах следует избегать.

Взятая на вооружение стратегия должна была превратить США в
заокеанский противовес, спасителя последней надежды или, по словам
Ричарда Хааса, в «шерифа поневоле». Во время избирательной
кампании-2000 Райс говорила о «новом разделении труда», при котором
местные державы будут поддерживать мир в регионах, а Америка –
обеспечивать их материально-техническими средствами и
разведывательными данными, но не станут посылать туда наземные
войска. Ричард Пёрл доказывал необходимость вдвое сократить
сухопутные силы, поскольку исход противостояния в глобальных
конфликтах будет решаться не армиями, а высокоточными ракетами.
Непосредственная угроза, исходящая от государств-изгоев, в войсках
которых имеются на вооружении ракеты дальнего радиуса действия,
может быть ликвидирована в одностороннем порядке с помощью
противоракетной обороны.

Наступило время «стратегической паузы», позволившей Соединенным
Штатам несколько освободиться от бремени всемирного лидерства и
подготовиться к угрозам, которые могут возникнуть через 20–30 лет.
С точки зрения реалистов, США следовало сократить свое присутствие
и влияние в тех регионах, где их государственным интересам ничто
существенно не угрожает.

Иначе говоря, Вашингтон отдалился от мирового лидерства – по
крайней мере, занимался им не столь активно, как во времена
холодной войны. В 1990-м, когда коммунизм и советская империя
потерпели поражение, Джин Киркпатрик доказывала, что Соединенным
Штатам следует отказаться от «излишнего бремени» лидерства и «с
возвращением к нормальной жизни… стать обычным государством». Как
выразился Джон Болтон в своем очерке, опубликованном в 1997 году,
пришла пора «признать, что главный вызов, брошенный нам, остался
позади». Теперь бЧльшая часть мира, равно как и США, может сама о
себе позаботиться.

Примерно такой политики и придерживался Буш в течение первых
девяти месяцев пребывания в Белом доме, и остальной мир быстро
усвоил его «послание». Согласно опросу, проведенному Центром
изучения общественного мнения Pew Research Center в августе
2001-го, 70 % жителей Западной Европы (85 % во Франции) были
убеждены, что решения администрации Джорджа Буша «основаны
исключительно на интересах Соединенных Штатов».

NOUS SOMMES TOUS AMÉRICAINS, MAIS… (МЫ ВСЕ
АМЕРИКАНЦЫ, НО…)

Таким был общий настрой после серии терактов 11 сентября 2001
года, которые, естественно, вынудили администрацию Буша изменить
внешнеполитический курс страны. Хотя речь не шла о доктринальной
революции, Белый дом не отказался от своего базового подхода, в
основе которого лежат национальные интересы. Но при этом даже
узконаправленное их понимание, например необходимость обеспечения
безопасности страны, неожиданно вылилось в агрессивную внешнюю
политику в глобальном масштабе. «Стратегическая пауза» подошла к
концу, и США вернулись к активному участию в мировой политике под
лозунгом «войны с терроризмом».

Означало ли это, что Соединенные Штаты снова взвалили на себя
бремя мирового лидерства? Администрация Буша искренне верила в свою
миссию. Однако, попытавшись осуществлять руководство в стиле
холодной войны, Америка столкнулась с серьезными препятствиями в
изменившемся, особенно после событий 11 сентября, мире.

Одно из них заключалось в том, что после 11 сентября американцы
и их лидеры сосредоточились, и это понятно, на проблемах
национальной безопасности. Уже в Афганистане стало ясно, что
возродить былую солидарность будет нелегко. Вторжение в Афганистан,
в отличие от войн в Косово и в Персидском заливе, не являлось
частью плана по созданию «нового мирового порядка». Оно было
направлено на укрепление безопасности самих Соединенных Штатов. Во
время войны в Персидском заливе (1991) Джордж Буш-старший
предпринял титанические усилия по мобилизации мирового сообщества.
В Афганистане же преследовались другие цели. В ходе афганской войны
администрация Джорджа Буша-младшего, в которой многие ведущие посты
занимали прежние лица, поставила перед собой задачу уничтожить базы
«Аль-Каиды» и свергнуть правительство талибов. Соответственно
действовать нужно было быстро, не обременяя себя договоренностями с
союзниками, ставшими головной болью для генерала Уэсли Кларка в
Косово.

Стоит ли изумляться тому, что был избран столь узкий подход,
учитывая панику и гнев, охватившие Америку? Но неудивительно и то,
что мир отнесся к США не как к мировому лидеру, действующему во
благо человечества, а как к разгневанному левиафану,
вознамерившемуся покарать напавших на него. Подобные усилия вызвали
гораздо меньше сочувствия со стороны мирового сообщества, что
явилось вторым серьезным препятствием на пути возвращения
Соединенных Штатов к прежнему стилю глобального управления: ведь
другие страны, включая ближайших союзников США, также
руководствовались собственными интересами.

Вот почему было трудно избежать ситуации, сложившейся в мире
после 11 сентября. То, что постигло Соединенные Штаты, касалось
только этой страны. Население Европы и большинства стран мира
отреагировали гневом, скорбью и сочувствием. Но Америка увидела в
этом чувстве солидарности то, чего на самом деле не было.
Большинство американцев независимо от их политических пристрастий
уверовали в то, что мир разделяет не только их боль и скорбь, но
также и их страхи и тревогу по поводу террористической угрозы и,
объединившись вокруг США, ответит сплоченными действиями. Некоторые
американские обозреватели до сих пор не избавились от этой иллюзии.
На самом же деле остальной мир не разделял ни страхов американцев,
ни их стремления к принятию безотлагательных мер. Европейцы
солидаризировались со сверхдержавой в период холодной войны, когда
в условиях нависшей над ними угрозы Соединенные Штаты обеспечивали
их безопасность. Но по окончании холодной войны и даже после 11
сентября европейцы чувствовали себя относительно неуязвимыми.
Испытывали страх только американцы.

Когда прошло общее замешательство, оказалось, что теракты 11
сентября не изменили фундаментальное отношение к Америке.
Возмущение и неприязнь остались. Мировой опрос лидеров
общественного мнения, проведенный в декабре 2001 года
исследовательским центром Pew, выявил, что, хотя максимальное число
опрошенных «сожалеет о том, что Америке пришлось такое пережить»,
большинство (70 % в мире и 66 % в Западной Европе) считало, что
«американцам не помешает испытать на собственной шкуре, что значит
быть уязвимыми». Многие лица, в том числе в Европе, формирующие
мировое общественное мнение, высказались в том духе, что «главной
причиной» терактов стали «политика и действия США в мире» и что эта
страна пожинает то, что посеяла.

Многие также полагали, что Соединенные Штаты объявили войну
терроризму исключительно в собственных интересах. В Западной Европе
66 % лиц, формирующих общественное мнение, заявили, что США, как им
кажется, ищут только своей выгоды. Это неудивительно, если учесть,
как мало администрация Джорджа Буша пыталась изменить общий настрой
своих союзников либо направить усилия в Афганистане в русло борьбы
за мировой порядок.

Однако американцы не считали, что действуют только в своих
интересах: 70 % опрошенных выразили убеждение в том, что
Соединенные Штаты сражаются также в интересах своих союзников. Эта
разница в восприятии обнажила главную проблему провозглашенного
принципа «войны с терроризмом». Американцы, внезапно вернувшиеся к
привычному для себя делу «наведения порядка» в мире, полагали, что
они снова взяли на себя бремя глобального лидерства, тогда как
большинство остальных стран не разделяли эту точку зрения.
Но если не принимать во внимание мировое общественное мнение, то
война с терроризмом стала самым большим успехом Буша. После того
что произошло 11 сентября 2001-го, ни один серьезный обозреватель
не мог вообразить, что в течение семи последующих лет на территории
США не будет совершено ни одного террористического акта. Только
искренняя приверженность делу борьбы с терроризмом и оправданное
нежелание искушать судьбу не позволили администрации Буша приписать
себе заслугу за те достижения в области безопасности, которые семь
лет тому назад казались почти чудом. К тому же своим успехам в этом
деле администрация Джорджа Буша во многом была обязана широкому
международному сотрудничеству, особенно с европейскими державами, в
части доступа к разведданным, совместной деятельности
правоохранительных органов и обеспечения внутренней
безопасности.

Несмотря на многочисленные промахи на других направлениях, нужно
отдать должное администрации Буша: она сумела защитить американцев
от дальнейших вылазок террористов. Ее преемникам очень повезет,
если они сумеют повторить данное достижение. В противном случае
сравнение с предшественниками будет не в ее пользу.

Проблема не в том, что «война с терроризмом» провалилась в
принципе и не достигла поставленных важных целей, а в том, что
одной этой концепции недостаточно для того, чтобы положить ее в
основу всей внешней политики США.

В нашем эгоцентричном мире каждое государство и народ всегда
задаются вопросом: «Какая во всем этом польза для нас?»
Неадекватность концепции «войны с терроризмом» проистекает из того
факта, что отнюдь не многие государства в мире разделяют точку
зрения Соединенных Штатов относительно того, что терроризм –
главный вызов времени. Борьба Америки не расценивалась другими
странами как «общее благо», за которое они должны ее благодарить.
Напротив, большинство стран полагают, что это они делают США
одолжение, отправляя свои войска в Афганистан (либо в Ирак),
поскольку зачастую им кажется, что они при этом жертвуют
собственными интересами.

Конечно, все внешнеполитические концепции так или иначе ущербны.
Концепция сдерживания коммунистических режимов тоже не была
идеальной, поскольку в период с 1947 по 1989 год происходило много
других важных событий кроме борьбы между коммунизмом и
демократическим капитализмом. И все же на почве антикоммунизма
другие государства сплачивались вокруг Соединенных Штатов,
соглашаясь с их лидерством. Что было гораздо важнее, чем имидж США,
который далеко не всегда был безупречным. Если война во Вьетнаме не
привела к такому же расколу в стане союзников, как война в Ираке,
то вовсе не потому, что Америка Линдона Джонсона и Ричарда Никсона
пользовалась большим уважением, чем Америка Джорджа Буша. Все дело
в том, что действия Соединенных Штатов в те годы отвечали основным
чаяниям и стремлениям других народов. Прежде всего США обеспечивали
защиту многих стран от Советского Союза, а потому им прощали и
авантюру во Вьетнаме, и своеобразную политическую культуру, когда в
течение всего семи лет произошли убийства Мартина Лютера Кинга и
Роберта Кеннеди, мятеж афроамериканцев в Уоттсе, побоище в
государственном Кентском университете, а также Уотергейт.
Война с терроризмом так и не сплотила мировое сообщество. Китай и
Россия охотно поддержали ее, поскольку она не позволяла Соединенным
Штатам сосредоточить внимание на массовых нарушениях прав человека
в этих двух странах. Кроме того, война с терроризмом им была
выгодна, так как для Москвы подразумевалась война с чеченцами, а
для Пекина – с уйгурами. Но в глазах большинства традиционных
союзников США она в лучшем случае лишь уводила в сторону от более
насущных и злободневных проблем.

В Европе война с терроризмом не только отвлекала внимание.
Американцы полагают, что европейцы разделяют их озабоченность
радикальным исламом, на самом же деле у них другие заботы. Для
Америки это внешняя угроза, поскольку она имеет дело со странами,
находящимися на значительном от нее удалении, где радикальные
исламские террористы готовятся к своим вылазкам. Соответственно
проблема решается также «где-то на расстоянии». Для европейцев
исламский радикализм – это прежде всего внутренняя проблема. Их
больше всего беспокоит, смогут ли мусульмане с их обычаями и
культурой вписаться в европейское общество XXI века, и если да, то
каким образом? Европейцы считают, что Америка своими действиями
только подливает масла в огонь. Встревоженное американцами осиное
гнездо находится слишком близко к Европе, и это не может не
беспокоить европейцев.

Словом, война с терроризмом скорее устанавливает барьеры и
становится источником противоречий, нежели служит целям
объединения. Соединенные Штаты, которые уже в 1990-х годах
воспринимались многими как гегемон, использующий методы устрашения
по отношению к другим странам, после 11 сентября 2001-го стали
восприниматься к тому же еще и как гегемон, поглощенный
собственными проблемами и не думающий о последствиях своих
действий.

НЕКОМПЕТЕНТНЫЙ ГЕГЕМОН?

Именно с этой точки зрения многие рассматривали решение
атаковать Ирак в 2003 году, и в этом также содержится доля иронии.
Свержение Саддама Хусейна явилось одним из самых бескорыстных
жестов США после 11 сентября, который в большей степени
согласовывался с образом активного и ответственного мирового
лидера, каковым Соединенные Штаты были до событий 11 сентября,
нежели с внешней политикой Джорджа Буша, основанной на узко
истолкованных национальных интересах.

Вторжение отчасти имело отношение к войне, объявленной мировому
терроризму. Администрацию Билла Клинтона тоже беспокоили связи
Саддама с террористами, и именно эти предположения легли в основу
оправдания военной акции против Ирака в 1998-м. Сам Клинтон
предупреждал, что если Соединенные Штаты не примут меры против
Саддама, то мир «столкнется с еще более серьезной угрозой,
исходящей от Ирака – государства-изгоя, обладающего оружием
массового уничтожения и готового использовать его или передать
террористам, торговцам наркотиками либо представителям
организованной преступности, которые тайно разъезжают по всему
миру».

Значительное снижение порога терпимости к внешним угрозам после
11 сентября 2001 года помогает понять, почему такие реалисты, как
Чейни, которые ранее считали, что Саддама можно легко сдерживать
безопасными средствами, внезапно изменили мнение. Та же логика
вынудила сенатора Хиллари Клинтон и многих других демократов и
умеренных республиканцев в Конгрессе проголосовать за применение
силы в октябре 2002-го. Затем это решение было со значительным
перевесом поддержано в Сенате (77 голосов против 23). По той же
причине открытое противодействие войне было тогда весьма редким
явлением в Америке. Джо Клайн, публицист еженедельника Time,
выразил общий настрой накануне военных действий в одном из
интервью: «Рано или поздно этого парня надо отстранять от власти…
Необходимо послать миру решительный сигнал; если не сделать это
сейчас, у других таких саддамов и террористов в разных частях мира
будут развязаны руки».

Однако основные логические обоснования вторжения в Ирак были
сформулированы еще до войны против террора и до прихода Буша с его
реализмом. Они согласовывались с более широким взглядом на интересы
США, которые преобладали при Клинтоне и во времена холодной войны.
В 1990-х годах Ирак рассматривался многими не как прямая угроза для
Соединенных Штатов, а как проблема мирового порядка, за который США
несут особую ответственность. Как доказывал в 1998-м тогдашний
помощник президента по национальной безопасности Сэнди Бергер,
«будущее Ирака во многом предопределит то, как будут развиваться
Ближний Восток и арабский мир в целом в ближайшие десять лет и в
последующие годы». Вот почему такие люди, как Ричард Армитадж,
Френсис Фукуяма и Роберт Зеллик, в 1998 году поставили свои подписи
под письмом, призывавшим к насильственному свержению Саддама. Вот
почему, как писал в то время обозреватель The New York Times Билл
Келлер (сегодня исполнительный директор этого издания), либералы,
считавшие, что никогда не примкнут к клубу «ястребов», поддержали
эту войну. В частности, на такую позицию встали публицисты 
газет The New York Times и The Washington Post, редакторы журналов
The New Yorker, The New Republic и Slate, а также обозреватели
еженедельников Time и Newsweek и многие бывшие официальные лица из
администрации Клинтона.

Либералы и прогрессисты одобрили войну с Ираком по тем же
причинам, что и войну на Балканах, – в качестве необходимой меры,
чтобы сохранить либеральный мировой порядок. Они бы предпочли
получить санкцию на эту войну в ООН, но понимали, что в случае с
Косово это невозможно. Больше всего их беспокоило то, что, свергнув
Саддама, администрация Буша будет затем проводить в Ираке
узкореалистическую политику. Как выразился на сей счет сенатор Джо
Байден, «некоторые из этих ребят не пожелают заниматься
государственным строительством в Ираке». Рональд Асмус, ранее
работавший в администрации Клинтона, вопрошал: «Затевается ли все
это ради демонстрации американской силы или ради демократии?» Он
считал, что если все это делается ради демократии, то у Соединенных
Штатов будет «более широкая поддержка дома и больше друзей за
рубежом».
Однако этот широкий консенсус среди американских консерваторов,
либералов, прогрессистов и неоконсерваторов не нашел поддержку у
остального мира. С точки зрения европейцев, между Косово и Ираком
была большая разница. И причиной тому являлось не отсутствие
мандата ООН, а место развертывания операции. Европейцы были готовы
начать войну без одобрения ООН в непосредственной близости от своих
границ, когда речь шла об их собственной безопасности, истории и
нравственности. Ирак же для них – это совершенно другой мир. Для
таких американских либералов, как, к примеру, обозреватель The New
York Times Томас Фридман, «цинизм Европы и ее неуверенность,
которую она выдает за нравственное превосходство», были «просто
невыносимы».

Ирак давно уже слыл яблоком раздора. В 1990-х годах произошел
глубокий раскол между выступавшими за сдерживание Ирака путем
санкций и военного давления Соединенным Королевством и Соединенными
Штатами, с одной стороны, и выступавшими против такого сдерживания
Китаем, Францией, Россией и большинством иных государств – с
другой. В 2000-м администрация Клинтона опасалась, что политику
сдерживания вряд ли удастся продолжать длительное время из-за
провала попытки убедить другие страны в ее целесообразности. В 2003
году практически ничего не изменилось. Террористические акты 11
сентября 2001-го не сделали остальной мир менее терпимым к режиму
Саддама Хусейна. Напротив, мир стал менее снисходительным по
отношению к самим США и проводимой ими политике.

В 2003 году немногие государства были обеспокоены в связи с
войной с терроризмом, гуманитарными проблемами в Ираке и не горели
желанием стать свидетелями того, как Соединенные Штаты снова
возглавят международный «крестовый поход» наподобие войны в
Персидском заливе в 1991-м. Немногие могли поверить в то, что США,
особенно в период президентства Джорджа Буша, ни с того ни с сего
начали действовать во имя мирового порядка. Напротив, многие
считали, что война ведется за нефть, что это – война в интересах
Израиля и американского империализма, но только не в интересах
безопасности Соединенных Штатов и лучшей части человечества, как
считали многие американские сторонники этой войны, представлявшие
весь политический спектр в США.

Кто знает, как развивались бы события дальше, если бы материалы
для производства оружия массового уничтожения и соответствующие
программы были бы все-таки обнаружены? Тем более что даже
европейцам и критикам войны в самих Соединенных Штатах казалось,
что Ирак действительно ими располагал.

А как бы отреагировал мир, если бы Соединенным Штатам удалось
быстро навести относительный порядок в Ираке и добиться стабильного
положения в этой стране? Тогдашний государственный секретарь Колин
Пауэлл полагал, что, «коль скоро мы добились успеха и победили и
люди понимают, что мы пришли, чтобы сделать жизнь иракского народа
лучше», нам удастся «довольно быстро» развернуть мировое
общественное мнение в нашу сторону.

Как раз этого то и не произошло. После успешного свержения
Саддама США продемонстрировали свою некомпетентность в деле
наведения порядка и стабилизации положения в постсаддамовском
Ираке. Причин этой неудачи предостаточно, в том числе сочетание
непродуманных решений и обыкновенного невезения, от чего не
застрахована любая война.
Кроме того, причина кроется и в фрагментарности иракского общества.
Отчасти проблемы объяснялись тем видением мира, которого многие
первые лица в администрации Джорджа Буша придерживались с 1990-х
годов и первых дней пребывания у власти. Руководители Пентагона все
еще находились в плену концепции «стратегической паузы» и не желали
полагаться на сухопутные войска. К тому же, как опасался Байден, у
республиканских реалистов осталась аллергия на любые проекты,
связанные с государственным строительством.
В результате войск, развернутых и в Афганистане, и в Ираке, было
недостаточно для того, чтобы осуществлять эффективное командование
и подавлять всплески насилия и неизбежную борьбу за власть между
политическими группировками после падения диктаторских режимов.
Гражданское же общество в этих странах было еще слишком слабым и
хрупким, чтобы начать крупномасштабное социально-экономическое
возрождение, столь необходимое для решения задачи послевоенного
государственного переустройства. В Ираке эти ошибки стали очевидны
спустя всего несколько месяцев после вторжения. Чтобы
откорректировать свою стратегию, администрации Буша понадобилось
долгих четыре года.
В конечном итоге необходимые коррективы были все же внесены; у
Ирака сегодня значительно больше шансов на построение стабильного
общества, чем два года назад. Но за свое промедление Соединенные
Штаты заплатили непомерно высокую цену.

Какой бы урон репутации США ни нанес сам факт вторжения в Ирак,
неизмеримо больше репутация пострадала вследствие четырех неудачных
лет кряду, включая самые громкие скандалы вроде раскрывшихся
злоупотреблений в тюрьме Абу-Грейб. В нашем разобщенном мире хуже
гегемона, поглощенного собственными интересами, может быть лишь
столь же эгоистичный, но к тому же еще и некомпетентный
гегемон.

СИЛА И ИЛЛЮЗИЯ

Будущая администрация имеет все шансы научиться на ошибках
нынешней и развить ее успех в деле их исправления. Положение
Соединенных Штатов в современном мире совсем не так плохо, как
принято утверждать. Прогнозы того, что другие державы объединятся и
окажут противодействие несостоявшейся сверхдержаве, не сбылись.
Усиление ряда государств не приводит к их объединению против США.
Китай и Россию не устраивает масштаб мирового господства Америки, и
они заинтересованы в том, чтобы самим оказывать больше влияния на
ход мировых событий. При этом они опасаются друг друга не меньше,
чем Вашингтона. Другие усиливающиеся державы, в частности Бразилия
и Индия, не стремятся противодействовать влиянию Соединенных
Штатов.

В действительности, несмотря на негативные результаты опросов
общественного мнения, большинство мировых лидеров сближаются с
Соединенными Штатами в геополитическом плане. Несколько лет тому
назад Франция при Жаке Шираке и Германия при Герхарде Шрёдере
заигрывали с Россией, пытаясь тем самым уравновесить влияние США в
мире. Но теперь Франция, Германия и другие страны Европы склоняются
к принятию иных решений. Не то чтобы они снова воспылали любовью к
Соединенным Штатам. Просто более проамериканская позиция во внешней
политике французского президента Николя Саркози и германского
канцлера Ангелы Меркель отражает их мнение, что сближение с
Соединенными Штатами, пусть и не во всех областях, только усилит
мощь и влияние Европы. Тем временем страны Восточной Европы
обеспокоены возрождением мощи России.
Государства Азии и Тихоокеанского бассейна пошли на сближение с
Соединенными Штатами в основном из опасений в связи с растущей
мощью Китая. В середине 1990-х годов союз США и Японии дал трещину,
но начиная с 1997-го стратегические отношения укрепились. Некоторые
государства Юго-Восточной Азии также начали страховаться на случай
возможной агрессии со стороны усиливающегося Китая. (Исключением из
этой общей тенденции можно считать Австралию, поскольку ее новое
правительство больше тяготеет к Китаю и гораздо меньше – к
Соединенным Штатам и другим демократическим державам в этом
регионе.)

Наиболее заметный сдвиг произошел в позиции Индии, бывшего
союзника Москвы, которая ныне считает хорошие отношения с США
чрезвычайно важными для достижения более широких стратегических и
экономических целей.

Даже на Ближнем Востоке, где антиамериканские настроения
сильнее, чем где-либо, а воспоминания об оккупации Ирака и ужасах
тюрьмы Абу-Грейб продолжают воспламенять народные массы,
стратегический расклад сил скорее в пользу, чем против Соединенных
Штатов. Египет, Иордания, Марокко и Саудовская Аравия продолжают
тесно сотрудничать с Вашингтоном, равно как и страны Персидского
залива, обеспокоенные риторикой и действиями Ирана. Багдад
переключился с непримиримого антиамериканизма времен Саддама на
зависимость от США, а стабильный Ирак в последующие годы решительно
сдвинет стратегическое равновесие в направлении Америки, поскольку
располагает огромными запасами нефти и может играть важную роль в
регионе.

Эта ситуация выгодно отличается от времен холодной войны, когда
на Ближнем Востоке Соединенные Штаты преследовали крупные
стратегические неудачи. В 50-х и 60-х годах прошлого века
националистическое движение в арабском мире захлестнуло весь регион
и открыло двери для беспрецедентного влияния Советского Союза,
включая квазиальянс между СССР и Египтом Гамаля Абдель Насера, а
также между Советским Союзом и Сирией. В 1979-м с изгнанием
проамерикански настроенного шаха в результате иранской революции
под предводительством аятоллы Хомейни рухнул важный столп влияния
США в регионе. Это привело к фундаментальному сдвигу в
стратегическом равновесии, который до сих пор сказывается на
Америке. Война в Ираке к подобным последствиям не привела.

Те, кто сегодня говорит о закате Соединенных Штатов, часто
находятся в плену иллюзий, воображая, будто в прошлом весь мир
танцевал под американскую дудку. Многие испытывают ностальгию по
славной эпохе после окончания Второй мировой войны, когда США
доминировали в мире. Они забывают, что, добившись тогда больших
успехов в Европе и Японии, Соединенные Штаты потерпели
катастрофические неудачи в других частях мира. В ту «славную» эпоху
они «сдали» Китай коммунистам, допустили вторжение Северной Кореи в
Южную Корею, позволили Советскому Союзу испытать водородную бомбу,
допустили вспышки постколониального национализма в Индокитае и т.
д.

Каждое из этих событий явилось стратегическим бедствием
колоссального масштаба и именно так и воспринималось в то время.
Это были катастрофы, которые по-своему повлияли на ход мировой
истории во второй половине XX века, причем не в лучшую сторону, и в
каждом из этих случаев США оказались не в силах взять их под
контроль. Ни одно из событий последнего десятилетия не идет ни в
какое сравнение с тогдашними геополитическими провалами, вызванными
ослаблением американских позиций.

Китайские стратеги верят, что нынешний расклад сил в мире,
скорее всего, сохранится в течение какого-то времени, и они,
возможно, правы. До тех пор, пока Соединенные Штаты остаются у руля
международной экономики, доминируют в военной сфере и являются
главным апостолом самой популярной политической философии; до тех
пор, пока американская общественность продолжает выступать за
господствующее положение Америки, каковым оно неизменно оставалось
в течение шести десятилетий; наконец, до тех пор, пока
потенциальные соперники США внушают больше страха, нежели симпатии
своим соседям, сложившаяся международная система устоит. В мире
по-прежнему будет сохраняться одна сверхдержава при наличии
нескольких великих держав.

Еще одна иллюзия состоит в том, что Америка сможет легко вернуть
себе мировое лидерство и восстановить то сотрудничество с
союзниками, которое было характерно для эпохи холодной войны.
Западных союзников больше не объединяет такая угроза, каковой
являлось существование Советского Союза, заставлявшее Соединенные
Штаты и другие государства сплачивать ряды. Сегодняшний мир больше
напоминает XIX столетие, нежели конец XX века. Те, кто считает это
хорошей новостью, должны вспомнить, что XIX столетие не окончилось
так благополучно, как эпоха холодной войны.

Во избежание новых конфликтов США и другим демократическим
странам придется занять более просвещенную и менее эгоистичную
позицию в отношении своих национальных интересов, чем даже во
времена холодной войны. Соединенные Штаты как самая сильная
демократия должны приветствовать объединение суверенитетов и
частичный отказ некоторых стран от своего суверенитета вместо того,
чтобы противиться этому процессу. Им не следует опасаться
укрепления международного права и норм, основанных на либеральных
идеях и призванных их защищать, поскольку они от этого только
выиграют. В то же время демократиям Азии и Европы нужно еще раз
уяснить для себя, что движение к более совершенному либеральному
порядку зависит не только от международного права и народной воли,
но также и от поддержки могущественных государств.

В нашем эгоистичном мире не все страны могут позволить себе
подобного рода информированное благоразумие. Но если какая-то
надежда еще и осталась, то это – надежда на переосмысление
отдельными государствами важности общих ценностей. США и другие
демократические страны разделяют общее стремление к либеральному
мировому порядку, построенному на демократических принципах и
зиждущемуся на международном праве и договоренностях, какими бы
несовершенными они ни были. Этот порядок оказывается под угрозой в
связи с усилением влияния и мощи некоторых авторитарных государств,
а также вследствие антидемократических выпадов со стороны
радикального исламского терроризма против цивилизованного мира. Чем
менее очевидна потребность демократий друг в друге, как это было
прежде, тем более настойчиво выдвигается на передний план
необходимость в том, чтобы эти страны, включая Соединенные Штаты,
«были устремлены в будущее».