Россия в глобальной политике

Международный порядок, в том или ином виде существовавший на европейском континенте, долго был синонимом или – по крайней мере – главной опорной конструкцией глобального устройства. При жизни нынешнего поколения ситуация изменилась.

Европейский порядок в качестве особой международно-политической подсистемы остаётся важным, но более не определяет глобального порядка. Международный порядок в целом находится на этапе затянувшейся и всё более опасной трансформации, а представления о европейском порядке редуцируются к дискуссиям о будущем Европейского союза.

Отождествление Евросоюза и европейского порядка ложно по существу. К тому же оно укрепляет иллюзию, что уж теперь-то будущее Европы в руках самих европейцев (при отсутствии чёткого понимания, кого именно к ним причислять). События 2022–2026 гг. доказывают, что страны ЕС вместе с Великобританией далеки от того, чтобы самостоятельно намечать контуры европейской геополитики.

Международный порядок – это устойчивая система взаимодействий государственных и негосударственных акторов, обеспеченная совокупностью договоров и соглашений (в международно-правовом аспекте) и балансом сил, заставляющих акторов эти договоры соблюдать (в политической практике). Чтобы оценить происходящее, необходимо сосредоточиться на причинах исчерпанности одного порядка и условиях замены его на другой. Этот переход не происходит автоматически. Старый порядок может перестать удовлетворять многих акторов, призванных его поддерживать, фактическое распределение власти, влияния и ресурсов между ними перестанет соответствовать формальным правилам и процедурам, его в конце концов многие начнут признавать несправедливым. Но всего этого недостаточно для установления нового порядка. Бывают ситуации затянувшегося транзита, «междуцарствия» (в терминах Антонио Грамши), когда несформированность условий или отсутствие триггера перехода к новому порядку воспринимаются как подтверждение незыблемости старого международного порядка, даже если он нефункционален. С нынешним европейским порядком, инерционно всё ещё рассматриваемым в качестве постбиполярного, дела обстоят именно так.

Постбиполярный порядок можно интерпретировать двояко. С одной стороны, как эпоху заполнения геополитического вакуума НАТО и Европейским союзом. С другой – как попытку подменить логику международного порядка на субконтинентальном уровне диффузией норм и правил ЕС при покровительственном отношении к этому Вашингтона (по крайней мере до момента, пока вернувшийся в Белый дом Дональд Трамп не смешал все карты). Эффект расширения Евросоюзом пространственного контроля создавал впечатление поступательности и необратимости изменений в Европе. Даже то, что в последнее десятилетие впервые произошло не только расширение, но и сокращение территориального контроля ЕС за счёт выхода Великобритании, не сильно поколебало иллюзию безальтернативности европейской интеграции. Однако сама она базировалась на двух допущениях относительно сценариев дальнейшего функционирования европейского геополитического порядка.

Первое связано с судьбой пространства на восточных рубежах Евросоюза. Волны расширения НАТО и ЕС после 1991 г., проходившие при неубедительных возражениях Москвы, породили уверенность, что ещё более глубокая периферия на востоке (постсоветское пространство) может быть освоена аналогичным образом за счёт формирования прозападной элиты и постепенного охвата новых территориально-государственных массивов обязательствами и правилами, жёстко привязывающими их к европейским институтам и структурам. Всё более решительное неприятие Россией такой экспансии рассматривалось как преодолимое препятствие, по крайней мере, в среднесрочной перспективе. Cчиталось, что Москве придётся проглотить очередную порцию свершившихся фактов ради выгод экономического сотрудничества с Западом. После 2014 г. ставку сделали на санкционное принуждение в расчёте, что российские власти не справятся с давлением и со временем перейдут на траекторию саморазрушения. В таком случае Россия или её отдельные части, над которыми не удастся сохранить контроль из центра, также превратились бы в зону освоения. В 2022 г., когда у Запада появилась возможность вести против России «войну по доверенности», сценарий радикализировался.

По сути, политический мейнстрим европейских стран сохраняет веру, что совокупность факторов уязвимости нынешней России выведет её из игры на субконтинентальном и глобальном уровнях раньше, чем собственные уязвимости критически ослабят Европейский союз.

Второе допущение – уверенность в неограниченно пролонгируемом патронате Соединённых Штатов, позволяющем заполнять геополитический вакуум на востоке Европы без пропорционального увеличения рисков для безопасности стран ЕС. Риторика о сообществе безопасности, внутри которого доминирует солидарность на основе общих либеральных ценностей, а использование силы или угрозы силой для преодоления разногласий между союзниками практически исключено, восходит к Карлу Дойчу[1]. Она служила прикрытием ситуации, при которой военная мощь Вашингтона обеспечивала не только его политическую гегемонию, но и поддержку евроинтеграционного проекта путём создания внешнего контура безопасности. Огромный перевес США в рамках НАТО нивелировал любые устремления других членов альянса вести самостоятельную геополитическую игру, способствуя их более сбалансированному взаимодействию и на евроинтеграционном треке. Однако как торгово-экономический блок ЕС выступал конкурентом Соединённых Штатов. В некоторых областях политического регулирования Евросоюз претендовал на лидерство (прежде всего, в климатической политике) и стремился определять глобальную повестку. Когда же идеологический монолит Запада дал трещину, обнаружилось, что еврократия и политический мейнстрим большинства стран континента остаются цитаделью идеологии, которую Белый дом при Трампе рассматривает в качестве принципиально нежелательной.

Кто и что меняет европейский порядок

Неадекватность этих допущений означает, что европейский геополитический порядок не имеет более необходимых опор, обеспечивающих устойчивость. Но кто и что может обеспечить его преобразование?

Трансформации европейского порядка в большинстве случаев происходили в результате войн, кардинально менявших соотношение сил между их непосредственными участниками и другими международными акторами. Эти изменения и вытекающие из них новые правила игры фиксировались в мирных соглашениях и иных международно-правовых актах, обсуждавшихся в формате многосторонних переговоров. Но трансформации европейского порядка могли происходить и без созыва того, что Луи де Бональд называл «Генеральными штатами Европы»[2]. Последняя из них, вызванная обрушением Советского Союза, не зафиксирована актом международного конгресса. Уже на основе fait accompli сформировался массив разнородных двусторонних и многосторонних договорённостей, которые фиксировали неблагоприятные для России итоги краха СССР и открывали перспективы дальнейшей деградации её геополитического статуса.

Гипотетически основанием для перехода к сверхновому европейскому порядку может стать завершение специальной военной операции. Однако пока нет достаточных военно-политических условий для окончательного разрешения украинского кризиса в результате безоговорочной победы одной из сторон.

Скорее, речь идёт о его переводе в другую фазу через длительную приостановку боевых действий и признание территориальных изменений de facto, но не de jure (по крайней мере, всеми вовлечёнными в конфликт сторонами). Формат международного конгресса или конференции для достижения такого результата не оптимален, Россия в нём не заинтересована.

Сценарий установления нового, договорного европейского порядка, подводящего итог крупному военному столкновению, остаётся маловероятным. А вот вариант качественной трансформации, обусловленной значительным изменением соотношения сил между ключевыми акторами, влияющими на положение дел в Европе, заслуживает обсуждения. Каков состав этих акторов? К ним, разумеется, относятся страны ЕС и европейского фланга НАТО, а также несколько небольших государств, не входящих в эти объединения. После Brexit’а относительно большей свободой геополитического манёвра обладает Великобритания, но фактически это всегда выбор той или иной дистанции между Брюсселем и Вашингтоном. США, сколь бы там ни был силён евроскептицизм, продолжат оказывать мощное воздействие на трансформацию европейского порядка во всех его измерениях. Китай в ближайшие десятилетия будет существенно влиять на состояние европейской экономики; он также выступит одним из полюсов глобального технологического соперничества. Турция, формально продолжающая претендовать на полноценное членство в Европейском союзе, очевидно, останется внешним игроком. Во-первых, она имеет собственную повестку в отношении европейского континента в целом и в особенности его территорий, ранее входивших в состав Османской империи. Во-вторых, усилит свою роль проводника между европейским и ближневосточным геополитическими порядками.

В рамках постбиполярного европейского порядка происходил процесс геополитической маргинализации России. Его сдерживали, прежде всего, география, ресурсный и военный потенциал, культурное наследие, которое, несмотря на системные усилия специалистов по «культуре отмены», так и не удаётся изъять из сокровищницы европейской цивилизационной традиции. К 2014 г. Россия фактически перестала выступать в качестве инсайдера европейского порядка, но именно в тот момент стала усиливать влияние на положение дел в Европе в качестве внешнего (евразийского) актора. Это не просто вынужденная флуктуация, вызванная геополитическим противостоянием на постсоветском пространстве.

Сегодня такой статус представляется оптимальным: Россия не находится и не должна находиться «внутри» европейского порядка, но будет оказывать на него влияние извне, необходимое для укрепления безопасности и защиты её интересов.

Очень важные параметры изменения европейского порядка связаны и с будущим Украины. Это неизбежно в случае продления вооружённого противостояния на несколько ближайших лет с риском слома европейского порядка в результате перерастания конфликта в полномасштабную войну на субконтиненте и катастрофы европейской цивилизации. В случае длительной приостановки военных действий Украина останется проблемной зоной, интеграция которой в качестве инсайдера европейского порядка имела бы дестабилизирующий эффект (в том числе и в силу претензий Киева на особый статус), но рискованным было бы и длительное сохранение Украины в качестве лимитрофа между ЕС и Россией.

Ниже мы подробнее остановимся на невоенных сценариях преобразования европейского порядка и их значении для России.

Неосредневековая империя на европейском субконтиненте

У многих обозревателей, аналитиков и политических деятелей европейских стран есть понимание, что Европейский союз стоит на пороге глубокого кризиса, выходом из которого должна стать трансформация модели наднациональной интеграции. Заявления о кризисе Европы звучат пафосно, иногда их делают и нынешние европейские лидеры, несущие свою долю ответственности за него. Есть, однако, обстоятельство, значительно понижающее градус драматизма: разговоры о кризисе ЕС идут не одно десятилетие.

Череду катаклизмов, с которыми сталкивается Евросоюз, часто пытаются рутинизировать, мол, кризисная динамика внутренне присуща процессам межгосударственной интеграции[3] (об этом говорил ещё Жан Монне[4]), а в наше время повышенная концентрация кризисных событий и процессов – «новая нормальность»[5]. Ульрих Бек, заявлявший, что институциональная модель Евросоюза демонстрирует полный набор характеристик «успешно проваливающейся организации»[6], лишь подчёркивал парадоксальную выживаемость наднационального объединения – оно сохраняется и даже процветает как бюрократическая структура, несмотря постоянные неудачи в достижении стратегических целей.

Если не принимать во внимание философски изощрённые проекты космополитической Европы или рассуждения о вновь народившейся европейской публичной сфере, фактически дебаты о евростроительстве ведутся вокруг представлений о нации-государстве. При множестве вариаций, выбор в конечном счёте между объединением национальных государств, дозированно делегирующих часть суверенитета на наднациональный уровень («Европа отечеств»), и переносом на общеевропейский уровень той же модели нации-государства. Попытка вести дело к созданию европейской федерации не имеет легитимного мандата для слишком явного размывания суверенитета отдельных государств, входящих в Евросоюз. Но на деле после провала в 2005 г. референдумов о Европейской конституции во Франции и Нидерландах и вступления в силу Лиссабонского договора в 2009 г. национальное регулирование интенсивно вытесняется нормативным регулированием ЕС и унификацией, продвигаемой на основе решений наднациональных институтов. Одновременно усугубляется деградация национальных политических элит, которые всё больше становятся кадровым резервом для экспансии еврократии. И дело не только в том, что литовские, словенские или испанские политические функционеры чаще всего ориентируются на брюссельский этап своей карьеры. У национальных элит вырабатывается устойчивая привычка многие решения, чувствительные для их избирателей, продвигать через согласования в структурах ЕС, размывая собственную политическую ответственность.

Формируется своеобразная идентичность, в которой риторика об общеевропейских ценностях и ответственности маскирует ослабление повседневной связи политиков с интересами и чаяниями избирателей.

В плане человеческого капитала дела на общеевропейском уровне обстоят не блестяще. В Брюссель обычно делегируются не столько лучшие и эффективные, сколько те, кто более успешно прошёл местную школу политического выживания. Высший уровень еврократии – результат поиска баланса множества разнородных интересов, но не лидера, высшими достоинствами которого являются профессионализм и стратегическое мышление. Как иронично замечал Иосиф Бродский, «более великодушное объяснение феномена объединённой Европы состоит в том, что по ходу дела представления о гласе народа или правлении большинства выродились в представление об общем знаменателе и смешались в сознании некоторых с чертой, предваряющей “итого”»[7].

Большинство решений, принимаемых на уровне Евросоюза, – не выражение единой политической воли, а компромиссы на основе утомительных многосторонних согласований. Они формируют массив противоречивых установлений, часто содержащих исключения из ранее согласованных правил. Внутренняя гетерогенность ставит вопрос и о долгосрочной эффективности нынешней модели интеграции, и о её субъектности. То, что извне представляется кому-то железной поступью «нормативной империи», на поверку может оказаться лишь прикрытием отсутствия подлинной субъектности геополитического актора. Европейский союз, погнавшись после распада Варшавского договора и СССР за территориальным расширением, давно преодолел развилку, на которой ещё было возможно приближение к модели государства в его «вестфальском» понимании. Как писал двадцать лет назад Ян Зелёнка, Евросоюз эволюционирует в направлении «неосредневековой» империи с «мягкими границами в постоянном движении, каскадными социально-экономическими диспропорциями, множественными культурными идентичностями и полицентричным правительством»[8].

Долголетие европейского интеграционного проекта объясняется тем, что преимущества интеграции пока перевешивают её издержки. Ни одно другое объединение государств в человеческой истории не продвинулось так далеко в решении задач интеграционного строительства. Инерция распределения ролей, благ и влияния между очень разными по социально-экономическим показателям странами выгодна всем. Державам-лидерам она позволяет ожидать дальнейшего использования преимуществ доминирования на столь обширном рынке, а отстающим – получения субсидий и приобщения к другим механизмам поддержки по линии ЕС, пусть и за счёт дополнительных политических уступок Брюсселю и европейским грандам. Немаловажно, что Brexit – единственный пока пример разрыва с Брюсселем, быстро утратил вдохновляющую силу. Скорее, он отпугивает критиков еврократии в странах, чьи возможности справиться с последствиями выхода из Евросоюза заведомо меньше британских. Разумеется, положение всего ЕС с точки зрения международной конкурентоспособности нельзя назвать выдающимся. Его отставание от главных соперников – Китая и США – в инвестициях, инновационности экономики и производительности труда усугубляется[9], дополнением выступает старение населения и, очевидно, необратимый выход из «зоны комфорта», который обеспечивали поставки недорогих энергоносителей из России и «мирный дивиденд». Но, несмотря на нарастающие проблемы, выход какой-либо страны из Европейского союза, вероятнее всего, отбросит её назад, лишив преимуществ принадлежности к крупнейшему экономическому блоку. Наконец, нельзя не учитывать эффект многолетних и систематических усилий формирования позитивного имиджа Европы и европейскости (Europeanness) – вопреки тому, что именно в этой части света были развязаны самые кровопролитные войны, совершены чудовищные преступления против человечности, а созданные там механизмы угнетения и эксплуатации были некогда задействованы на большей части земной поверхности.

Когорта критиков институтов и практик Евросоюза, представителей которой не очень точно называют «популистами» или внесистемными силами, по большей части остаётся проевропейской. Нация-государство в их представлении является конституирующей ценностью, но, настаивая на её приоритете под лозунгом «Европа отечеств», они всё равно декларируют приверженность конструкту европейскости. Любопытно, что многие национал-суверенисты, рассуждающие об альтернативной Европе как конфедерации национальных государств, вдохновляются имперской идеей в версии Священной Римской империи германской нации[10]. Фактически это именно неосредневековая империя, очищенная от централизаторских поползновений, где внутреннее разнообразие – норма, и никто не претендует на подавление партикулярных (национальных) интересов и выстраивание жёсткой иерархии. Однако национал-суверенисты не готовы жертвовать геополитической субъектностью государств, заявляют о неприятии усиления федералистских тенденций. В основе последних, по их оценкам, различные версии экономического детерминизма и его проекции в политическую сферу, позволяющие игнорировать традиции и интересы отдельных стран.

Означает ли это, что вероятные электоральные успехи национал-суверенистов в ведущих европейских странах в ближайшие пять-десять лет приведут к трансформациям, достаточным для смены европейского геополитического порядка?

В России пока сохраняются завышенные ожидания в отношении национал-суверенистов, хотя нет оснований полагать, что в случае их нового электорального успеха в той или иной европейской стране непременно возобладает политическая модель Виктора Орбана, а не Джорджи Мелони. Примирительный или хотя бы нейтральный настрой в отношении России характерен далеко не для всех национал-суверенистов, а фактор идеологической близости не гарантирует политического сближения – в лучшем случае он создаёт благоприятный фон для начала диалога. Ситуация практически одновременного прорыва к власти национал-суверенистов в нескольких крупных странах ЕС и достижения между ними договорённостей о глубокой ревизии модели европейской интеграции или хотя бы переходе к неконфронтационному взаимодействию с Россией маловероятна. Оказываясь у власти (скорее всего, в составе какой-либо коалиции), национал-суверенисты будут вынуждены подчинять свои идеи в отношении евроинтеграции и взаимодействия с Россией (даже вполне здравые и прагматичные) логике политических компромиссов, которые придётся искать и внутри страны, и на международных площадках.

Роль национал-суверенистских сил может оказаться более значимой в ином, политико-процессуальном аспекте. Стремясь выйти на ключевые позиции в национальном политическом ландшафте и сталкиваясь со всё более отчаянными усилиями оппонентов их маргинализировать, национал-суверенисты поднимают наиболее острые, часто едва ли не табуированные политические темы. Среди прочих, это вопросы неудовлетворительного распределения полномочий и ресурсов между Евросоюзом и конкретным национальным государством. В результате станет углубляться эрозия проевропейского консенсуса в конкретной стране, побуждающая местные элиты (даже стремящиеся к политической изоляции национал-суверенистов) частично перенимать евроскептические установки и на уровне Евросоюза поддерживать главным образом те инициативы и решения, которые могут быть одобрены избирателями[11].

Если такого рода изменения закрепятся в нескольких странах, перспективы усиления дезинтеграционных процессов в масштабе всего ЕС станут более осязаемыми, а европейское наднациональное объединение надолго застрянет в состоянии, близком к полураспаду.

Как показал ещё Стефано Бартолини, наибольшая опасность дестабилизации сопряжена с открытыми конфликтами, которые связаны с распределением ресурсов и влияния в политической системе, имеющей наднациональный и национальные уровни организации власти. Наднациональный центр власти добился существенных полномочий в принятии решений, способных значительно воздействовать на уровне государств-членов ЕС. Но он не опирается на общеевропейские «расширенные лояльности, идентичности и социальную солидарность», носителями которых выступали бы именно европейские, а не национальные партии, группы интересов и социальные движения. Это делает перспективы дальнейшей евроинтеграции неопределёнными[12]. Бартолини считал, что консолидация европейской политической системы может быть сорвана в фазах массовой политической мобилизации и демократизации.

Триггеры политической мобилизации меняются, и с этими изменениями традиционный лево-правый политический мейнстрим справляется не очень успешно. Мобилизация всё реже происходит вокруг распределения частей социального пирога, всё чаще – вокруг проблем идентичности. Наднациональный центр власти здесь не имеет достаточно эффективных инструментов воздействия, а на национальном уровне доминантой становятся интересы и предпочтения местного электората. Соответственно, внутриполитические соображения ограничивают свободу манёвра национальных правительств в рамках многосторонних переговоров и согласований в Брюсселе[13], побуждая добиваться исключений из «единой политики» ЕС по тем или иным чувствительным направлениям. Памятуя об эпитете, применявшемся для описания более раннего периода экономической стагнации и замедления интеграционных процессов в Европе, данную тенденцию можно охарактеризовать как «евросклероз 2.0».

Евросклеротические тенденции следует оценивать реалистично. ЕС остаётся ареной множественных противоречий и борьбы разнородных сил, руководствующихся различными интересами, ценностями и логиками[14]. Постепенно копится потенциал фрагментации, хотя динамика неравновесна и многовариантна. Здесь вполне возможны и продвижения по траектории укрепления интеграции, частичного упорядочивания на организационном уровне. Но сочетание разнородных факторов (включая и внешние по отношению к ЕС) в каждом случае обеспечивает различные результаты, и воздействие со стороны на внутриевропейские процессы может в определённый момент оказаться достаточно эффективным, особенно если удастся достичь эффекта резонанса с другими воздействиями, умело выявляя точки уязвимости и в нужный момент оказывая на них достаточное давление.

Европейские геополитические амбиции и реалии «на земле»

Способен ли Европейский союз вопреки этим тенденциям не только стать хозяином собственной судьбы как интеграционного объединения, но и выступить демиургом сверхнового европейского геополитического порядка? В ЕС давно заявляет о себе школа мысли, дающая на каждый вызов стандартизированный ответ – «Больше Европы!». Он звучит и сегодня в связи кризисом евроатлантической солидарности, спровоцированном изменениями американской позиции в отношении украинского конфликта и антинатовскими инвективами Трампа. В еврооптимистической версии «постамериканской» картины мира Евросоюзу предстоит взять на себя роль лидера обновлённого международного порядка, основанного на правилах[15].

Предполагается, что он не только определит геополитику европейского континента, но и сформирует глобальную коалицию единомышленников, заинтересованных в открытой, предсказуемой и отвергающей протекционизм мировой экономике. Препятствия на этом пути могут быть преодолены углублением европейской интеграции, в ходе которой ЕС добьётся качественного скачка в плане стратегической автономии, обеспечит централизацию фискального потенциала и усилит роль евро как мировой резервной валюты. И хотя, очевидно, для этих преобразований нет сильных стимулов внутри самих стран-участниц, к ним должны подтолкнуть внешние угрозы. К «российскому экспансионизму» добавляется деструктивное поведение второй администрации Трампа.

Один из серьёзных изъянов такой логики состоит в том, что именно экстерналии видятся решающим фактором продвижения европейской интеграции. Нынешний кризис Североатлантического альянса и война на востоке Европы также интерпретируются как вызов, способный заставить правительства и народы предпринять сверхординарные усилия, к которым ранее они не были готовы ни организационно, ни психологически. Помимо решения геополитических задач эти усилия призваны остановить, а то и обратить вспять процессы, ведущие к «евросклерозу 2.0». Но фискальная централизация в рамках Евросоюза означает, что европейские правительства решатся доверить наднациональному центру власти кошельки своих граждан. Переход от лозунга стратегической автономии к созданию обязывающего военного союза означал бы, что правительства европейских стран делегируют такому союзу вопросы жизни и смерти своих граждан.

Если бы такие радикальные задачи в самом деле удалось решить, именно Евросоюз стал бы демиургом сверхнового европейского геополитического порядка.

Станет ли? Хорватский президент Зоран Миланович, известный откровенными и образными высказываниями, назвал европейских лидеров «стаей домашних кошек», которые разбегутся, как только дело дойдёт до практического преобразования ЕС в единый оборонный союз. Что касается качества лидерства, поведенческих реакций и уровня солидарности европейских политиков, насколько можно судить, большинство граждан стран ЕС могли бы согласиться с оценкой Милановича. Но есть и другие, очень серьёзные ограничения для подлинной стратегической автономии Европы вне обеспечиваемого американской военной мощью кокона безопасности.

Для жителей европейских стран исторически характерны глубокие расхождения в восприятии угроз («стратегическая какофония»[16]), которые не удалось полностью стереть даже после четырёх лет безудержной демонизации России. Точнее, восприятие России как основного врага остаётся доминирующим в большинстве государств. Но в условиях относительной рутинизации военного противостояния России и Украины и столкновения с новыми вызовами, прежде всего, с такими последствиями агрессии США и Израиля против Ирана, как энергетический шок и скатывание экономик к порогу стагфляции, происходит постепенное возвращение к местным историко-культурным паттернам ранжирования угроз.

В Евросоюзе нет единства относительно интерпретации стратегической автономии. Общее понимание стратегической автономии – способность вырабатывать политический курс, свободный от внешнего влияния[17], опорой чему должна служить сила, обеспеченная необходимыми ресурсами для противостояния возможному вмешательству. Но конкретное наполнение понятия сохраняет простор для трактовок. Это может быть и способность самостоятельно сдерживать/отражать нападение, и наличие сил и воли для проведения ограниченных операций без поддержки Соединённых Штатов, и промышленная/технологическая независимость[18]. В каждом случае требуются разные приоритеты и инвестиции, а недифференцированный подход ведёт к крупным просчётам.

Наконец, если рассматривать европейские страны НАТО в отрыве от США, сразу обнаруживаются множественные, в ряде случаев критически важные пробелы в военном потенциале, для восполнения которых требуются длительное время и гигантские средства. Но достаточно ли одного глумления в отношении НАТО со стороны Дональда Трампа, чтобы страны Евросоюза начали массированные инвестиции в реализацию «постамериканской» версии стратегической автономии?

В каком-то смысле европейцы оказываются в положении буриданова осла, неспособного сделать выбор, – пытаться в ближайшие годы минимизировать ущерб, надеясь «пересидеть» Трампа, или, не мешкая, начать движение к трансформации ЕС в военный альянс, способный действовать независимо от Вашингтона или даже вопреки ему.

Для формального вывода США из Североатлантического блока, даже если такая цель будет поставлена, у Трампа не хватит ни времени, ни полномочий. Агрессия против Ирана повысила шансы, что республиканцы потерпят крупное поражение на промежуточных выборах в Конгресс в ноябре 2026 г., а карьера президента завершится серией эпических провалов. С другой стороны, даже при таких обстоятельствах Трамп может ещё сильнее подорвать дееспособность НАТО и нанести европейским политическим элитам очень серьёзный ущерб. Возможно, в 2029 г. евроатлантическое единство придётся восстанавливать в условиях, когда сохранится лишь внешний каркас договорных обязательств и военной инфраструктуры при глубоком взаимном отчуждении между союзниками.

Если, однако, Соединённые Штаты создадут на европейском континенте вакуум военно-политического лидерства, а всерьёз попытаться сделать из ЕС как наднационального объединения субститут НАТО никто не решится, быстро выявится, что роль драйвера укрепления военной мощи возьмёт на себя франко-германский тандем[19], где будет нарастать перевес Германии, даже несмотря на наличие у Франции ядерного арсенала. Мощный немецкий военно-индустриальный потенциал исторически вызывает опасения у других европейских стран[20], но до последнего времени обеспокоенность тщательно затушёвывалась. И сколько бы политики в Берлине ни уверяли всех и самих себя в приверженности общеевропейским ценностям и основанному на правилах либеральному порядку, подлинный смысл объявленной Олафом Шольцем в 2022 г. Zeitenwende будет заключаться в возвращении Германии на арену европейской геополитики. Это, в свою очередь, может спровоцировать в ЕС внутреннюю перегруппировку, включая выделение ряда стран, стремящихся уравновесить Берлин. В поисках нового баланса разные игроки или группы внутри ЕС начнут стремиться укрепить свои позиции в том числе за счёт развития особых отношений с внешними акторами, способными оказывать влияние на изменение геополитического порядка в Европе.

Форсированная милитаризация в Европе представляет для России серьёзную угрозу, реагировать на которую надо уже сейчас. Однако последствия милитаризации и неравномерность распределения бремени военных расходов без чёткого понимания перспектив НАТО и Европейского союза могут привести к геополитической фрагментации, когда роль акторов европейской геополитики вместо наднационального объединения вернут себе Германия, Франция, Великобритания, Польша[21], а также некоторые другие страны или их неформальные группы (например, балто-скандинавская). Такой эффект соответствует и устремлениям многих национал-суверенистов, ратующих за сильную политику безопасности своих государств. В то же время немалая часть левых сил (например, правительство Педро Санчеса в Испании) будут отстаивать концепцию сильной европейской армии, а другая часть политического мейнстрима и ряд правительств (например, правоцентристское правительство Португалии) продолжит ориентироваться на механизмы НАТО и американское лидерство.

Влияния извне

Несмотря на ажиотаж вокруг лозунга стратегической автономии, Европа – не только игрок, но и площадка геополитической игры. Самые мощные внешние участники – США и Россия – по разным причинам склонны сейчас к большему дистанцированию от европейских инсайдеров, но остаются в игре. Даже полуотворачиваясь от Европы, они оказывают на неё критически важное влияние. Но способны ли внешние акторы достичь взаимопонимания и, по сути, продиктовать основные параметры трансформации европейского порядка? Пока сохраняется вариант достижения Вашингтоном и Москвой договорённостей, которые проложат путь к прекращению боевых действий между российской армией и вооружёнными силами киевского режима. Они означали бы фиксацию нового соотношения сил на востоке Европы, но не смену геополитического порядка. При таком сценарии российский суверенитет над Крымом, Донбассом, Херсонской и Запорожской областями не получит юридического признания Киева и европейских стран, да и американцы, скорее всего, ограничатся признанием фактического контроля этих территорий Москвой.

Америка под руководством Трампа в принципе не заинтересована в установлении где-либо долгосрочного устойчивого порядка, как, впрочем, и в неконтролируемой дестабилизации. В наделавшей шуму Стратегии национальной безопасности 2025 г. говорится о необходимости восстановить стратегическую стабильность и снизить риски конфликта между Россией и европейскими государствами, но само решение данной задачи потребует дипломатического управления со стороны США[22].

Фактически речь идёт о стабильности конфронтационного взаимодействия России и европейских стран, которое Вашингтон контролирует и при необходимости вмешивается в качестве верховного арбитра. Очевидно, это не та стабильность, которая характерна для утвердившегося геополитического порядка.

Разумеется, события, разворачивающиеся на протяжении нескольких месяцев после обнародования «Доктрины Донро», подтверждают, что Дональд Трамп всегда будет поступать так, как считает нужным в соответствующий момент, даже если решения станут противоречить подписанным им доктринальным документам. СНБ-2025 не слишком комплиментарна по отношению к НАТО, но там нет указания на возможность критического ослабления участия Соединённых Штатов в структурах Североатлантического альянса. На фоне крайнего раздражения Трампа позицией европейских союзников во время второй войны США и Израиля с Ираном европейцы (включая и Великобританию) пытаются просчитывать рациональные варианты действий в условиях кризиса альянса. Но калькуляция вариантов – это одно, решительные действия – другое. Скорее большинство европейских правительств застынут в нерешительности, ожидая пока заокеанский твитовержец допустит фатальный просчёт или будет полностью поглощён борьбой с внутренними противниками. В любом случае в субъективном восприятии последних (а также многих европейских политиков и обывателей) Америка под руководством Трампа видится «сверхдержавой-изгоем»[23] и источником опасности, сопоставимым с «экспансионистской» Россией.

После возвращения Трампа в Белый дом всё меньше любителей изыскивать в каждом его решении дальновидный расчёт. Но антинатовские филиппики повторяются слишком часто, чтобы их можно было списать только на психоэмоциональное состояние 47-го президента. Если он, даже давая волю раздражению, фактически подрывает остающиеся опоры «порядка, основанного на правилах» (включая, разумеется, и его европейскую подсистему), в этом, вероятно, проявляется устойчивая, быть может, самим Трампом не осознанная до конца установка на хаотизацию, убирающую последние ограничения для реализации принципа “America first”. Нельзя исключать и нового захода на аннексию Гренландии, которую будет легче представить как необходимый шаг, вызванный ненадёжностью и двуличием союзников по НАТО.

Политико-идеологическое отчуждение между Трампом и большинством европейских лидеров, которых он вправе рассматривать как симпатизантов и вероятных союзников Демократической партии США, может перерасти и в более структурированное противостояние. Мюнхенская речь вице-президента Вэнса и Стратегия национальной безопасности США содержат необходимые аргументы. Цивилизационный упадок Европы в СНБ-2025 напрямую увязывается с деятельностью Европейского союза и других транснациональных органов, подрывающих политическую свободу и суверенитет, проводящих миграционную политику, которая трансформирует континент и вызывает конфликты, насаждающих идеологическую цензуру и подавляющих политическую оппозицию[24]. Под лозунгом возвращения Европе «цивилизационной уверенности» администрация Трампа может усилить давление, направленное на подрыв позиций наднациональных институтов ЕС и европейского политического мейнстрима и на поддержку своих политико-идеологических союзников. Правда, этому может помешать имперское перенапряжение, а также то, что Трамп оттолкнул от себя даже многих из тех, кто недавно рассматривался в качестве приоритетных партнёров MAGA. До сих пор открытая поддержка трампистами симпатичных им политических сил в Европе не имела эффекта.

Показательно, что нарастающий разлад в отношениях союзников по НАТО западные комментаторы подчас начинают описывать через отсылки к знаменитому Мелосскому диалогу Фукидида. Проецируя на Европу участь несчастных мелосцев и печалуясь о переходе от благожелательного лидерства в пределах симмахии свободных полисов к грубому имперскому диктату, комментаторы указывают на неумолимую логику политического реализма, согласно которой империя не может позволить державам, входящим в сферу её влияния, занимать нейтральную позицию, без подрыва собственного авторитета[25]. Другое дело, что мелосцы (европейцы) десятилетиями потакали всё более усиливающемуся крену могущественных Афин (американцев) в сторону грубого принуждения. Подобные рассуждения можно было бы считать признаком осознания качественно новой ситуации, если бы не одно показательное исключение: как только речь заходит об Украине и России, горький реализм Фукидида моментально сменяется геродотовским нарративом о Фермопилах.

До тех пор, пока мы наблюдаем подобные изменения нарративных регистров, нет оснований рассчитывать на готовность европейских политиков всерьёз решать задачи построения нового регионального геополитического порядка.

Настрой на безусловное противостояние России становится якорем, удерживающим их в системе координат морального превосходства и миссии защиты либеральной цивилизации от нашествия варваров с востока.

Украина, превратившись в ландскнехта Европейского союза, останется фактором дальнейшей геополитической дезорганизации в случае прекращения (длительной приостановки) военного противостояния с Россией. Если вопрос о членстве Киева в НАТО практически снят с повестки дня, то ориентация на ускоренный приём в ЕС, на котором настаивает режим Зеленского, способна усилить внутренние противоречия. Опасений за состояние общеевропейских рынков труда или сельскохозяйственной продукции уже достаточно, чтобы откладывать новое расширение ЕС на восток до греческих календ. Однако главный вызов – включение в свои ряды не рядового члена, а очень крупной по европейским меркам страны с разрушенной экономикой, огромной военной машиной, поддерживать которую можно только за счёт массированного европейского финансирования, страны, жаждущей реванша в противостоянии с Россией и готовой ради этого весьма «творчески» интерпретировать единую внешнюю и оборонную политику единой Европы. Если Киеву будет предоставлено право голоса в ЕС (пусть даже по отдельным политическим направлениям), он никогда не удовлетворится ролью заднескамеечника. Оседлав фермопильский нарратив, украинские лидеры станут стремиться к закреплению своей эксклюзивной роли в Европе и настаивать на постоянном притоке ресурсов для «сдерживания» Москвы.

Наиболее реалистичный сценарий состоит в том, что под аккомпанемент обещаний о европейском будущем Украина надолго застрянет в положении лимитрофа, где контроль разделят США и европейские державы, продолжающие выращивать из этого государственного образования «стального дикобраза». «Коалиция желающих», самим своим появлением усилившая тенденцию стратегической какофонии Европы, скорее всего останется антироссийским ad hoc партнёрством, которое не станет полноценной заменой НАТО или основой структурированного военного объединения в рамках Евросоюза. Однако размытость обязательств и отсутствие чётких алгоритмов поведения участников коалиции в кризисных ситуациях киевский режим будет использовать, чтобы подтолкнуть партнёров к дальнейшему и всё более рискованному тестированию «красных линий» Москвы. Украина также останется эпицентром попыток дестабилизировать политический режим и конституционный строй Российской Федерации.

Заключение

Сверхновый европейский порядок необходим хотя бы как механизм предотвращения тотальной войны, но пока невозможен. Ведущие страны ЕС и Великобритания останутся большую часть второй половины двадцатых годов в состоянии неуверенности – относительно собственных сил, надёжности и намерений основного союзника, готовности главного противника мириться с размыванием его «красных линий». Это будет блокировать установление на европейском пространстве новой устойчивой геополитической конфигурации. Постбиполярный геополитический порядок утратил функциональность ещё в 2014 г., но большинство европейцев продолжают цепляться за него, будучи неспособны даже артикулировать потребность в другом порядке, в числе внешних гарантов и бенефициаров которого окажется и Россия. Пока полёт официальной европейской мысли не идёт выше уровня мечтаний Урсулы фон дер Ляйен о необходимости «завершить формирование европейского континента таким образом, чтобы он не находился под влиянием России, Турции или Китая»[26]. Проблема, однако, не сводится к ограниченности стратегического видения представителей европейских элит. Она имеет структурные и институциональные корни, заключается в распределении власти внутри ЕС и политической легитимности такого распределения. Призывы к дальнейшему расширению и стратегической автономии ЕС ситуацию «евросклероза 2.0» усугубляют, происходит это на фоне тревожных процессов, которые трамписты и национал-суверенисты не без оснований характеризуют как угрозу утраты цивилизационной идентичности.

Одна из основных опасностей прогрессирующего евросклероза западного полуострова Евразии состоит в том, что стремление нанести России геополитическое поражение продолжает сплачивать большинство европейских политиков.

У Москвы остаётся не слишком большое пространство для действий: не дать нынешним европейским элитам соскользнуть на путь неконтролируемой военной эскалации. Для этого необходимо чёткое понимание, что в случае осуществления подобного сценария движение по лестнице эскалации будет быстрым и не остановится у порога применения тактического ядерного оружия[27].

Способствуя осознанию этой угрозы общественностью европейских стран и более вменяемой частью их политических сил, в нужный момент к устрашению потребуется добавить перспективу достижения согласованного геополитического порядка в Европе, обеспечивающего более высокий уровень безопасности и хотя бы частичное возвращение «мирного дивиденда». Такой момент нужно готовить. Процесс подготовки будет очень непростым и опасным, поскольку взаимодействие Москвы и европейских столиц определяется их взаимным стремлением использовать уязвимости оппонента и насколько возможно управлять ими для достижения своих целей.

Было бы упрощением рассматривать отношения России и европейских стран как экзистенциальную несовместимость. Намного уместнее говорить о цикличности в их взаимодействии. Сейчас мы вернулись к той фазе, когда выводы Николая Данилевского, сделанные по итогам Франко-прусской войны, снова оказываются полностью актуальными: «1) борьба с Европой во всяком случае неизбежна», и «2) всякое нарушение политического равновесия в Европе выгодно для России»[28].

Максимы Данилевского – не навсегда, но надолго. До тех пор, пока всеми сторонами не будет осознана настоятельная потребность в новом внутренне и внешне сбалансированном европейском порядке. Для России этот порядок необходим, чтобы обезопасить себя с Запада и реализовать проект желаемого будущего, с Европой уже не связанного.

Автор: Дмитрий Ефременко, доктор политических наук, руководитель департамента зарубежного регионоведения Факультета мировой экономики и мировой политики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»

Статья подготовлена в рамках проекта «Взаимодействие России и Европы как управление уязвимостью партнёра: взаимные риски и возможности отхода от конфронтационной повестки», реализуемого при поддержке Факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ.