01.09.2020
Прогрессивный национализм
№5 2020 Сентябрь/Октябрь
Анатоль Ливен

Профессор Джорджтаунского университета в Катаре. Его новая книга «Изменение климата и национальное государство: взгляд реалиста» («Climate Change and the Nation State: The Realist case») опубликована издательством «Penguin Books» в Великобритании и «Oxford University Press» в США.

Почему национальная мотивация нужна для развития и реформ

Величайший источник и залог силы государства – не экономика и не размер вооружённых сил, а легитимность в глазах населения, общее признание морального и юридического права государства на власть, исполнение его законов и правил, способность призвать народ идти на жертвы в виде налогов и, если понадобится, к воинской повинности[1]. Не имея легитимности, государство обречено на слабость и крах; или же ему придётся прибегать к жестокости и создавать правление страха. Фундаментальная слабость Европейского союза в сравнении со странами – членами ЕС в том, что в глазах большинства европейцев он так и не добился настоящей легитимности, будучи квазигосударственным образованием.

У легитимности много разных источников. Один из них – просто достаточно длительное существование, создающее впечатление, будто данное государство есть неотъемлемая часть естественного порядка вещей. Историк и социолог Макс Вебер называл это традиционной легитимностью. Однако она может быть утрачена, если общество и экономика изменятся так, что государство станет восприниматься как архаичное (именно это произошло с монархией во Франции за несколько десятилетий до Революции).

Ещё один очевидный источник легитимности – эффективность или успех в выполнении задач, которые население считает действительно важными. Некоторые из этих целей неизменны: защита от внешних врагов и сохранение фундаментальной внутренней безопасности были задачами государства с тех пор, как оно впервые появилось в истории. Другие задачи со временем менялись: по крайней мере, на Западе, если не считать некоторые штаты в США, правильное соблюдение религиозных законов больше не является существенной функцией государства.

Одним из важных источников легитимности последние семьдесят лет была демократия, которой объяснялась терпимость к неудачам избранных правительств и согласие меньшинства с волеизъявлением большинства (или даже, как иногда происходит в Соединённых Штатах, согласием большинства с электоральной победой меньшинства, поскольку это допускается Конституцией).

Но, как обнаружили для себя многие демократические и полудемократические государства в прошлом столетии, одна лишь демократия не может бесконечно сохранять государство, если в обществе глубокий раскол и власти не добиваются целей, которые население считает жизненно важными. Для этого необходим более глубокий источник легитимности, коренящийся в общем чувстве национальной принадлежности. В современном мире величайшим и наиболее долговечным источником этих чувств и легитимности государства является национализм.

За исключением коммунизма в течение его непродолжительного революционного периода, ничто в современной истории не может сравниться с национализмом в качестве источника коллективных действий, добровольных жертв и, конечно, государственного строительства. Другие элементы личной идентичности могут быть важны для каждого человека в отдельности, но они не создают крупных и долговечных институтов[2] (за исключением мусульманского мира, где религия сохраняет сильные позиции).

В России именно возрождение национализма спасло страну от полного краха в 1990-е годы. После того, как в Китае была официально принята новая государственная экономическая стратегия, которую можно охарактеризовать как авторитарный социально-ориентированный рыночный капитализм, именно национализм пришёл на смену коммунизму в качестве идеологии, придающей легитимность государству. Это может сработать и для западных стран, поскольку либеральная демократия не решает главных задач увеличения благосостояния и безопасности для населения в целом. Подобно тому, как в Китае сохраняется коммунистическое государство, но с националистическим содержанием, так и на Западе демократия может сохраниться, если на смену либерализму придёт национализм. По крайней мере, в 2020 г. этот процесс изменения парадигмы идёт полным ходом в некоторых странах ЕС.

Опасения по поводу национализма в последние сто лет объяснялись мнением, будто он порождает войну. Предотвращение мировой войны было главной целью всех либеральных интернационалистских проектов с тех пор, как Иммануил Кант написал в 1795 г. философский очерк «К вечному миру». Казалось, что связь между национализмом и войной доказана раз и навсегда опытом двух страшных мировых войн, а также многочисленными конфликтами меньшей интенсивности в Европе. Лига наций, ООН и Европейский союз, а также другие менее успешные региональные объединения создавались в основном для предотвращения новых мировых войн.

Однако с 1945 г. мир сильно изменился[3]. Количество и масштаб войн между народами значительно уменьшились. Прямое столкновение великих держав стало маловероятным из-за появления ядерного оружия, и если США и СССР смогли избежать ядерной катастрофы, есть все основания полагать, что великим державам XXI века это тоже окажется под силу. Тот факт, что у Пакистана в 1998 г. появилось ядерное оружие, представляется очевидной причиной, почему Индия не отреагировала на теракты пакистанских группировок объявлением войны. В предыдущие эпохи с учётом подавляющего превосходства Индии в обычных вооружениях она была бы почти неизбежной.

После 1945 г. мы стали свидетелями большого числа гражданских конфликтов и восстаний, в которых внешние великие державы иногда принимали участие на той или другой стороне. Более 90% войн за 70 лет были внутренними. В большинстве случаев они являлись следствием слабости и развала государства, которое во многом хирело из-за неспособности сплотить нацию и укрепить в ней государственный национализм (хотя, конечно, нередко эти столкновения провоцировались сепаратизмом и этническим национализмом).

В свете такого подхода связь между национализмом и войной представляется совсем иной, нежели её изображают либеральные интернационалисты.

Более того, после окончания холодной войны, именно либеральные интернационалисты, взяв на вооружение американский империализм, чаще всего разжигали международные конфликты[4].  

 

Национализм, современность и реформы

 

Помимо проблематики национализма и войны, вера прогрессивной общественности, что размывание таких понятий, как национализм и национальное государство, – позитивная тенденция, опирается на тройное заблуждение: как национализм связан с современным развитием, глобализацией, а также социально-экономическим и культурным прогрессом.

В течение двух веков после Французской революции национальные государства и идеология национализма были предвестниками современного развития сначала в Европе и США, а потом и в остальном мире. «Национальное измерение – неизбежный атрибут современной политической жизни»[5]. Эта связь между национализмом и современностью – главный тезис «конструктивистской» теории национализма, сформулированной историками Эрнстом Геллнером и Эриком Хобсбаумом (и бессознательно разделяемой либеральным истеблишментом и западными СМИ, даже когда они не догадываются о происхождении идеи), хотя её сторонники по-разному оценивают исторические события и социально-экономические конфигурации, породившие современный национализм.

Но, как указывал Том Нэйрн и другие учёные, представители данной школы не задумывались о логическом следствии этой точки зрения. Во-первых, национализм и национальное государство были и остаются «неотъемлемым принципом современности»[6]. Во-вторых, если освящённое религией монархическое правление над раздробленными территориями не могло быть более жизнеспособной формой государственного устройства по политическим или экономическим причинам, тогда единственная возможная альтернатива – политическое устройство, опирающееся на суверенитет граждан, спаянных принадлежностью к одной нации, проживающих на одной исторической территории, объединённых общими национальными чувствами. Это также единственная форма, в которой может быть организована эффективная демократия[7].

Если национализм внутренне связан с идеей современного государства, он неотделим и от конкретных попыток модернизации и усиления государств через экономические, политические, социальные и культурные преобразования. Эта связь особенно очевидна, если посмотреть на реформы, проводимые странами Азии, которые в XIX и XX веках стремились модернизироваться, чтобы защищать себя от империалистических западных держав, добиваясь активной, а не пассивной роли в капиталистической глобализации. Взятие на вооружение капитализма и западных социально-культурных моделей было необычайно болезненным и энергично осуждаемым процессом. Азиатам пришлось отказаться от своих древних культурных традиций, разрушить общественно-политические иерархии и радикально преобразовать всё – от одежды до регулирования отношений между полами.

Помимо культурного шока, эти перемены подвергли простых людей существенным материальным тяготам. Им пришлось платить более высокие налоги для строительства современной инфраструктуры, согласиться с воинской повинностью в армиях нового типа, основанных на массовом призыве, а также оставить свои земельные угодья и переселиться в городские трущобы, чтобы освободить место для нового международного коммерческого земледелия. Нравственные, политические и социально-экономические жертвы были огромны, а теперь, скорее всего, людям также придётся бороться с изменением климата и приспосабливаться к искусственному интеллекту. Поэтому неудивительно, что эти реформы натолкнулись на ожесточённое сопротивление и потерпели неудачу в большинстве стран Азии[8].

Можно уверенно сказать, что реформы прошли успешно лишь в тех странах, где государство смогло мобилизовать сильные националистические чувства, чтобы оправдать необходимые жертвы. В некоторых случаях карта национализма разыгрывалась с большим убеждением и энтузиазмом, дабы укрепить страну перед угрозой иностранного вторжения или господства. Япония – яркий пример успеха подобной стратегии в Азии, равно как и Турция Кемаля Ататюрка в мусульманском мире.

Вопиюще радикальные преобразования, проведённые в эпоху Мэйдзи в Японии с 1860-х гг. и далее, открыто оправдывались и легитимировались необходимостью усилить нацию и избежать участи других стран Азии, ставших жертвой европейского империализма. Как и в Турции, реформы проводились бывшими военными с соответствующим складом ума и характера. Официальный лозунг призывал людей повышать не своё благосостояние, а благосостояние страны: «Обогащайте страну, укрепляйте армию».

«Все усилия в направлении модернизации были явно связаны с главной проблемой повышения благосостояния и силы японского государства, и почти все крупные программы инициировались и продвигались национальным государством во имя достижения чётко сформулированных национальных целей»[9]. В сердце этих реформ и их обоснования лежало распространение обновлённого вида японского национализма через новую массовую систему образования[10]. Однако этот национализм не был создан с нуля, а перестроен и расширен на очень древних основаниях. На самом деле ранее существовавший национализм и Император как общепризнанный (хотя ранее и чисто символический) источник легитимности государства были ключом к успеху всего процесса перемен[11]. В Японии до эпохи Мэйдзи, при Сёгунате Токугава, «Император принимался народом как высший источник всей политической власти… Более того, существовала всеобщая приверженность национальным интересам. Отождествление с Японией как культурой и нацией то и дело всплывало в сознании народа, имея значительный потенциал для его объединения и сплочения перед лицом внешнего врага»[12].

Как писал либеральный японский реформатор 1880-х гг., «цель моей жизни – увеличить национальную мощь Японии. В сравнении с соображениями об укреплении страны вопрос внутреннего управления и того, в чьих руках оно окажется, не имеет никакого значения»[13].

Либеральная капиталистическая реформа в развивающихся обществах Европы XIX века сильно зависела от национализма для своей легитимации[14]. И поскольку либерализм XIX века был внутренне связан с национализмом, разрыв европейского либерализма с национализмом после окончания Первой мировой войны ознаменовал резкий отход от его истоков. И хотя либеральная реформа с целью создания свободного рынка означала снижение власти государства над экономикой, она зависела от государственной власти для сдерживания своих противников[15].

Европейский либерализм начала и середины XIX века невозможен без движений национального «освобождения» и/или преобразований ради укрепления нации перед лицом угрозы имперского доминирования или агрессии других государств. Отец современного либерализма Великобритании Джон Стюарт Милль также тесно увязывал либеральный прогресс с созданием сильных и однородных национальных государств.

Именно национализм был средоточием того, что философ Антонио Грамши впоследствии называл «гегемонией» буржуазных либеральных идей, включая капиталистические экономические реформы в Италии конца XIX века: их принятия большинством населения как разновидности «здравого смысла». Это помогало во все эпохи добиваться согласия большей части населения с правлением и политикой реформ элиты, даже когда эти реформы явно шли вразрез с краткосрочными интересами людей[16]. По словам  чешского социолога Хайнца Циглера, «идея нации образует философский фундамент легитимации буржуазного общества. Она гарантирует… легитимность современных структур правления, подразумевая согласие народных масс с новым государством, и является одним из фундаментальных факторов управления процессом, при котором массы встраиваются в политическую расстановку»[17].

Во многих странах Европы либералы XIX века, чтобы протащить крайне болезненные реформы, должны были проявить неприкрытую элитарность (признавая ограничения избирательного права), нередко авторитарность и призвать на помощь национализм, поскольку он был единственной силой, способной достаточно крепко привязать население к либералам для поддержки реформ[18].

Современные либеральные реформаторы в ЕС и других регионах сохраняют элитарность и даже авторитаризм, свойственный их предшественникам XIX века, но забыли про национализм. Элитарно-авторитарное крыло либерализма в полной мере проявило себя в России 1990-х годов. Выставляя напоказ свою приверженность «демократии» перед западной общественностью, либеральная интеллигенция Москвы и Санкт-Петербурга совершенно открыто выражала презрение к простым россиянам. Они называли их «хомо советикус», и в этом термине сквозила почти расовая неприязнь, а отношение действительно напоминало расовую дискриминацию северо-итальянскими элитами консервативно настроенного крестьянства Юга Италии после воссоединения страны или отношение белых элит Латинской Америки к более темнокожим массам своих стран[19].

В последние годы подобное антидемократическое отношение, напоминавшее поведение либералов XIX века, снова возобладало среди либералов Европы и Северной Америки. Так они отреагировали на антилиберальные тенденции, такие как голосование по Брекзиту и массовое движение в поддержку Дональда Трампа. Как и в России 1990-х гг., либералы повели себя достаточно безрассудно, когда, ведя агитацию за себя среди народных масс, выражали им презрение (например, Хилари Клинтон с её разговорами о «безнадёжных»)[20].

Ошибка современных либеральных реформаторов заключалась в непонимании того, что единственный способ, с помощью которого их предшественники XIX века сумели убедить массы согласиться с их правлением и программой, была апелляция к национализму. Эта ошибка была особенно катастрофична в России, если говорить о многих российских либералах 1990-х гг., которые выступили не только как авторы ужасно болезненной программы экономических реформ, но и как апологеты гегемонии США над Россией – не слишком привлекательная предвыборная платформа для большинства российских избирателей. Находясь в России в 1990-е гг., я устал слышать от западных аналитиков и некоторых российских либералов, что российские «западники» XIX века были предтечами и образцом для современных российских прозападных реформаторов, веривших, что Россия должна стать услужливым союзником Соединённых Штатов. Западники XIX века, конечно, верили в либеральные реформы, но по другим причинам. Подобно своим собратьям в Китае и Японии, они считали, что эти реформы необходимы для усиления Российской империи, конкурировавшей с западноевропейскими соперниками. Однако у них не возникало мысли проводить реформы ради того, чтобы Россия стала вассалом Британской империи. 

Поведение современных арабских либералов, поддерживающих авторитарное правление из страха перед консервативными массами мусульманского населения и надеющихся на проведение изменений авторитарными методами, полностью соответствует либерализму XIX века. Однако есть мнение, будто они действуют как американские вассалы, и это их ослабляет. Если у военного режима в Египте и была хотя бы призрачная возможность осуществления успешной программы «кемалистской» авторитарной реформы наподобие той, которую Ататюрк провёл в Турции в 1920–1930-х гг., шанс был упущен, когда Анвар Садат заключил мир с Израилем и договорился о том, что Египет будет сателлитом США.

Это проблема реформаторов во всём мусульманском мире, пытавшихся взять на вооружение кемализм в качестве модели для развития общества в своих странах. Радикальные западнические реформы Ататюрка легитимировались не просто национализмом, а победоносным военным национализмом[21]. Он прославился как полководец Османской империи, когда одержал победу над имперскими британскими войсками в Галлиполи. В 1919–1922 гг. националистическая турецкая армия разгромила не только греков и армян, но также и французов[22]. Победив Запад, Ататюрк получил националистическую легитимность для того, чтобы ему подражать.

Это интересный контраст с иранской династией Пехлеви, которая пыталась провести примерно такую же программу реформ, как и Ататюрк (Реза Шах имитировал кемалистов, запретив носить традиционную одежду). Но, поскольку династия сначала была вассалом Британской империи, а затем США, у неё отсутствовала националистическая легитимность, чтобы добиться согласия народных масс с проводимыми реформами.

Как пишет историк Прасенджит Дуара, «современные универсалисты склонны не верить в наделение предлагаемых ими трансцендентных или утопических истин символами и ритуалами священной власти… Но никакие социальные перемены не будут успешны без убедительного символизма и эмоциональной силы, способной вдохновить народ»[23].

В сегодняшнем мире и, возможно, ещё очень длительное время единственной по-настоящему популярной силой, сохраняющей привлекательность, а также дающей возможность перспективного мышления, является национализм. Ислам мог бы то же самое сделать в мусульманском мире, но пока он всё ещё находится в процессе выработки своего отношения к современности. Наверное, за исключением Ирана, где религия сочетается с сильной и древней национальной идентичностью, ислам, похоже, будет ещё долго поглощён внутренней борьбой, а значит, не станет силой, способной сформировать жизнеспособную современную культуру.

Свойство национализма проецировать свою суть на будущее тесно связана с его способностью опираться на прошлое (реальное или воображаемое), то, что профессор Энтони Смит называл «комплексом национальных мифов-символов»[24]. Отчасти этим объясняется способность национализма внушать идею жертвенности и борьбы.

 

Государственный национализм, иммиграция и интеграция

 

США всегда были открыты для иммигрантов (до 1960-х гг. в основном европейских) с полуофициальной идентичностью, основанной на лояльности идеологии и Конституции, но не на этнической лояльности (на принятии так называемого «кредо американца»). Конечно, это не сделало американский национализм слабым и «разбавленным». Однако потребовалось чрезвычайно сильное идеологическое и культурное воздействие через систему образования, средства массовой информации и массовую культуру (особенно Голливуд), направленное как на ассимиляцию иммигрантов, так и на их принятие существующим населением. Это не происходит само собой[25].

Термин «американский национализм» появился ближе к концу XIX века и прививался через школы и общественную символику – во многом как способ сплочения общей лояльностью и идентичностью более старого (белого) населения и новоприбывших (белых) иммигрантов. Не будучи реакционной силой, этот национализм был тесно связан с прогрессивным движением, направленным на укрощение дикого капитализма «позолоченного века», создание базовых социальных благ и модернизацию федерального правительства[26]. Этот национализм был фундаментом избирательной программы Теодора Рузвельта, когда тот стремился к переизбранию на пост президента как независимый кандидат, а впоследствии лёг в основу Нового курса Франклина Делано Рузвельта. «Безусловный и безоговорочный патриотизм позволяет американскому кредо просочиться в отношения и поведение иммигрантов, постепенно ориентируя их на ключевые убеждения, определяющие американскую идентичность… Патриотизм предшествует принятию доминирующей политической культуры; американское политическое сообщество принимается до того, как будет усвоен ценностный консенсус сообщества»[27].

Следовательно, было бы ошибкой думать, будто гражданский национализм непременно должен быть мультикультурным. Во-первых, в прошлом гражданский национализм, так же, как и этнический, настаивал на принятии государственного языка в качестве критерия гражданства. Джон Стюарт Милль считается величайшим пророком либерального индивидуализма, при этом он не был сторонником терпимости к разным национальным идентичностям внутри государства: «Свободные институты почти невозможны в стране, где соединены люди разных национальностей. Среди людей, не связанных братскими чувствами, особенно если они читают и разговаривают на разных языках, не может существовать единого общественного мнения, необходимого для работы представительного собрания или правительства».

Как отмечали Уолтер Рассел Мид, Майкл Линд, ваш покорный слуга и другие учёные, для большинства американцев среднего класса принадлежность к американскому сообществу никогда не означала только принятие американских политических ценностей, уважение к конституции и власти закона[28]. Существует целый ряд явных и неявных культурных требований, включая знание английского языка, американский патриотизм, трудовую этику, семью, религиозную веру (хотя со временем менялось представление о том, какой должна быть эта вера) и понимание сокровенных и сложных, но вместе с тем популярных и специфических для американцев ритуалов, таких как бейсбол. И этот подход срабатывал. Белый средний класс Америки успешно прививал свою культуру десяткам миллионов европейских иммигрантов и их потомкам, а сегодня он делает то же самое со многими миллионами азиатов, латиноамериканцев и иммигрантов иной расовой принадлежности.

Поэтому следует признать: в то время как «этнические» нации обычно имели формальные и неформальные средства ассимиляции лиц иной этнической принадлежности, «гражданские» нации примешивали к политическим требованиям культурные[29].

 

Национализм и социальные блага

 

С 1870-х до 1940-х гг. создание систем социального обеспечения тесно увязывалось с соображениями национальной безопасности и единства перед лицом вероятного конфликта в будущем и, в частности, с необходимостью набирать большие армии по призыву. Это требовало обеспечения лояльности всех солдат, чтобы им не пришло в голову повернуть оружие против своих офицеров и правителей. И означало необходимость базовых социальных гарантий и медицинского обслуживания для членов их семей[30].

Индустриализация и урбанизация привели к росту озабоченности по поводу физической готовности новобранцев. Такие тревоги вдохновили движение за снижение ужасающего уровня детской смертности в европейских городах конца XIX века[31]. В США импульс в направлении реформ принял форму прогрессивизма, призывающего к «национальной эффективности», и «нового национализма» Теодора Рузвельта, который помог заложить основы для Нового курса, предложенного его родственником Франклином.

Законы, направленные на то, чтобы положить конец самым уродливым формам промышленного капитализма (отмена детского труда, ограничение продолжительности рабочего дня), приняты в 1830-е годы. Однако первая систематическая программа государственного страхования была разработана Отто фон Бисмарком в 1880-е гг. с двумя родственными целями: предотвращение революции и укрепление национального единства[32]. Выступая перед Рейхстагом Германии, Бисмарк сказал: «Я достаточно много прожил во Франции, чтобы понимать, что преданность большинства французов своему правительству… по сути, связана с тем, что большинство получает пенсии от государства»[33].

Спустя десятилетие, по мере того, как Германия всё больше и больше опережала Британию в экономическом отношении, возможность войны с Германией становилась всё более реальной, а общественные волнения и протесты рабочих в Британии нарастали, часть британских интеллектуальных и политических элит начала присматриваться к немецкой модели[34]. В своих мемуарах (написанных после Первой мировой войны) бывший премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж оправдывал либеральный закон о государственном страховании 1911 г. угрозами со стороны других стран и внутренними волнениями, завершив словами: «Были ли мы готовы ко всем ужасающим непредвиденным обстоятельствам?»[35].

«Социальные империалисты» Британии были глубоко эклектичной группой, преимущественно выходцами из империалистического крыла Лейбористской партии. Но они также брали на вооружение мысли фабианских социалистов, включая писателей Герберта Уэллса и, между прочим, Джорджа Бернарда Шоу, идеи консерваторов «единой нации», бывших колониальных администраторов, таких как Лорд Мильнер и Джон Бьюкан, а также дальновидных представителей военной элиты и их союзников, таких как фельдмаршал Фредерик Робертс, Хэлфорд Макиндер и Редьярд Киплинг.  

В свободный альянс их объединила вера в защиту Британской империи и убеждённость в высокой вероятности мировой войны, когда единство нации будет испытано на прочность. К этому следует добавить известное профессиональное презрение среднего класса к наследственным аристократам и профессиональным политикам, преобладавшим в британском правительстве, а также глубокий страх перед революцией, классовой враждой и распадом общества.

Стержнем такого мышления была вера в «национальную эффективность» – в то, что британское государство нужно реформировать и наделить дополнительными полномочиями, в том числе правом выстраивать экономику и руководить её развитием[36]. Герберт Уэллс назвал это «мятежом компетентных людей». По мнению Уинстона Черчилля, входившего тогда в либеральное правительство, «Германия организована не только для войны, но и для мира. Мы же не организованы ни для какого стоящего дела, кроме как для партийной политики»[37]. Планы социальных империалистов выходили далеко за пределы социального страхования, охватывая градостроительство, общественное здравоохранение и реформу образования[38].

Во всех западноевропейских странах успех различных программ социального империализма, осуществлённых до 1914 г., находил отражение в необычайной стойкости и самопожертвовании их армий. В то время как неспособность российского империалистического государства обеспечить минимальное социальное благополучие своих граждан во многом способствовала краху сначала армии, а затем государства в 1917 году.

Социальные империалисты в целом верили в необходимость новой управляемой «национальной экономики», более высокого прогрессивного налогообложения для оплаты социальной реформы и военных приготовлений. Они также верили в ограничение свободной торговли для защиты британской промышленности и имперского экономического единства («имперские преференции»). Таким образом, они восстали против ортодоксии свободного рынка, на котором настаивали обе политические партии до отмены Хлебных законов шестьюдесятью годами ранее (законы о пошлине на ввозимое зерно, действовавшие в Великобритании с 1815 по 1846 гг., являлись барьером, который защищал английских фермеров и землевладельцев от конкуренции с дешёвым иностранным зерном – прим. ред.). Интересная параллель с нынешним временем заключается в том, что их мысль развивалась в контексте упадка британской промышленности перед лицом растущей конкуренции на мировом рынке и резкого роста относительной значимости лондонского Сити и финансовых услуг.

В Британии социальный империализм, хоть и под другими названиями, укрепился и, в конце концов, восторжествовал вследствие войн, особенно Второй мировой, когда консерваторы и лейбористы вместе работали в правительстве[39]. В ходе этой войны лейбористы стали глубоко патриотичными людьми, а консерваторы соглашались с жёстким руководством экономикой со стороны государства. Создание Министерства здравоохранения в 1921 г. стало следствием Первой мировой войны. Доклад экономиста Уильяма Генри Бевериджа в 1942 г., заложивший основы государства всеобщего благоденствия после 1945 г., стал следствием Второй мировой. И сам Беверидж во многом мыслил категориями социального империализма[40].

В США тот же импульс, который в Британии породил социальный империализм, привёл к возникновению Прогрессивного движения и к появлению концепции «нового национализма» Теодора Рузвельта и Герберта Кроули, хотя в ней сравнительно меньше внимания уделялось благосостоянию и больше – регулированию капитализма и национальной эффективности.

Подобно британским социальным империалистам, но в отличие от большинства современных социальных реформаторов, деятельность Кроули являлась глубоко националистической. Она была посвящена американским национальным интересам. Государству и населению, особенно иммигрантам и их детям, внушалась новая национальная идея: «Таким образом последствия претворения судьбы нашей американской нации в национальную идею становятся революционными. Когда обетование американской жизни воспринимается как национальный идеал, достижение которого – вопрос искусного и напряжённого труда, следствием этого становится, по сути, отождествление национальной идеи с социальной проблемой»[41].

Сегодня, когда американское общество шатается под ударами расовых и культурных проблем, экономической депрессии и растущего неравенства, ключевой вопрос для будущего Америки: удастся ли снова мобилизовать общее понимание национальной идеи для проведения необходимых реформ? В обозримом будущем геополитическая конкуренция в мире будет в меньшей степени касаться военной силы и в большей – разворачиваться вокруг сравнительной национальной эффективности. Причём судить об этой эффективности придётся не столько с точки зрения экономического роста и технологических возможностей, сколько в терминах общественной солидарности и гармонии. Как и в прошлом, достижение новых форм эффективности будет мучительным и болезненным для крупных и могущественных сегментов общества. И так же, как и в прошлом, выраженный государственный национализм будет необходим для успеха национального строительства.

Данная статья частично основана на новой книге Анатоля Ливена «Изменение климата и национальное государство: доводы реалиста» (Climate Change and the Nation State: The Realist Case). Она опубликована издательством Penguin в Великобритании и типографией Оксфордского университета в США.
Рождённые пандемией
Оксана Синявская
Если XX век сопровождался прогрессом в сфере защиты права на отдых и его достижением был переход к восьмичасовому рабочему дню, то XXI век возвращает нас к истокам раннего капитализма: современные средства связи, обеспечивая постоянную доступность человека, нарушают его личное пространство и по сути уничтожают право на отдых.
Подробнее
Сноски

[1]      Perre Manent. A World Beyond Politics? A Defence of the Nation State (translated by Marc LePain, Princeton University Press, Princeton NJ 2006). P. 1.

[2]      Другой взгляд – Amartya Sen, Identity and Violence: The Illusion of Destiny (W.W. Norton and Co., New York 2006).

[3]      Miller. On Nationality. P. 119; Collier, Exodus. P. 263.

[4]      See John J. Mearsheimer. The Great Delusion: Liberal Dreams and International Realities (Yale University Press, New Haven 2018); Walt, The Hell of Good Intentions; Andrew J. Bacevich, Twilight of the American Century (University of Notre Dame Press, Notre Dame IN 2018).

[5]      Will Kymlicka. “The Sources of Nationalism”, in McKim and McMahan, Morality of Nationalism. P. 57.

[6]      Liah Greenfeld. Nationalism: Five Paths to Modernity (Harvard University Press, Cambridge MA 2013). P. 491.

[7]      Nairn. Faces of Nationalism. PP. 65-67; Manent, World Beyond Politics. PP. 51-59.

[8]      Tom Nairn. “The Curse of Rurality” in John A Hall (ed), The State of the Nation: Ernest Gellner and the Theory of Nationalism (Cambridge University Press 1998). P.108.

[9]      Delmer M Brown. Nationalism in Japan: An introductory historical analysis (University of California Press, Berkeley, 1955). PP. 91, 104.

[10]    См. “The Imperial Rescript on Education” (1890) in William Theodore de Bary et al. (eds), Sources of Japanese Tradition, vol. two, part two (Columbia University Press, New York, 2006). PP. 108-110; Barrington Moore, Social Origins of Dictatorship and Democracy: Lord and Peasant in the making of the Modern World (Penguin, London 1966). P. 246.

[11]    Kevin M. Doak. A History of Nationalism in Modern Japan: Placing the People (Brill, Boston Mass, 2007). PP. 36-45, 113-126.

[12]    James W.White. “State Building and Modernisation: The Meiji Restoration”, in Gabriel A. Almond et al. (eds), Crisis, Choice and Change: Historical Studies of Political Development (Little, Brown and Co., Boston Mass. 1973). PP. 502-503; Sources of Japanese Tradition. PP. 117-118.

[13]    Fukuzawa Yukichi, quoted in W.G.Beasley. The Meiji Restoration (Oxford University Press, Oxford 1973). P. 377.

[14]    См. Erica Benner “Nationalism: Intellectual Origins” in John Breuilly (ed). The History of Nationalism (Oxford University Press New York 2013). PP. 36-51; James J Sheehan, German Liberalism in the Nineteenth Century (Methuen, London 1982). PP. 274-283.

[15]    Immanuel Wallerstein. The Modern World-System IV: Centrist Liberalism Triumphant, 1789-1914 (University of California Press 2011). P. 9.

[16]    Barrington Moore, op cit. P. 493. Eugen Weber. Peasants Into Frenchmen: The Modernisation of Rural France 1871-1914 (Chatto and Windus, London 1977).

[17]    Heinz Ziegler. Die Moderne Nation (Tuebingen 1931), quoted in Tibi, op cit. P. 33.

[18]    Francesco Trinchero. Quoted in Nelson Moe, The View from Vesuvius: Italian Culture and the Southern Question (University of California Press, Berkeley 2002). P. 145. For the authoritarian and military character of Italian liberalism after unification, see Moe, op cit. PP. 126-183; Dennis Mack Smith, The Making of Italy 1796-1870 (Macmillan, London 1968). PP. 371-394. For the Bronte revolt and its suppression, see Lucy Riall, Under the Volcano: Revolution in a Sicilian Town (Oxford University Press, Oxford 2013).

[19]    Francesco Trinchero. Quoted in Nelson Moe, The View from Vesuvius: Italian Culture and the Southern Question (University of California Press, Berkeley 2002). P. 145. По поводу подхода российских либералов к массам см.  Lieven, Tombstone of Russian Power. PP. 153-155.

[20]    См. Chua, Political Tribes. PP. 161-173; Mounk, People Versus Democracy. P. 10.

[21]    О кемалистской идеологии и реформах Ататюрка см. Sevket Pamuk. “Economic Change in Twentieth Century Turkey”, Cambridge History of Turkey, volume IV (Cambridge University Press, Cambridge, 2008) pages 266-300; Hugh Paulton, Top Hat. Grey Wolf and Crescent: Turkish Nationalism and the Turkish Republic (Hurst and Co., London 1997). PP. 92-129; Carter Vaughn Findley. Turkey, Islam, Nationalism and Modernity (Yale University Press, New Haven CT 2010); William Hale. The Political and Economic Development of Modern Turkey (St Martin;s Press, New York 1981).

[22]    См. Hasan Kayali. “The Struggle for Independence” and Andrew Mango, “Ataturk”, in Resat Kasaba (ed), The Cambridge History of Turkey. PP. 112-146, 147-174; Nicole and Hugh Pope. Turkey Unveiled: Ataturk and After (John Murray, London 1997). PP. 50-69.

[23]    Prasenjit Duara. The Crisis of Global Modernity: Asian Traditions and a Sustainable Future (Cambridge University Press, New York 2014). P. 282.

[24]    Anthony D. Smith. Nationalism and Modernism (Routledge, London 1998). PP. 181-187.

[25]    См. Anatol Lieven. America Right or Wrong: An Anatomy of American Nationalism (second edition, Oxford University Press, New York 2012). PP. 37-46; Will Kymlicka. “The Sources of Nationalism”, in McKim and McMahan. P. 58.

[26]    См. Herbert Croly. The Promise of American Life (1909, reprinted with an introduction by Franklin Foer, Princeton University Press, Princeton NJ 2014); Richard Hofstadter, The Progressive Movement, 1900-1915 (Spectrum, New York 1963), Sean Dennis Cashman, America in the Gilded Age: From the Death of Lincoln to the Rise of Theodore Roosevelt (New York University Press, New York 1984). PP. 354-380.

[27]    John C. Harles. Politics in the Lifeboat: Immigrants and the American Democratic Order (Westview Press, Boulder, CO 1993). P. 100.

[28]    Walter Russell Mead. Special Providence: American Foreign Policy and How It Changed the World (Knopf, New York 2001). PP. 226-237; Lieven, America Right or Wrong. PP. 37-46; Lind. PP. 270-274, 285-287.

[29]    Michael Walzer, in Charles Taylor (ed). Multiculturalism and the Politics of Recognition (Princeton University Press, Princeton NJ 1994). P. 101; Kymlicka, Politics in the Vernacular.

[30]    Michael B. Katz. In the Shadow of the Poorhouse: A Social History of Welfare in America (Basic Books, New York 1986), quoted in Skocpol, op. cit. page 24.

[31]    Bernard Semmel. Imperialism and Social Reform: English Social-Imperial Thought, 1895-1914 (Allen and Unwin, London 1960). PP. 12-16, 209. Michael B. Katz. In the Shadow of the Poorhouse: A Social History of Welfare in America (Basic Books, New York 1986); Theda Skocpol. Protecting Soldiers and Mothers: The Origins of Social Policy in the United States (reprinted Harvard University Press, Cambridge Mass 1995). For these fears in Britain, see Anna Davin, “Imperialism and Motherhood”, in Frederick Cooper and Ann Laura Stoler (ed), Tensions of Empire: Colonial Cultures in a Bourgeois World (University of California Press, Berkeley 1997). PP. 87-151.

[32]    Gerhard A Ritter. Social Welfare in Germany and Britain (Berg Publishers, Leamington Spa, 1986); David Blackbourn and Geoff Eley. The Peculiarities of German History (Oxford University Press New York 1984), pa91-94; Gordon Craig. Germany 1866-1945 (Oxford University Press, Oxford 1981). PP. 150-152; Albin Gladen. Geschichte der Sozialpolitik in Deutschland (Steiner Verlag, Stuttgart 1974). PP. 1-85; Hans-Ulrich Wehler. Bismarck und der Imperialismus (1969, reprinted KiWi Bibliothek  Cologne 2017). P. 459.

[33]    Quoted in Hans-Ulrich Wehler. The German Empire 1871-1918 (Berg Publishers, Dover NH 19850. P. 132.

[34]    См. E.P.Hennock. “The Origins of British National Insurance and the German Precedent, 1880-1914”, in W.J.Mommsen (ed). The Emergence of the Welfare State in Britain and Germany 1850-1950 (Routledge, London 1981). PP. 84-106; George Dangerfield. The Strange Death of Liberal England, 1910-1914 (reprint Transaction Publishers, London 2011). PP. 219-221.

[35]    David Lloyd George. War Memoirs, quoted in Semmel, op. cit. P. 245.

[36]    G.R. Searle. The Quest for National Efficiency Study in British Politics and Political Thought, 1899-1914 (Blackhall Publishing, London 1999).

[37]    Quoted in Hennock. P. 88.

[38]    См. Sidney Webb. Twentieth Century Politics: A Policy of National Efficiency (Fabian Tract no.108, 1901, London); George Bernard Shaw, Fabianism and Empire: A Fabian Manifesto (Grant Richards, London 1900); Benjamin Kidd. Individualism and After (Herbert Spencer Lecture 1908, reprinted Cornell University Library 2009); Karl Pearson. Social Problems: Their Treatment, Past Present and Future (University of London Press, London 1912); Alfred Milner. The Nation and the Empire (Constable, London 1913); George Dangerfield. The Strange Death of Liberal England 1910-1914 (Serif reprint, London 2012); John Buchan. A Lodge in the Wilderness (1906, republished independently London 2018).

[39]    См. Richard Titmuss. “War and Social Policy”, in Titmuss, Essays on ‘The Welfare State’. Reprinted Policy Press, London 2018). PP. 44-53.

[40]    “Social Insurance and Allied Services”, report by Sir William Beveridge to Parliament, November 1942, at https://sourcebooks.fordham.edu/mod/1942beveridge.asp; Sir William H. Beveridge. The Pillars of Security; and other wartime essays and addresses (reprinted Routledge, London 2015); Sir William H. Beveridge. Full Employment in a Free Society (reprinted Routledge, London 2015). For the role of the Second World War in driving health and social welfare reforms in Japan, see “War and Welfare”.

[41]    Там же.

Нажмите, чтобы узнать больше
Содержание номера
Причинно-следственный эксперимент
Фёдор Лукьянов
Единство и борьба
Рождённые пандемией
Оксана Синявская
Прогрессивный национализм
Анатоль Ливен
Как либерализм вступил в конфликт с демократией
Рейн Мюллерсон
Страдания, подвиг тыла и общая ответственность за войну
Василиса Бешкинская, Алексей Миллер
Количество в качество
Новая ересь гражданской религии
Леонид Фишман
«“Прошлых” будет много…»
Илья Матвеев, Сергей Ушакин, Александр Филиппов, Фёдор Лукьянов
Теория всеобщего расизма
Александр Лукин
Как заканчивается гегемония
Александр Кули, Дэниел Нексон
Отрицание отрицания
Холодная война тогда и теперь: в чём различия?
Виктор Мураховский
Флот умеренной глобальности
Илья Крамник
Мировая оборонная промышленность и коронавирус
Андрей Фролов
Космос как предчувствие
Дмитрий Стефанович
Проверочная деятельность МАГАТЭ: инструмент доверия или давления?
Глеб Маслов, Роман Устинов
Договор Шрёдингера: иранская ядерная суперпозиция
Андрей Баклицкий
Рецензии
Приключения Джона Болтона, рассказанные им самим
Илья Фабричников
Россия в Большой Евразии: месть или помощь географии?
Вячеслав Шупер
В поисках какого-нибудь будущего. Атлас международных отношений как исследовательский инструмент
Николай Межевич