Сложно найти международную конференцию за последние 25 лет, где тезис о том, что мировой порядок находится в кризисе, не прозвучал бы хоть раз. Впрочем, об этом говорили и в 1993-м, и в 1986 годах. Мощным импульсом к дискуссиям стала операция НАТО против Югославии в 1999 г., предпринятая без санкции ООН. Новую актуальность тезис приобрёл с началом конфликта на Украине, когда вульгаризация дипломатии, «преднамеренно-непреднамеренные» утечки информации, замораживание финансовых активов без объявления войны и подрывы газопроводов стали почти нормативными приёмами внешней политики.
Они вытеснили из поля зрения общественности нюансы дипломатической работы и технические стороны отношений между государствами.
Утверждение же, что в кризисе находится сама наука о международных отношениях, вряд ли заинтересует кого-нибудь, кроме сообщества профессиональных международников, занимающихся не только своей узкой темой, но и проблемами научного познания в целом. Регулярно появляющиеся статьи о кризисе МО как дисциплины и о проблемах с теорией если и обсуждаются, то в тесном кругу специалистов. Тем не менее автор настоящей статьи решил внести свою лепту, исходя из запроса на «философию сложности», всё чаще звучащего в речах политиков и учёных.
Эта статья – не заявка на новую теорию международных отношений. Скорее наброски для очерчивания самых общих контуров модели научной деятельности, альтернативной той, которая доминирует в отечественной науке о международных отношениях. Речь идёт о смене оптики, а не о создании полноценной теории, объясняющей и позволяющей прогнозировать поведение акторов. Эту парадигму автор и его коллеги в рабочем порядке назвали системно-интегральным подходом (СИП). Почему – станет понятно далее.
Автор исходит из того, что кризис в науке о МО вызван проблемами на двух уровнях: эпистемологическом и онтологическом (внутри самих теорий) и социальном (внутри научного сообщества).
Проблемы больших теорий
Принято выделять четыре большие теории: реализм, либерализм, конструктивизм и марксизм. Все они подразделяются на множество вариаций, а некоторые отличаются от других изводов той же теории настолько сильно, что зачастую подвергаются критике в рамках направления, к которому формально принадлежат.
В силу исторических причин и региональной специфики популярность этих теорий различается в зависимости от региона. В Соединённых Штатах доминирует либералистский подход, в Западной Европе – конструктивистский; в России и в большинстве стран бывшего «второго» и «третьего» мира доминирующим оказался реалистский подход во всём его разнообразии, включая геополитику. Марксизм, пожалуй, не преобладает сейчас в чистом виде нигде. Нередко оспаривается даже его статус актуальной большой теории. Доминирование не означает отсутствие альтернатив: так, в США есть влиятельная реалистская традиция, в ЕС – либералистская и неомарксистская, среди российских учёных-международников немало приверженцев конструктивизма и марксизма в разных вариациях. Под доминирующей теорией в данном случае подразумевается та, которая наиболее популярна в экспертном и политическом сообществе и которой уделяется основное внимание при подготовке кадров для внешнеполитических ведомств и экспертного пула.
Любая теория должна в идеале выполнять три функции: объяснительную, прогностическую и рекомендательную, то есть создавать непротиворечивую картину мира, которая позволяет объяснять происходившие ранее и происходящие в данный момент события; прогнозировать развитие событий в будущем; выстраивать конкретную эффективную модель поведения. Ни одна из имеющихся сейчас теорий в полном объёме этому не соответствует.
Объяснительная функция обязательна: без неё теория не может оформиться в принципе. Она неизбежно подразумевает абстракцию и редукцию: часть явлений и процессов отбрасываются как маловажные, выделяются наиболее значимые, на базе которых формируется модель. Эта модель должна, в соответствии с представлением Карла Поппера, быть фальсифицируемой – то есть иметь возможность экспериментального опровержения; в соответствии с подходом Имре Лакатоса – обеспечивать приращение знания за счёт предсказательной силы. Но если она перестаёт это делать и концентрируется на самосохранении за счёт «лимитрофного пояса» вспомогательных гипотез, её дальнейшее развитие нерационально.
Даже если социальный эксперимент удаётся провести, его чистоту всегда можно оспорить: каждый человек и человеческое сообщество уникальны, обладают собственным опытом и набором знаний, и даже если эксперимент будет проведён в том же месте и с участием тех же персонажей, условия его будут отличаться – как минимум у всех участников имеется опыт, полученный при предыдущем эксперименте. Идентичные действия никогда не дадут идентичных результатов. Так как результаты любого опыта легко подвергнуть сомнению (и, следовательно, критерий Поппера невыполним), то в социальных науках любая теория умирает медленнее, чем в естественных.
Большие теории могут предсказать наступление события в неопределённом будущем, но не могут указать даже приблизительно, когда конкретно сценарий осуществится. Это напоминает остановившиеся часы, показывающие правильное время дважды в день. Практическая ценность таких прогнозов минимальна.
Предположим, мы имеем прогнозиста, опирающегося на положение наступательного реализма о том, что субъекты анархической системы склонны действовать агрессивно, защищая свои интересы, поэтому государство А сможет объявить войну государству Б, если интересы государства А будут затронуты. Без привлечения эмпирических данных вероятность того, что этому прогнозисту удастся предсказать момент начала войны, будет равна 50 процентам. Любое привлечение эмпирических данных (дислокация сил на границе, заявления сторон, утечки информации из высоких коридоров) повышает точность предсказания. Возникает вопрос о необходимости большой теории как таковой, если предсказания о начале войны всё равно делаются на основе эмпирических данных.
Как отметил, проанализировав результаты программы экспертного прогнозирования, заведующий кафедрой прикладного анализа международных проблем МГИМО МИД России Игорь Истомин, «теоретики очень не любят прогнозировать – и не любят, когда их заставляют это делать»[1]. В идеале эмпирический материал должен служить базой, на которой строится теория, а не наоборот. Набор эмпирических материалов без теории позволяет прогнозировать политический курс конкретной страны, а большие теории без эмпирических данных – нет. Нынешние большие теории не отвечают ни запросам политиков, требующих обеспечить практическое прогнозирование, ни критерию Лакатоса, требующему от теории предсказать появление новых факторов или типов поведения в рамках мировой политики (как структурный реализм не смог предсказать распада биполярной системы, а либеральный институционализм – снижения роли международных институтов). Таким образом, существующие большие теории скорее препятствуют, чем способствуют научному прогрессу.
Третья, рекомендательная, функция должна базироваться на результатах прогноза. Однако в силу отсутствия возможности прогнозирования рекомендация оказывается производной от первой функции, то есть базируется на аксиоматических утверждениях, правильность которых подкрепляется пристрастно отобранными историческими примерами, относящимися к разным эпохам (и, как правило, трактуемым довольно односторонне – достаточно вспомнить Грэма Аллисона с его «Ловушкой Фукидида»). Учитывая, что любая теория, формируя объяснительную схему, отбирает только те факты, которые ей соответствуют, создаётся самоподдерживающаяся модель, без труда доказывающая собственную правильность.
Они предлагают онтологическую модель и формулируют рекомендации, основанные на её ключевых положениях. Отсутствие возможности прогнозирования приводит к тому, что, когда речь заходит о столь важной теме, как вероятность начала войны, теоретики могут дать только самые общие рекомендации: либо укреплять военную мощь государства, либо дожидаться долгосрочных институциональных изменений в лагере противника, либо (с большим риском) игнорировать угрозу.
В России, которая заимствовала западные теории с запозданием, сохранив большое число опытных регионоведов, разрыв между теоретиками и эмпириками ещё заметнее. Многие российские регионоведы прогнозируют события в странах, которые изучают, с опорой на «интуицию» (которая, по сути, представляет собой накопленный опыт и знания о политических процессах в исследуемых странах и регионах), вообще не привлекая большие теории. То, что многие западные регионоведы поступают аналогичным образом, позволяет сказать, что проблема системная.
Проблема с сообществом международников
Слабость прогностической функции больших теорий, как представляется, очевидна большинству учёных-международников. Чтобы не допустить коллапса парадигмы, они прибегают к различным решениям.
Первое, более изысканное, состоит в легализации эпистемологического разрыва. Заявляется, что у больших теорий есть конкретные задачи, и что они в принципе не предназначены для прогнозирования. Таким образом, международники прибегают к позиции, которую Джон Хиггс[2] определил как «мультимодальный агностицизм»: реальность объясняется путём применения множества моделей, подчас противоречащих друг другу. Теория в этом случае привлекается, как правило, для придания дополнительной наукообразности и легализации в эпистемическом сообществе данных, выкладок и результатов анализа, полученных при помощи инструментария, не относящегося к большим теориям.
Второе – создание нового извода большой теории, который включал бы заимствованный у других теорий и наук методологический инструментарий, позволяющий делать прогнозы. Типичный пример – неоклассический реализм, объясняющий нелогичное с точки зрения неореализма поведение акторов наличием интересов и действий внутригосударственных институтов, элитных групп и других факторов. Однако эти вариации изначально имманентно ограничены – они вынуждены схоластически балансировать между запретом на выход за рамки большой теории, который неизбежно навлечёт на них критику сторонников методологической строгости, и необходимостью прибегать к методологическому плюрализму, чтобы обеспечить прогнозирование в принципе.
Причины фундаментальной ригидности научной мысли лежат прежде всего в истории науки о международных отношениях. Как и всякая другая дисциплина, она возникла как продукт деятельности интеллектуалов, живших в определённых экономических, политических, культурных условиях. Наука о МО зародилась в последней трети XIX века и поначалу развивалась в рамках рационалистической картины мира, увлечения идеями стадиальности исторического процесса (следовательно, и процесса международного взаимодействия), наличия объективных социальных законов. Основными акторами в этих рамках являются цивилизованные государства (соответствующие оформлявшейся в те годы идее государств-наций), имеющие объективные национальные интересы.
Другие социальные науки за последнее столетие в той или иной мере пережили то, что можно назвать «тёмным поворотом»: осознание того, что деятельность человеческих обществ и отдельных личностей не исчерпывается и даже не определяется разумными соображениями, что мир устроен отнюдь не рационально, развивается не в соответствии с объективными законами в западноевропейском понимании. В философии наиболее яркими представителями этого течения в последние десятилетия являются Юджин Такер[3], Бен Вудард[4], Тимоти Мортон[5] и другие; в антропологии – Эдуардо Вивейруш де Кастру[6] и Эдуардо Кон[7]; в социологии таковыми можно считать представителей «социологии неравенства», в экономике – тех, кто стремится исследовать неформальные практики. Всех их определяет стремление выйти за рамки привычных исследовательских полей, изучать пугающую реальность во всей её полноте.
Наука о международных отношениях как часть социальной теории тоже пережила в своё время что-то подобное «тёмному повороту», хотя и другого рода, предлагающий столь же рациональный, но альтернативный взгляд. Более того, одна из больших теорий, марксизм, изначально являясь его продуктом, вместо исследования взаимоотношений государств концентрировалась на исследовании классов и анализе природы общественных отношений. Этот «тёмный поворот» окончился неудачей: марксизм в чистом виде не утвердился на сколь-нибудь долгий срок даже в Советском Союзе, и советские учёные послесталинского периода всё активнее заимствовали западные модели, прикрывая их фиговым листком ссылок на Маркса и Энгельса. Неудивительно, что после поражения в холодной войне и краха марксизма советского образца российские мейнстримные международники охотно приняли то, что им представлялось идеологией победителей, то есть реализм и его геополитическое направление, как своего рода антимарксизм на замену не оправдавшей себя идеологии. До определённого момента реализм как теория вполне отвечал задачам, которые ставились перед международниками политическими элитами, пытавшимися преодолеть кризис и вернуть Россию в число великих держав. Традиционная марксистская лексика, всё чаще звучащая сегодня из уст отечественных политиков и чиновников, возможно, свидетельствует о том, что созрели условия для нового «тёмного поворота», который совместил бы достоинства марксистского анализа и достижения «тёмного поворота» в других социальных науках.
Ему способна помешать уже отмеченная ригидность научной среды, которую можно описать в рамках концепции «научных банд» Томаса Шеффа[8]. «Банды» разделены географически, о чём упоминалось в начале статьи, и печальна судьба теории, не относящейся к числу доминирующих или системно-альтернативных. В этом случае она воспринимается как маргинальная, попадает в своего рода «слепую зону», оставаясь достоянием немногих теоретиков, чьи работы оцениваются большинством коллег в лучшем случае как чудачество. В России жертвами такой «теоретической слепоты» стали феминистская теория МО, функционализм, FPA и множество социологических теорий, включая историческую социологию международных отношений. Спасением от забвения служит мимикрия: к примеру, мир-системная теория легализовалась как извод марксизма, именно так она чаще всего преподаётся в России и за рубежом, хотя это независимая концепция, обладающая собственной онтологией.
Таким образом, кризис в поле международных исследований определяется как проблемами с самими большими теориями, не способными выполнить одну из ключевых задач, которые перед ними ставятся, так и застоем в интеллектуальном поле сообщества международников. Чтобы преодолеть этот кризис, необходима парадигма, выстроенная на принципиально иных основах: приоритет в ней должны иметь эмпирические данные, анализируемые через призму теорий среднего уровня, которые позволят делать прогнозы и, опираясь на их результаты, давать рекомендации. А общую теоретическую рамку будут задавать основные онтологические положения, играющие роль теорий верхнего уровня.
Философия и онтология
Определяя философский базис парадигмы, имеет смысл исходить из практических задач, стоящих перед исследователем. Это, в свою очередь, означает, что набор философских подходов, допустимых в рамках СИП, достаточно широк – от диалектического материализма до нейтрального монизма Уильяма Джеймса и Бертрана Рассела и объектно-ориентированной онтологии Грэма Хармана. Главное, что требуется от философии в данном случае – признание реальности физического бытия, согласие с тем, что человек представляет собой и биологическое, и общественное существо, а любая идея не существует в отрыве от её носителя, но опосредуется и трансформируется им. Это означает отказ от любых форм спиритуализма, несовместимых с нынешним состоянием научного знания.
Ключевые онтологические принципы СИП – системность и комплексность. Системность означает, что современная мировая политическая реальность определяется как система, имеющая собственную структуру и специфику взаимодействия акторов.
В его рамках любой актор системы любого уровня – от социологического до биологического, сам по себе представляет систему, которую возможно редуцировать до фундаментальных частиц или расширить до размеров вселенной. В соответствии с принципом холизма для каждой системы характерна эмерджентность: её элементы образуют новое системное качество, что не позволяет свести свойства системы исключительно к свойствам элементов. Системы многообразны, каждая обладает набором свойств в зависимости от составляющих её элементов, их задач и природы связей между ними, поэтому свойства биологической системы отличаются от свойств социальной.
Комплексность подразумевает, что любая система является сложной и состоит из множества разнородных акторов, исполняющих разные функции и преследующих разные цели, то есть является гетерархической. В ней наличествуют как пересекающиеся, так и не взаимодействующие друг с другом напрямую структуры управления. В гетерархической системе сосуществуют множественные иерархии, различные типы сетевых структур с разной степенью связности. Если определение биологических акторов внутри системы вряд ли вызовет вопросы, то для определения социальных акторов в рамках СИП предлагается использовать термин «политии» в определении Фергюсона и Мансбаха: сообщества, обладающие коллективной идентичностью, организованные при помощи институционализированных социальных отношений, обладающие иерархией и имеющие возможность мобилизовать ресурсы для достижения той или иной цели[9].
В практическом смысле это означает, что существующая мировая политическая система воспринимается, во-первых, как состоящая из множества разнородных и разноуровневых акторов, которые не ограничиваются государствами, но включают также всё множество социальных и иных элементов, так или иначе взаимодействующих в международном поле (ТНК, торговые сети, религиозные организации, повстанческие движения, непризнанные государственные образования, финансовые структуры, диаспоры, социальные группы, бюрократические учреждения, отдельные персоналии и т.п.). Все акторы преследуют собственные цели, далеко не всегда заключающиеся в обеспечении безопасности или борьбе за власть. Во-вторых, каждый из этих акторов, в свою очередь, представляет собой аналогичную гетерархическую систему. В-третьих, все они находятся друг с другом в различных отношениях, несводимых к иерархическим или анархическим. Наконец, система является динамической и находящейся в состоянии детерминированного хаоса.
Чтобы понять, как работает предложенная онтология, рассмотрим в качестве примера государство. В рамках СИП государство воспринимается, с одной стороны, как один из акторов системы международных отношений; с другой – как система, в свою очередь состоящая из акторов, взаимодействие которых создаёт новое качество государства. Интересы и деятельность этих агентов не определяются границами государства как системы: они могут действовать в поле международных отношений одновременно и в рамках, и вне государства, взаимодействуя друг с другом напрямую и преследуя не только государственные, но и личные интересы.
Эпистемология
Обозначенные выше онтологические и философские принципы предусматривают соответствующую эпистемологию. Базовым для неё является, во-первых, однозначное утверждение науки о МО в поле социальных наук; во-вторых, стремление к сциентизму и отказ от неверифицируемых методами социальных наук концепций и гипотез. Объектом изучения науки о международных отношениях являются международная система, её свойства и элементы во всём их многообразии; предметом – взаимодействие между этими элементами, характер их, причины действий элементов и их влияние на отношения между элементами и систему в целом.
Социологичность науки о МО означает, что для анализа объектов может и должен применяться весь спектр методов социальных наук, включая антропологию, психологию, социологию, экономику, политологию и другие. Соответственно, основой предлагаемой парадигмы должен стать набор теорий среднего уровня, применяемых в соответствующих социальных науках для анализа и прогнозирования действий общественных групп и конкретных людей. Отказ от неверифицируемых концепций предполагает, в свою очередь, анализ мотивов, влияющих на действия акторов системы МО, с опорой на эмпирические доказательства в каждом конкретном случае, деконструкцию с последующим отказом от категорий и понятий, которые не могут быть объяснены, конкретизированы и доказаны.
Как эта эпистемология применима к государству как актору? Пытаясь понять причины действий государства, необходимо проанализировать особенности, интересы и причины действий всех социальных групп и индивидов, от которых зависит внешняя политика государства, их влиятельность, механизмы принятия решений, соотношение сил и итоговый результат.
На личностном уровне анализируется поведение лидеров и фигур, оказывающих прямое или опосредованное влияние на политику государства, причины этого поведения, мотивы принятия конкретных решений, анализ личного восприятия происходящих событий. На этом уровне применим инструментарий антропологии, политической психологии, экономики, культурологических подходов, этологии, биологии.
На следующем уровне анализируется деятельность социальных групп и институтов (политических, экономических и военных элит, внутриэлитных групп, экспертного сообщества, медиа, академического сообщества), существующие между ними связи, влияние на них внешних акторов, инструменты, используемые для реализации их целей и интересов, и механизмы обратной связи. В качестве инструментов анализа применимы методы социологии, экономики, социальной биологии, социальной психологии, культурологические подходы.
На общесистемном уровне рассматриваются последствия действий государства, их восприятие социальными группами и личностями вне государства как системы, влияние действий государства на динамику самой системы. При необходимости используются вышеперечисленные методы, а также теория систем, теория хаоса, позволяющая редуцировать неопределённость, и теория катастроф, помогающая объяснить, как накапливаются изменения.
Важной отличительной чертой анализа в рамках СИП является его интегральность, прямо вытекающая из его практической направленности: явление должно быть проанализировано в максимально целостном виде на всех возможных уровнях.
Пространство и время
Для СИП важное значение имеют вопросы пространства и времени. В силу особенностей заявленного философского основания материальный мир, в котором существует конкретный человек или социальная группа, оказывает влияние как на их мировосприятие, так и на формы практической деятельности. Степень этого влияния меняется по мере технического и общественного развития, но исторически сложившиеся формы и представления продолжают определять деятельность акторов.
По той же причине особое внимание уделяется эволюции социальных структур, институтов, политий во времени. Опора на эмпирические данные, заведомое признание многообразия и темпоральности акторов, неравномерности процессов развития и множественности путей, которыми идут социумы, отказ от государствоцентричного подхода и отсутствие вследствие этого необходимости формировать нарратив, объясняющий логику исторического процесса, приведшего к появлению государств-наций как единственной формы акторов, подразумевает иные отношения с историей, нежели предложенные большими теориями. В рамках СИП история рассматривается не как котёл с фактами, из которого можно выуживать те, которые подтверждают правильность той или иной теории или иллюстрируют смену формаций, а как лаборатория, где за прошедшие тысячелетия поставлено множество социальных экспериментов, определивших пути развития человеческого общества. Полученные в ней результаты ценны как применительно к конкретным странам и регионам, так и для того, чтобы отделить универсальные факторы развития обществ от специфических. Это единственная возможность уйти от западоцентризма, постоянно воспроизводящегося в рамках больших теорий МО.
Такой подход требует создания совершенно нового корпуса текстов по истории международных отношений. Работы, авторы которых пытались рассматривать хронологию конкретных стран, народов и сообществ вне рамок привычного государствоцентризма, существуют: из наиболее известных можно вспомнить «Народную историю Англии» Артура Мортона[10] и «Народную историю США» Говарда Зинна[11], работы Джеймса Скотта, Дэвида Гребера[12], Виктора Либермана[13], Джейсона Шармана[14], Эндрю Филипса[15] и других. Однако они посвящены отдельным регионам, странам, политиям и феноменам, не свободны от фактических ошибок, некоторые положения устарели, но в целом они дают представление, на что может быть похож такой корпус текстов.
СИП и другие
Что означает принятие новой парадигмы для «классических» теорий международных отношений и дисциплины в целом? Можно ли оставаться реалистом, либеральным институционалистом, марксистом или конструктивистом и анализировать мировые процессы в рамках СИП?
С некоторой вероятностью он понравится работающим в рамках неоклассического реализма или мир-системного подхода, но считающих их онтологические и эпистемологические рамки слишком узкими. Возможно, комфортно почувствуют себя неомарксисты, постструктуралисты, часть конструктивистов.
Наконец, хочется надеяться, что он пригодится практикам, занимающимся анализом и прогнозированием в интересах органов исполнительной власти и компаний, работающих на внешнем рынке. Новая парадигма подразумевает, что собранная эмпирическая информация – основа любых теоретических построений. Кроме того, в рамках СИП наконец перестанут быть невидимками теоретические направления, не вписывающиеся в набор «классических», – от уже упомянутой исторической социологии МО до квантового физикализма Вендта и акторно-сетевой теории Каллона, Ло и Латура.
Принятие новой парадигмы означает, что руководство любой политии, компании, организации, действующей в сложной гетерархической мировой системе, должно постоянно учитывать изменения ситуации, существующие или возникающие взаимодействия с другими игроками – от государств до конкретных личностей. Это, в свою очередь, создаёт потребность в услугах специалистов-международников – не только экспертов по узким экономическим и региональным вопросам и проблемам, но и тех, кто в состоянии анализировать и следить за происходящим на всех уровнях международного взаимодействия в рамках гетерархической системы. Их задача – идентифицировать угрозы и риски и отмечать появляющиеся возможности, определяя и осознавая цели и интересы не только тех акторов, в интересах которых они работают, но и всех прочих. Это, в свою очередь, требует от международников постоянного расширения объёма знаний.
* * *
Системно-интегральный подход, таким образом, призван приблизить МО как дисциплину к практическим потребностям социальных групп и персон, которые непосредственно заняты реализацией международной политики, и ликвидировать онтологический разрыв. Для этого необходимо легализовать использование теорий среднего уровня, заимствованных из других социальных наук, и вернуть эмпирическим исследованиям статус фундамента научного знания. Признание многообразности и сложности акторов и структуры их взаимодействия поможет произвести «тёмный поворот» в МО, аналогичный «тёмным поворотам» в других социальных науках, и приведёт к следующим последствиям:
Первое. Формирование новой парадигмы, в рамках которой изучение межгосударственных отношений будет заменено исследованием международных отношений во всём их спектре; объектом изучения становятся различные политии, управляющие ими элиты, обслуживающие их круги и влияющие на их решения общественные слои, а также весь набор взаимоотношений между ними.
Второе. Легализация методологического плюрализма, ликвидация пропасти между международниками-теоретиками и международниками-практиками, использование в полном объёме методологии других социальных наук.
Третье. Возвращение в науку о международных отношениях принципа системности, рассмотрение МО как сложной динамической гетерархической системы, для анализа которой необходимо привлечение как количественных методов исследований, так и теорий, применяемых в точных науках.
Четвёртое. Деконструкция мифологических основ нынешней субдисциплины истории МО, отказ от западоцентричности.
Всё это поможет науке о международных отношениях покинуть рушащуюся башню из слоновой кости, где она обитала до сего дня, и придаст ей новый импульс, позволив претендовать на расширение исследовательского поля и особое место в ряду социальных наук. В перспективе благодаря СИП можно поставить перед международниками сложнейшую задачу: создание глобальной теории взаимодействия социумов, которая, с одной стороны, дала бы возможность увидеть картину развития глобального процесса расширения этого взаимодействия на протяжении всей человеческой истории, с другой – обладала достаточной гибкостью, чтобы позволить исследователю фокусироваться на конкретном регионе, социальной группе, личности, и решать конкретные практические задачи. Ко всему прочему, теория должна быть достаточно обоснованной и убедительной, чтобы её приняли в качестве рабочей исследователи не только из стран Глобального Юга, но и Европы и США.
Неясно, решаема ли эта задача вообще – но, по крайней мере, она стоит того, чтобы стремиться к её решению.
Автор: Алексей Куприянов, кандидат исторических наук, руководитель Центра Индоокеанского региона Национального исследовательского института мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН
[1] Трудности и перспективы экспертного прогнозирования в международных отношениях // Международный дискуссионный клуб «Валдай». 11.09.2025. URL: https://ru.valdaiclub.com/events/posts/articles/trudnosti-i-perspektivy-ekspertnogo-prognozirovaniya-v-mo/ (дата обращения: 23.07.2026).
[2] Хиггс Дж. Всё страньше и страньше. Как теория относительности, рок-н-ролл и научная фантастика определили XX век / Пер. с англ. Н. Мезина. М.: Individuum, 2022. 352 с.
[3] Такер Ю. В пыли этой планеты. Пермь: Гиле Пресс, 2017. 184 с.; Его же. Звёздно-спекулятивный труп. Пермь: Гиле Пресс, 2018. 198 с.; Его же. Щупальца длиннее ночи. Пермь: Гиле Пресс, 2019. 214 с.; Его же. Три текста о заражении. Пермь: Гиле Пресс, 2020. 132 с.
[4] Вудард Б. Динамика слизи. Зарождение, мутация и ползучесть жизни. Пермь: Гиле Пресс, 2016. 124 с.
[5] Мортон Т. Стать экологичным. М.: Ад Маргинем Пресс, 2019. 240 с.; Его же. Гиперобъекты. Философия и экология после конца мира. М.: Ад Маргинем Пресс, 2019. 240 с.; Его же. Род человеческий. Солидарность с нечеловеческим народом. М.: Издательство Института Гайдара, 2022. 368 с.
[6] Вивейруш де Кастру Э. Каннибальские метафизики. Рубежи постструктурной антропологии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. 216 с.; Его же. Мрамор и мирт. Эссе по америндейской антропологии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. 448 с.
[7] Кон Э. Как мыслят леса: к антропологии по ту сторону человека. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022. 320 с.
[8] Иногда встречается перевод «академические банды». См.: Шефф Т. Академические банды // Psyberlink. URL: http://psyberlink.flogiston.ru/internet/bits/scheff.htm (дата обращения: 23.07.2026).
[9] Ferguson Y.H., Mansbach R.W. Polities: Authority, Identities, and Change. Columbia, SC: University of South Carolina Press, 1996. P. 381.
[10] Мортон А.Л. История Англии / Пер. с англ. Н. Чернявской. М.: Издательство иностранной литературы, 1950. 463 с.
[11] Зинн Г. Народная история США: с 1492 года до наших дней / Пер. с англ. Г.П. Бляблина и др. М.: Весь мир, 2006. 878 с.
[12] Гребер Д., Венгроу Д. Заря всего. Новая история человечества. М.: Ад Маргинем Пресс, 2024. 560 с.; Его же. Утопия правил. О технологиях, глупости и тайном обаянии бюрократии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022. 224 с.; Салинс М.Д., Гребер Д. О королях. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. 576 с.
[13] Lieberman V. Strange Parallels: Southeast Asia in Global Context, c. 800–1830. Vol. 1: Integration on the Mainland. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. 484 p.; Vol. 2: Mainland Mirrors: Europe, Japan, China, South Asia, and the Islands. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. 976 p.
[14] Sharman J.C. Empires of the Weak: The Real Story of European Expansion and the Creation of the New World Order. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2019. 216 p.
[15] Phillips A., Sharman J.C. International Order in Diversity: War, Trade and Rule in the Indian Ocean. Cambridge: Cambridge University Press, 2015. 271 p.
