Визит Владимира Зеленского в США на похороны сенатора Линдси Грэма (признан экстремистом и террористом в РФ), казалось, должен был логично завершить наметившийся разворот в подходе Вашингтона к украинскому кризису и отношениям с Россией. Однако содержательная пустота американо-украинской встречи в верхах как нельзя лучше подчёркивает – развеивая «дух Анкориджа», действующая администрация не собирается изменять политике дистанцирования от конфликта.
Хотя медовый месяц российско-американских отношений первого года второго срока Трампа прошёл, их дальнейшее развитие сохраняет вариативность.
Чудеса на виражах
Состоявшийся 28 июля визит украинского лидера в Вашингтон рассматривался многими внутренними и внешними наблюдателями как попытка закрепления наметившегося разворота администрации Трампа в отношении Европы и России. Его начало можно отнести к саммиту Группы семи в Эвиан-ле-Бене в середине июня – по итогам мероприятия американский президент подписал-таки итоговое коммюнике в поддержку Украины и с осуждением российской политики (в прошлом году он от подписания такого документа отказался). Далее последовал ряд заявлений американских официальных лиц, самым громким из которых стало дезавуирование госсекретарём Рубио результатов Анкориджа: дескать, там шли только обсуждения, ни о каких соглашениях, даже джентльменских, речи не шло.
На саммите НАТО в Анкаре американский президент подписал итоговое коммюнике, содержащее тезисы в поддержку Киева, а в ходе встречи с Владимиром Зеленским пообещал разрешить Украине развернуть производство противоракетных систем «Пэтриот». Наконец, администрация Трампа деятельно поддержала так называемый «закон Грэма», подразумевающий ужесточение санкций в отношении России – от последнего с осени прошлого года Вашингтон также воздерживался.
Изменилась и риторика самого Трампа, который высказывается всё более «проукраински».
Изменение риторики сопровождалось видимой стагнацией переговорного процесса. Последний было получил новый импульс – большой юбилей американской государственности 4 июля сопровождался телефонным разговором на высшем уровне между лидерами США и России. Американский президент публично заявил о намерении возобновить контакты с Москвой после встречи с союзниками и украинским руководством на площадке саммита НАТО. Однако безрезультатная встреча глав внешнеполитических ведомств России и Соединённых Штатов в Маниле продемонстрировала отсутствие переговорных перспектив, во всяком случае сейчас. Стороны зафиксировали противоречия, а госсекретарь Рубио констатировал провал саммита в Анкоридже – данная страница отношений может быть теперь смело перевёрнута.
Всё это вызвало разочарование в российском информационном и экспертном пространстве. В публичной дискуссии по вопросу о политике и роли США в украинском конфликте сформировалось, по сути, две точки зрения. Первая заключается в признании окончания «духа Анкориджа» и исчерпании сколь-либо позитивной роли администрации Трампа как в переговорном процессе, так и в более широком контуре российско-западных отношений. Вторая – радикальная констатация того, что саммит в Анкоридже и весь сопровождавший его переговорный процесс и вовсе с самого начала был уловкой Вашингтона, чтобы отвадить Москву от каких-либо больших эскалационных шагов. Теперь же Вашингтон демонстрирует истинные намерения, которые неизменны: нанесение России стратегического поражения. Фактически последним публичным адвокатом сохранения ставки на диалог с Белым домом остаётся российский президент. И для такой позиции есть веские основания.
Важным аспектом является то, что, меняя оформление своего подхода, Соединённые Штаты по-прежнему воздерживаются от конкретных эскалационных шагов, которые можно было бы трактовать как пусть и усечённый, но возврат к политике администрации Байдена. Пресловутый «закон Грэма» хоть и является серьёзным антироссийским шагом, рассматривается действующей администрацией скорее как сигнал и некий «Дамоклов меч», очередная «большая дубинка», которой можно размахивать или держать за спиной.
Реальное использование наиболее чувствительных элементов этого закона – экономическое давление на потребителей российских энергоресурсов – пока ограничено из-за сохраняющейся напряжённости на Ближнем Востоке, и без того завышающей цены на нефть. Полновесное включение дополнительных санкционных мер по «закону Грэма» в связи с этим фактически будет, вероятнее всего, отложено до конца этого – начала следующего года. А там, может, и не понадобится – вряд ли у администрации Трампа тут есть чёткий и определённый долгосрочный план. Впрочем, сбрасывать со счетов «закон Грэма» также нельзя. Это очередной источник долгосрочных санкционных рисков и шаг в сторону институционализации российско-американской конфронтации.
В более чувствительных для Москвы областях Трамп остаётся аккуратным. Инициатива о развёртывании производства систем «Пэтриот» выглядит скорее как мягкое дезавуаирование обещаний усилить украинскую противоракетную оборону уже к 2027 году. Развёртывание производственных мощностей займёт годы, а «расходников» даже для систем, имеющихся в распоряжении ВСУ, не хватает уже сейчас. В этом смысле данная инициатива – также шаг в сторону долгосрочного закрепления военно-политического противостояния, но вряд ли что-то, что может всерьёз повлиять на конфликт и переговорный процесс. Ещё более характерно упорное отрицание Трампом помощи Ирану со стороны России и КНР. В иных обстоятельствах установление факта (для этого в нынешних условиях уже не нужно никаких доказательств) предоставления военной поддержки Тегерану со стороны Москвы могло бы стать отправной точкой для серьёзного ужесточения курса во всех сферах. Трамп, однако, показывает, что не желает серьёзной эскалации ни с Россией, ни с Китаем. В том числе, видимо, исходя из соображений, что, если такая эскалация произойдёт, призрачная помощь Ирану может оказаться весомой.
Реинтегрируясь в общезападный антироссийский курс, администрация Трампа проводит границы своего участия в этом процессе. Они могут двигаться в сторону повышения градуса конфронтации с Москвой и обратно. Но они есть и пока не позволяют говорить о содержательном изменении подхода Вашингтона к украинскому конфликту. Скорее речь о коррекции курса.
Визит Зеленского, приуроченный к похоронам, как нельзя лучше это подчёркивает. Символически очень благожелательно: украинский лидер являлся одним из почётных гостей, присутствовал в Сенате во время принятия «закона Грэма», и был удостоен нескольких тёплых слов со стороны Трампа во время рабочей встречи. Но Киев не получил от визита почти ничего. Во всяком случае – ничего материального, и почти ничего – политического. По-видимому, сам визит и закрытая встреча с Трампом служили главным образом доведению до украинского руководства текущих пределов американской вовлечённости.
То есть украинскую формулу урегулирования там, вполне возможно, могли и принять – пока за закрытыми дверьми, но бремя реализации США делегируют воюющим сторонам, предлагая лишь услуги по фиксации конечного результата.
Таким образом, текущую политику в отношении России и украинского конфликта можно назвать «управляемой деанкориджизацией». С одной стороны, администрация освобождает себя от каких-либо обязательств – реальных или умозрительных, формальных или джентльменских – перед Москвой, констатируя, что условия урегулирования, по-видимому, будут далеки от обсуждаемых в Анкоридже формул и не в российскую пользу. Это, безусловно, негативный тренд, чреватый долгосрочными последствиями. Превращаясь из «честного брокера» во вполне «нечестного», пусть и вяло, но подыгрывающего противной стороне, Трамп закрывает окно возможностей для вывода российско-американских отношений из конфронтационной стойки.
С другой, Вашингтон по-прежнему сохраняет автономию и даже некоторую отчуждённость на фоне солидарности остального Запада в части противостояния России. Такая политика «отчуждённой конфронтации», по-видимому, является максимумом, на который можно рассчитывать в отношениях с США.
В какой мере такая политика устойчива и не сеются ли сегодня зерна ещё большего ужесточения американского курса? Для ответа на этот вопрос необходимо понять причины корректировки подхода Соединённых Штатов.
Причины коррекции
Главная причина «деанкориджизации» на поверхности – в Вашингтоне происходит переоценка расстановки сил и возможностей сторон в конфликте. Это непосредственно влияет на диалог и с союзниками, и с Москвой. Корни переоценки едва ли следует искать исключительно в демонстративных успехах Киева по нанесению ущерба российской энергетике и логистике. Хотя западная пресса рисует образ Трампа, впечатлённого картинками и видео горящих НПЗ, причины изменения следует искать от противного: не в украинских успехах, а в переоценке возможностей Москвы.
Придя к власти в начале 2025 г., Дональд Трамп и представители его ближайшего окружения, по-видимому, опирались на картину российско-украинского конфликта, далёкую от объективной. Можно предположить, что катализатором искажённого восприятия стало гипертрофирование роли американской военной и экономической помощи Киеву. Оно, в свою очередь, было вызвано отсутствием реальных профессиональных компетенций для объективной оценки и вполне искренней ненавистью к политическим противникам и их курсу. Украина в этой картине мира представлялась слабой страной, заполняемой американскими финансовыми, военно-техническими и организационными ресурсами.
Это автоматически вело к переоценке возможностей Москвы. Россия, полагали в команде Трампа, крупная военно-промышленная держава, которая сломит украинское сопротивление, если Вашингтон минимизирует свою поддержку. Такое развитие событий позволило бы Дональду Трампу, как ему, видимо, казалось, самолично провести черту размежевания между Россией и Украиной и вести эффективную дипломатическую игру в части определения послевоенного статус-кво.
Данная картина мира игнорировала положение дел «на земле», характеризующееся гораздо более сложными военно-стратегическими обстоятельствами. Тем не менее действующая администрация руководствовалась такими заведомо упрощёнными представлениями на протяжении всего 2025 года. Отчасти это подтверждается периодическими заявлениями президента США, в которых он с большим удивлением констатировал отсутствие существенного прогресса в ходе военной кампании – по-видимому, вполне искренне. Дональд Трамп оказался в роли барона Вревского из стихотворения «Песня про сражение на реке Чёрной»: «Князь, возьми ты эти горы, не входи со мною в ссору».
Данное представление в какой-то мере могло подпитываться и особенностями аппаратного устройства внешнеполитической команды Трампа. Глубокое недоверие, которое верхушка нынешней администрации испытывает к «глубинному государству» и особенно разведывательному сообществу, по-видимому, создало в Белом доме достаточно вязкую среду, затрудняющую доведение до первого лица объективной информации и экспертных оценок. Последнее обстоятельство хорошо продемонстрировала иранская кампания, развёрнутая без опоры на объективные данные разведки и консультации со специалистами по стране и региону. Как видно, в Белом доме могли отталкиваться от весьма фантасмагоричных представлений о положении дел, основанных на достаточно общих оценках и личном субъективном опыте.
Соответствующая картина мира определяла подход администрации Трампа к диалогу с Москвой и в первые месяцы второго срока, и в Анкоридже. Она в какой-то мере освобождала американское руководство от необходимости предпринимать избыточно резкие шаги в отношении союзников. Свёртывание большей части американской помощи в сочетании с демонстративным политическим третированием Киева и Европы в понимании Дональда Трампа должно было создать благоприятные условия для наращивания российского военного давления на Украину. Вашингтон же не видел за собой каких-либо моральных или практических обязательств по принуждению второй стороны к миру, особенно если такие шаги требовали задействовать заметные политические ресурсы или противоречили другим американским интересам.
То, что военного давления не хватило, чтобы создать условия для урегулирования в течение года, стало главным фактором переосмысления американским руководством реального положения дел. На это наложился и опыт, полученный от военной операции против Ирана. Столкнувшись с собственным масштабным конфликтом, администрация Трампа неизбежно должна была получить более объёмное представление об анатомии военно-политических кризисов и проблемах их дипломатического урегулирования. Немаловажно и то, что в ходе противостояния с Ираном правящая в Вашингтоне команда, судя по всему, наладила более конструктивные связи с собственными военными и разведывательными институтами. Всё это способствовало и более сложному восприятию различных внешнеполитических обстоятельств, в том числе российско-украинского конфликта.
Информационная картинка украинских ударов по российской инфраструктуре стала лишь вишенкой на этом многослойном торте внешнеполитического переосмысления. Сомнительно, что, отказавшись от изначальной картины мира («Россия сильнее Украины и будет побеждать, а мы их помирим за счёт некоторых украинских интересов»), администрация Трампа сменит её на зеркально отражённую, но столь же примитивную («Украина сильнее России и будет побеждать, а мы их помирим за счёт некоторых российских интересов»).
По-видимому, в Вашингтоне по-прежнему исходят из того, что Россия имеет значительное военное преимущество, но теперь лучше осознают масштаб, сложность и нелинейность конфликта.
Отсюда и публичное подзуживание Киева: его «дроновое наступление» на фоне сохраняющихся трудностей на фронте воспринимается Вашингтоном как эффективный способ укрепления переговорных позиций путём ассиметричного воздействия. Уж если сама администрация Трампа вынуждена проявлять гибкость с Ираном, значит и Москве придётся делать то же с Украиной. Простая прагматика, вытекающая из собственного опыта.
Описанный пересмотр восприятия конфликта не является единственной причиной корректировки курса. В рамках анализа политики Вашингтона следует упомянуть ещё, как минимум, две других: специфику трансатлантических отношений и внутренние обстоятельства. Они вторичны, но важны для общей картины.
Трансатлантическая природа корректировки американского подхода к Украине вытекает из роли, которую российско-украинский конфликт играл в качестве инструмента трансформации отношений Вашингтона с союзниками. На протяжении почти всего 2025 г. администрация Трампа недвусмысленно использовала украинский конфликт и заигрывания с Москвой как инструмент «продавливания» европейцев. Главной целью являлось стимулирование повышения европейских оборонных расходов и их распределение, благоприятное американским интересам. То есть – использование значительной их части для закупок американского вооружения и сохранение общей военно-технологической зависимости союзников от США.
«Тестовое» тотальное отключение Украины от американской помощи весной 2025 г. ориентировано не только на «наказание» Киева, но и на запугивание европейских союзников, которые после этого активизировали планы по увеличению оборонного бремени. Отношения с Россией имели, помимо всего прочего, схожую функцию. Визиты Уиткоффа в Москву и обсуждение масштабной нормализации – фактически «перезагрузки» – российско-американских отношений (нормализация работы дипмиссий, обсуждение экономических проектов по линии Дмитриев – Уиткофф, гуманитарные и спортивные инициативы) также нервировало американских союзников. Фактически, им демонстрировалась возможная неблагоприятная альтернатива в случае отказа от следования в фарватере диктуемой Трампом повестки – дальнейшее сближение с Москвой и ускорение американского исхода из Европы.
Хотя трансатлантические отношения продолжают преображаться и остаются полными противоречий, саммит НАТО в Анкаре продемонстрировал, что администрация Трампа в целом довольна выполнением союзниками «домашнего задания». Американскому руководству продемонстрирован текущий прогресс в наращивании оборонных расходов, а также амбициозные планы в части модернизации европейских войск и вооружений – с предполагаемыми многомиллиардными контрактами для американского ВПК. Немаловажную роль сыграли и успехи украинского «дронового наступления». Вашингтону оставалось констатировать, что европейцы сумели мобилизоваться и самостоятельно обеспечить Украине достаточную поддержку для сопротивления. На этом фоне потребность в продолжении давления на Европу по этим чувствительным сюжетам (российско-американские отношения и Украина) фактически отпала.
Наконец, аппаратные обстоятельства, заключающиеся в видимом укреплении позиций Марко Рубио как «царя внешней политики». В известной степени тренд отражает более широкий процесс усиления позиций профессионалов и некоторое ослабление «дилетантов-лоялистов» (в том числе предположительно – Стивена Уиткоффа). Это вполне естественно и даже неизбежно для больших бюрократических структур после смены начальства. Подход профессионалов к России – инерционно жёсткий.
Едва ли Рубио можно записать в доктринёры с заведомо ястребиным подходом, в отличие от того же сенатора Грэма. Вся карьера Рубио говорит о нём как сухом прагматике, который будет реализовывать линию, обозначенную начальством. Но и сам Рубио, и профессиональная внешнеполитическая бюрократия и экспертиза будут предлагать хозяину Белого дома воздержаться от революций и придерживаться более консервативных сценариев. Зачем придумывать новую «перезагрузку» российско-американских отношений, когда страны находятся в колее конфронтационной инерции, выход из которой либо невозможен, либо требует расхода огромного политического капитала.
Выводы для России
Главный вывод для российских интересов: наблюдаемая «деанкориджизация» – не коренное изменение, а корректировка курса. Она вызвана не только и не столько внешними обстоятельствами, сколько переосмыслением и рефлексией, а также естественным «устаканиванием» действующей администрации. Подходя к экватору, вторая администрация Трампа перестаёт быть революционной и становится инерционной. В случае с Россией революционным устремлением являлась форсированная нормализация отношений с Москвой. Курс на стабильное поддержание конфронтации является инерцией.
Это, по-видимому, самый значимый аспект корректив и главное содержательное изменение. Вашингтон не спешит коренным образом пересматривать позицию в отношении украинского конфликта и не отказывается от своего посредничества. Но администрация Трампа фактически смиряется с отказом от изначально заявленного курса на «перезагрузку» отношений с Россией в целом.
В случае завершения украинского конфликта до конца срока действующей администрации какие-то шаги в части нормализации отношений возможны, но будут носить заведомо усечённый характер. Очевидно, к пафосу амбициозных планов 2025 г. (как туннель через Берингов пролив, например) вернуться будет затруднительно.
По-видимому, окно возможностей по пересмотру российско-американских отношений, открывшееся в 2025 г., уже почти закрыто. Вторая половина действующей администрации может принести ещё больше негативных тенденций, продолжая укреплять конфронтационную колею – на это будет работать и бюрократическая инерция, и оппозиция в Конгрессе, которая, скорее всего, усилится по итогам промежуточных выборов. Следующее окно, скорее всего, откроется лишь после 2028 года. Размер его будет определяться как цветом следующей администрации, так и набором геополитических и прочих обстоятельств.
Применительно к текущему моменту, по-видимому, следует обратить внимание на следующие несколько аспектов.
Во-первых, США остаются автономным актором внутри Запада в части противостояния России, совершая в этом направлении избирательные и пока достаточно второстепенные шаги. В российских интересах поддерживать эту автономию. Пока Вашингтон солидаризируется с остальным Западом и Украиной на словах, не предпринимая критически значимых действий, эта конфигурация может считаться удовлетворительной для Москвы. В этой связи целесообразно поддерживать диалог и выражать интерес в американском посредничестве, не закрывая дверь и для обсуждения перспективного сотрудничества после гипотетического завершения конфликта. Иными словами, текущую линию поведения целесообразно не менять.
Во-вторых, несмотря на корректировку курса в сторону солидаризации с Европой и Украиной, Вашингтон сохраняет значение как посредник, пока поддерживается его автономная роль в части противостояния России и отчуждённость в отношении украинского конфликта. Сейчас США остаются единственной политической силой на Западе, с которой можно вести серьёзный и достаточно конструктивный разговор. Вашингтон обладает достаточными возможностями для обеспечения и поддержания мирной сделки, если таковая случится. Будет ли для этого политическая воля и насколько честными окажутся американские гарантии – другой вопрос. Ответ на него – поддержание у России достаточного военно-силового потенциала.
Наконец, России целесообразно принять собственную формулу «деанкориджизации». В условиях фактического дезавуирования всего сказанного на саммите в Анкоридже апеллирование к обсуждаемым там формулам является, вероятнее всего, контрпродуктивным. Россия может исходить из того, что все проекты анкориджского и постанкориджского периода более не имеют политической легитимности. Москва вольна подходить к любым новым обсуждениям максимально гибко, будучи связанной только собственными военными и ресурсными ограничениями. Это может открыть российской дипломатии дополнительное пространство для манёвра. А оно потребуется, так как всякая война всё равно заканчивается переговорами и мирным соглашением.
Автор: Дмитрий Новиков, кандидат политических наук, заместитель руководителя департамента международных отношений Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», ведущий научный сотрудник Института Китая и современной Азии РАН.
