События и процессы последнего времени подталкивают к тому, чтобы всерьёз задаться вопросом, насколько ядерное сдерживание и ядерное оружие (ЯО) как таковое продолжают играть стабилизирующую роль в системе международных отношений. Атомный «мир, который не является миром» (формула Джорджа Оруэлла из его эссе 1945 г. «Ты и атомная бомба») между ведущими державами пока продолжает служить стержнем глобальной политики, как это установилось во второй половине XX века[1]. Однако признаки эрозии если не всей основанной на этом схемы, то многих её элементов налицо.
Центральным из них является добровольно-принудительное самоограничение в отношении взаимных действий, способных нанести ущерб, угрожающий существованию государства. Дискуссия о том, что может служить «сдержками и противовесами» агрессивного поведения государств, имеет шанс стать основным содержанием науки о международных отношениях в ближайшие годы.
Противостояние великих держав принимает новые формы. И дело тут не только в том, что тотальное противоборство сочетается с определёнными формами сотрудничества. Качественно расширяются возможности вредить друг другу за пределами ядерной сферы (раньше этого не происходило не потому, что боялись ядерного устрашения, а потому, что не имели такой технической возможности, да и сфер было меньше). Наконец, нарастают проблемы, которые ядерные государства испытывают в отношениях с неядерными соперниками (неспособность выиграть противоборство, имея, казалось бы, несопоставимое материально-техническое преимущество). Всё это заставляет задуматься: насколько вообще можно рассчитывать, что ЯО останется средством сдерживания, абсолютным гарантом суверенитета и ключевым фактором поддержания мира. Мира, основанного на неизменной «холодной войне» между великими ядерными державами – в их отношениях как между собой, так и с остальными участниками международного сообщества[2].
Ядерное оружие остаётся страшным по своей потенциальной разрушительной мощи, а его массовое применение может привести если не к прекращению социальной жизни на Земле, то к её фундаментальной трансформации. Однако оно, во-первых, перестаёт быть единственным в таком роде, а во-вторых, рискует утратить значение как абсолютный показатель положения государства в иерархии политических возможностей.
В сочетании с разработками в сфере противоракетной обороны (ПРО) это делает более вероятным применение в обозримом будущем ядерного оружия с неопределёнными возможностями эскалации. Не только из-за осознания обладателями арсеналов перспективы того, что его наличие перестаёт быть определяющим фактором. Ситуация ещё более поворотная. Нет уверенности, что вообще возможна какая-то иная концептуальная рамка для поддержания мировой иерархии, кроме взаимного сдерживания.
Вторая половина XX века оставила нам в наследство несколько ярких концепций и определений, которые, даже утеряв первоначальный смысл, ещё долго останутся в употреблении. Так, концепция сдерживания – продукт уникальных международных обстоятельств холодной войны 1946–1991 гг. – постепенно превратилась в основную теорию о том, как ведущие державы могут избежать взаимного истребления в мировой войне[3]. Её дополнили такие концепты, как «взаимное устрашение» и «стратегическая стабильность» – то есть чисто механическое соотношение сил, при котором ни одна из сторон не может рассчитывать на победу[4]. Всё это важнейшие теоретические конструкции, позволившие на концептуальном и прикладном уровнях структурировать отношения великих ядерных держав в сфере, наиболее важной с точки зрения избежания всеобщей войны.
Но любая теория – попытка аналитически оформить баланс между желаниями государств и имеющимися у них силовыми ресурсами. Она не может восприниматься в качестве самоценного явления международной жизни, оторванного от контекста и целей сторон в отношении друг друга. Цели же (постоянное соперничество для упрочения собственных позиций в ситуации борьбы за выживание) неизменны и определяются конфликтной природой отношений между государствами. Отсутствие сейчас у большинства великих держав враждебных и даже остро конкурентных намерений по отношению к другим ничего не меняет – достаточно, что такого поведения придерживаются один или два крупных игрока.
Поведение государств традиционно двойственно. С одной стороны, они рассчитывают добиться победы разными средствами, включая гонку вооружений и экономическое давление, создание союзов и коалиций, широких условий, при которых противник сохраняет способность обеспечить себе выживание, и многое другое. С другой – эти действия могут вести к продлению «кратких перемирий, называемых миром» и способности разрешать ситуации, способные теоретически вести к большой войне. Такая двойственность особенно развилась со второй половины XX века, когда убийственность атомного оружия действительно сделала его обладателей более осмотрительными в отношениях с себе подобными. Именно последнее обстоятельство создало благодатную почву для придания международной политике глубокой идейно-теоретической составляющей[5]. В центре её оказалась категория стабильности, понимаемая, как (впервые в истории) достижимая предсказуемость отношений между великими державами, их свобода от имманентной хаотичности мировой политики.
Отправной точкой для крайне насыщенной теоретической дискуссии стали соображения, далёкие от намерений обеспечить «мир во всём мире». Американский дипломат и теоретик Джордж Кеннан в «Длинной телеграмме» февраля 1946 г. писал: «Советская власть в отличие от власти гитлеровской Германии не является ни схематичной, ни авантюристической. Она не следует жёстко установленным планам. Она не рискует без необходимости. Невосприимчивая к логике рассуждений, она весьма восприимчива к логике силы. По этой причине она может легко ретироваться – что она обычно и делает – в любой момент, когда встречает сильное сопротивление»[6]. Таким образом, в основе американской концепции сдерживания СССР/России лежит здравая оценка природы русской внешнеполитической культуры, имеющая историософский характер[7].
Эту оценку автор давал в условиях, когда вероятность военной победы над СССР в случае прямого вооружённого конфликта оценивалась как весьма невысокая, а после получения Москвой ЯО и вообще отсутствующая. Но возможность признания Советского Союза в качестве легитимного участника международной жизни последовательно отвергается Кеннаном и всей внешней политикой США после Второй мировой войны. Речь шла о том, как взаимодействовать с партнёром, прямое военное столкновение с которым настолько нежелательно, что представляется недопустимым, но нейтрализация которого остаётся главной целью.
Было ли на самом деле ядерное сдерживание между великими державами таким уж универсальным? Сейчас можно услышать, что в годы холодной войны, когда страх ядерного возмездия оставался сильным, великие державы не рисковали действовать в отношении друг друга, как сейчас, например, на Украине. Но отчасти это стремление идеализировать прошлое на фоне неудовлетворительного настоящего. Скажем, СССР и КНР вели в Корее и Вьетнаме обширную опосредованную войну против США, и ядерное устрашение этому не мешало. Жёсткие блокирующие меры в экономике применялись против Москвы и тогда. Понятно, что при наличии политико-экономического размежевания двух блоков связи между ними оставались очень ограниченными, и ассортимент карательных действий был много уже, чем сейчас.
Международное устройство в классическом, модельном понимании – это европейский «концерт» держав XIX века[8]. И его центральным элементом служило взаимное политическое признание всех участников как легитимных и равноправных в рамках этой схемы. В годы холодной войны такого не было, стоит напомнить, что (пусть и в предельном идеологическом выражении, в возможность реализации которого никто не верил) целью противостоящих сторон было изменение общественно-политического устройства оппонента, то есть уничтожение его в прежнем виде. И взаимное сдерживание представляло собой не признание противника равным, а стремление снизить для себя риски возможного столкновения. Поэтому сложно признать взаимное ядерное сдерживание стержневым элементом мирового порядка в традиционном понимании. Ограничители агрессивных действий в данном случае не имеют системного характера – они ситуативны, компромисс всегда обусловлен конкретными обстоятельствами и не может лечь в основу более устойчивой системы норм и правил. Кстати, Устав ООН (который, конечно, не служил реальным руководством к действию СССР и США в период холодной войны, но представлял собой свод целевых ориентиров) основан не на принципах ядерного сдерживания, в него закладывалась своя логика того самого всеобщего взаимного признания.
Сейчас специалисты говорят о необходимости возродить эффективность взаимного сдерживания между ядерными сверхдержавами, первым шагом к чему предполагается возвращение страха перед атомной войной («устрашение»)[9]. Но такие отношения, даже если они установятся, будут динамичными и ситуативными. И противоборствующие – по своей воле или нет – государства станут искать способы обойти ядерный ограничитель враждебных действий в отношении друг друга. Тем более что современный мир – глобальная торговля и инфраструктурная связанность, интернет и технологии искусственного интеллекта, использование космоса и пр. – даёт для этого всё больше возможностей. Современное государство превращает в «пространство борьбы» любую сферу, а новые сферы превращаются в таковое сразу после их появления[10].
Нет убедительного ответа, как ядерное сдерживание даже теоретически сопрягается с этими областями проявления агрессивных намерений государств. Это не означает, что эпоха взаимного устрашения отжила своё, само наличие огромных арсеналов ядерного оружия и кажущееся неизбежным в дальнейшем его распространение не позволяют игнорировать этот фактор. Но открывает дискуссию, насколько действенными в современных условиях остаются такие стабилизирующие эффекты ядерного оружия, как цена конфликта для каждого участника или неизбежность возмездия[11].
Ядерное сдерживание, как и сопутствующие ему концепции международного управления в сфере безопасности, остаётся в инструментарии мировой политики. Экономический потенциал России зависит от её сокращающегося демографического масштаба, поэтому целесообразно подчёркивать российские возможности в ядерной сфере, убеждать остальных в центральности именно этого фактора. Но академическую и даже практическую дискуссию пора расширить.
Во-первых, появление новых сфер борьбы разрушает ту интерпретацию концепции сдерживания, в центре которой находится взаимное ядерное устрашение. Более того, масштабные враждебные действия в неядерных областях представляют собой на самом деле самое настоящее сдерживание в его классическом понимании: динамичное ограничение возможностей противника жить, развиваться и вести экспансию своих интересов. Так что даже теоретически сложно определить, какие масштабы или степень наносимого вреда в данном случае являются основанием для перехода противоборства в ядерную сферу.
Во-вторых, под вопросом международная (стратегическая) стабильность как главная теоретическая категория. Она, как и все связанные с ней концепции, возникла в уникальных условиях взаимного ядерного сдерживания великих держав. Если ядерное устрашение действительно перестаёт играть роль универсального регулятора отношений между ними, а также их отношений с остальными государствами, неизвестно, что может стать гарантией этой стабильности – силой, заставляющей государства соблюдать неписаные правила игры. Следует признать, что закончилась эпоха, когда действия великих ядерных держав подчинялись другим законам, нежели те, которые универсально присущи международной политике. А вместе с ней закончился и исторический период холодной войны – относительно предсказуемого и безопасного по сравнению со всеми предыдущими эпохами состояния, в основе которого лежало доминирование всего одной сферы силового соперничества великих держав.
Холодная война (1946–2026), покойся с миром.
Автор: Тимофей Бордачёв, доктор политических наук, профессор, научный руководитель Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»
[1] Караганов С.А. Функции ядерного сдерживания // Международная жизнь. 2024. No. 6. С. 16–27.
[2] В общих чертах теоретическое осмысление этого феномена было систематизировано в работах: Waltz K.N. The Origins of War in the Neorealist Theory // The Journal of the Interdisciplinary History. 1988. Vol. 18. No. 4. P. 615–628; Waltz K.N. Nuclear Myths and Political Realities // The American Political Science Review. 1990. Vol. 84. No. 3. P. 731–746.
[3] Отметим, что последняя российская интерпретация этой категории как «необходимого потенциала, соответствующих возможностей и достаточной решимости для того, чтобы либо убедить вероятного противника в бесполезности его намерения нанести ущерб коренным интересам России, либо устрашить его неотвратимостью возмездия в случае попытки агрессивных действий» вообще имеет к международной стабильности только опосредованное отношение. См.: Тренин Д.В. Стратегическое сдерживание: новые контуры // Россия в глобальной политике. 2024. Т. 22. No. 4. С. 74–86.
[4] См. наиболее систематизированный взгляд на вопрос: Кокошин А.А. Проблемы обеспечения стратегической стабильности: Теоретические и прикладные вопросы. М.: Едиториал УРСС, 2011. 464 с.
[5] Арбатов А. Ядерное сдерживание и распространение: диалектика «оружия судного дня» // Мировая экономика и международные отношения. 2005. No. 1. С. 3–15.
[6] Оригинал «Длинной телеграммы» Джорджа Кеннана // История.РФ. 16.02.2021. URL: https://history.ru/read/articles/dlinnaia-tielieghramma-tiekst (дата обращения: 05.08.2026).
[7] Создавая свою теорию сдерживания, Джордж Кеннан характеризует внешнюю политику СССР/России как «плавный поток, который, если ему ничто не мешает, непрестанно движется к намеченной цели. Его главная забота – во что бы то ни стало заполнить все уголки и впадины в бассейне мировой власти» и предлагает подчинить усилия США тому, чтобы им самим заполнять все эти «уголки и впадины», не оставляя, таким образом, для России пространства реализации её внешнеполитических интересов. В этом смысле концепция сдерживания парадоксальным образом отталкивается от весьма точной, с нашей точки зрения, гипотезы по поводу природы российского внешнеполитического поведения («главное, чтобы не иссякал напор, упорное стремление к желанной цели»), но впоследствии становится уже основой для стратегии самих США, действительно стремившихся вплоть до последнего времени к заполнению максимально возможного пространства «в бассейне мировой власти».
[8] Kissinger H.A. The Congress of Vienna: A Reappraisal // World Politics. 1956. Vol. 8. No. 2. P. 264–280.
[9] Тренин Д.В., Авакянц С.И., Караганов С.А. От сдерживания к устрашению / под ред. П.Ю. Тебина. М.: Молодая гвардия, 2024. 152 с.
[10] Бордачёв Т.В., Тихомирова Е.Г. Политическое и техническое ИИ-эпохи: взаимное конституирование // Полис. Политические исследования. 2026. No. 3. С. 7–22.
[11] Waltz K. The Spread of Nuclear Weapons: More May Be Better // Adelphi Papers. 1981. Vol. 21. No. 171. 30 p.
