В последние годы многие специалисты говорят о кризисе контроля над ядерными вооружениями. В качестве причин называют нежелание третьих стран (Китая, Великобритании, Франции) присоединиться к российско-американскому диалогу и выработке новых соглашений в данной области, появление факторов, влияющих на стратегическую стабильность (космические вооружения, стратегическое оружие в неядерном исполнении, высокоточное оружие и пр.), что делает практически невозможным продолжение ядерного разоружения в прежнем формате, а также некоторые другие.
Вопрос о теоретической, или «базовой», основе контроля над ядерными вооружениями, которой с середины 1980-х гг. является концепция стратегической стабильности, не подвергается сомнениям. Считается, что любые дальнейшие действия в данной сфере должны соответствовать критериям стратегической стабильности, это необходимое условие дальнейших шагов в области ядерного разоружения. Попробуем разобраться в этом вопросе несколько подробнее.
Истоки и развитие концепции стратегической стабильности
У концепции стратегической стабильности нет конкретного автора, и практически никто на авторство не претендует. Она вырабатывалась по мере развития теории ядерного сдерживания, истоки которой относятся ко второй половине 1940-х гг. – ещё до момента, когда в 1949 г. Советский Союз ликвидировал монополию Соединённых Штатов на обладание ядерным оружием.
Автор концепции ядерного сдерживания достаточно хорошо известен. Это американский исследователь проблем безопасности Бернард Броуди, который ещё в 1946 г. предположил, что «ядерная монополия» США надолго не сохранится и главной целью в грядущий ядерный век становится не поиск путей победы в войне, а её предотвращение[1]. В качестве инструмента предотвращения ядерной войны Броуди предлагал в первую очередь создавать и укреплять малоуязвимые силы ответного удара, что делало возможную агрессию против обладателя таких сил практически самоубийственной. В этом и заключался принцип ядерного сдерживания, который сохраняется до сих пор. Наибольшая заслуга автора, как представляется, заключается в выдвижении тезиса, что «самоубийственность» ядерного нападения должна быть реальной и очевидной для каждой из сторон конфликта, то есть не только для вероятного противника Соединённых Штатов (прежде всего СССР), но и для них самих, если они выступят в роли агрессора.
Параллельно с Броуди теорией ядерного сдерживания занимался целый ряд американских исследователей. Многие внесли большой вклад и повлияли на программы строительства стратегических ядерных сил. У американского научного сообщества были тесные связи с военно-политическим руководством, и свои работы оно часто проводило по заказам правительственных органов. Принятой практикой являлась и ротация отдельных представителей этого сообщества в органы власти и обратно в исследовательские институты. Наиболее ярким примером можно считать Генри Киссинджера, который начинал с изучения проблем безопасности (в частности, ограниченной ядерной войны[2]) в Гарвардском университете, а затем возглавил Госдепартамент.
Кроме вышеназванных серьёзный вклад в теорию сдерживания внесли Герман Кан (концепция эскалации и сценарный метод исследований проблем безопасности), будущий нобелевский лауреат Томас Шеллинг (теория игр применительно к целям и задачам участников ядерного противостояния), Альберт Уолстеттер (варианты ответных действий в случае ограниченного применения противником ядерного оружия) и другие. Что касается стратегической стабильности, то концепция вырабатывалась постепенно в ходе рассмотрения вопросов ядерного сдерживания. Её задачей было добиться положения, чтобы сам механизм сдерживания оставался эффективным (стабильным) при любом развитии военно-политической ситуации и любых изменениях количественной и качественной структуры противостоящих друг другу ядерных сил. В это противостояние были включены не только наступательные, но и стратегические оборонительные вооружения – системы противоракетной обороны (ПРО), поскольку последние, как считалось, могли оказать влияние на эффективность ответного удара.
К середине 1960-х гг. основные положения концепции стратегической стабильности в основном выработаны. Они были положительно восприняты руководством Соединённых Штатов. Так, с самого начала советско-американских переговоров ОСВ-1 (осень 1969 г.) представители США пытались детально, хотя и без видимых результатов, объяснить советской стороне суть и содержание подхода к проблеме безопасности.
Советский Союз официально принял принцип стратегической стабильности в качестве основы последующих советско-американских соглашений по контролю над стратегическими ядерными вооружениями только через полтора десятилетия после заключения Договора ОСВ-1. И на это существовали весьма веские причины.
Стратегическая стабильность и глубокие сокращения СНВ
После того как в марте 1983 г. американский президент Рональд Рейган выдвинул «стратегическую оборонную инициативу» (СОИ), в СССР встал вопрос об ответных мерах, чтобы нейтрализовать военное преимущество Соединённых Штатов в стратегической сфере в случае осуществления этой программы. Советское руководство отказывалось воспринимать СОИ как научно-исследовательскую (о чём заявлял Вашингтон) программу, не направленную на обход или нарушение действовавшего Договора по ПРО или создание стратегической обороны территории страны либо основы для такой обороны, прямо запрещённой Договором. Широкое распространение получил тезис, что в рамках СОИ американцы планируют создать так называемые ударные космические вооружения и обрести решающее военно-стратегическое превосходство над СССР.
Данные события происходили на фоне резко обострившихся советско-американских отношений в связи с кризисом «евроракет», уходом Москвы с переговоров по контролю над вооружениями, ростом международной напряжённости в целом. Ухудшение отношений с США однозначно вело к раскручиванию гонки вооружений и отсутствию перспектив договорённостей в сфере контроля над вооружениями, что было не в интересах Советского Союза. Поэтому наряду с жёстким публичным ответом на СОИ советское руководство искало пути и политические инструменты выхода из сложившейся ситуации без ущерба для престижа. Как выяснилось, такой инструмент существовал. Более того, он был разработан самими Соединёнными Штатами и, как показала дальнейшая практика, мог успешно использоваться против американской же программы СОИ.
Как представляется, не последнюю роль в принятии решения об официальном согласии на это Москвы сыграло советское научное сообщество, в том числе его «гуманитарная» часть, хорошо знакомая с американским видением данной проблемы и имевшая устойчивые связи с американскими коллегами, выступавшими против СОИ из-за её крайне негативного влияния на стратегическую стабильность. Сама концепция усилиями десятков, если не сотен в основном американских исследователей была детально проработана. Практически все её положения публиковались в многочисленных трудах российских и зарубежных специалистов, поэтому нет необходимости подробно на них останавливаться в настоящей статье.
Начиная со второй половины 1980-х гг. Москва и Вашингтон предприняли ряд шагов по решительному развороту от гонки ядерных вооружений к их глубоким сокращениям и даже ликвидации целых классов вооружений, в частности ракет средней и меньшей дальности. Все эти шаги, оформленные в виде договоров, осуществлялись на основе и с учётом требований концепции стратегической стабильности. Официально их согласовали в совместном заявлении, принятом руководством двух стран в июне 1990 года. В соответствии с ним стратегическая стабильность обеспечивалась путём поиска договорённостей, «повышающих выживаемость, устраняющих стимулы для нанесения первого ядерного удара и воплощающих соответствующую взаимосвязь между стратегическими наступательными и оборонительными средствами»[3]. Ссылки на необходимость укрепления стратегической стабильности присутствуют в таких советско-американских и в дальнейшем российско-американских договорах, как ДРСМД, СНВ-1, СНВ-2, Договор об СНП и СНВ-3. Правда, начиная с Договора о сокращении стратегических наступательных потенциалов (СНП) 2002 г. стороны начали употреблять термин «международная стабильность», что, на наш взгляд, не меняло общего понимания сущности и содержания привычного понятия.
В результате исполнения перечисленных договоров (кроме СНВ-2, который так и не вступил в силу) стороны сократили свои стратегические ядерные арсеналы примерно в восемь раз – до 1550 развёрнутых ядерных боезарядов в соответствии с Договором СНВ-3 2010 года. Что не менее важно, они понизили концентрацию боезарядов на ряде стратегических носителей, сделав их менее «привлекательными» для первого удара и тем самым укрепив стратегическую стабильность. Россия впервые на официальном уровне признала дестабилизирующий характер МБР с РГЧ, это сделал министр обороны Павел Грачёв в 1992 году[4]. А подписанный в январе 1993 г. российско-американский Договор СНВ-2 предполагал полный запрет на такие системы стратегического оружия. Данный договор по ряду причин так и не вступил в законную силу, но его положения можно считать «триумфом» концепции стратегической стабильности.
Вряд ли стоит утверждать, что все названные достижения России и США в деле ядерного разоружения – «заслуга» концепции. Но, избрав этот подход в качестве основы для стратегических отношений, стороны смогли значительно облегчить стоявшую перед ними задачу – осуществить сокращения СНВ без серьёзного ущерба для собственной безопасности.
Стратегическая стабильность: «новое видение» или деградация концепции
Невозможно утверждать, что концепция стратегической стабильности в её классическом виде полностью удовлетворяла как советское, так и российское военно-политическое руководство. Под «классическим» мы понимаем толкование стратегической стабильности как устойчивой способности к нанесению сокрушительного ответного удара даже в случае внезапного нападения вероятного противника, хотя такой сценарий и маловероятен. В расчёт принимаются только стратегические ядерные наступательные вооружения и система стратегической ПРО. Все остальные виды оружия, в том числе ядерного, остаются за скобками вычислений эффективности первого и ответного ударов, поскольку не оказывают заметного влияния на стратегический баланс сил.
Но Россию, как ранее и Советский Союз, всегда беспокоил вопрос о наличии у Соединённых Штатов союзников, обладающих стратегическими ядерными вооружениями. В рамках двусторонних договорных отношений учесть этот фактор не представлялось возможным. Тем не менее и СССР, и Россия не оставляли таких попыток на протяжении всего переговорного периода. Так, в ходе переговоров по ядерным и космическим вооружениям в 1980-х гг. Москва настаивала на учёте ядерных сил Великобритании и Франции при выработке как ДРСМД, так и Договора СНВ-1. Эти попытки, как и предыдущие (переговоры ОСВ-1), успехом не увенчались, но вопрос о данных вооружениях и их влиянии на стратегическую стабильность остаётся на повестке дня российской политики безопасности.
С течением времени обеспокоенность российской стороны состоянием стратегической стабильности росла. Так, в данное понятие стали включать и другие факторы, которые, как утверждается, оказывают всё большее влияние на стратегические отношения держав. Согласно мнению ряда ведущих российских экспертов в сфере безопасности[5], такими факторами являются космические вооружения, высокоточное оружие, включая средства быстрого глобального удара и гиперзвуковое оружие, ПРО, кибероружие, нестратегические ядерные вооружения и некоторые другие. Перечень изрядный, и можно сделать вывод, что стратегическая стабильность в её классическом понимании уже не устраивает многих в российском экспертном сообществе. Поэтому предлагается «новое видение», которое учитывало бы наряду с прочим факторы, оказывающие возрастающее влияние на её состояние.
Сразу отметим, что авторы не согласны с идеей «трансформации» концепции стратегической стабильности. Скорее можно говорить о том, что в случае включения в неё этих «новых факторов» действенность подхода резко снизится. Мы признаём их влияние на международную безопасность во всех её проявлениях. Но, по нашему мнению, большинство из них имеют отдалённое отношение к стратегической стабильности как таковой, то есть к гипотетическим результатам обмена стратегическими ядерными ударами, поддающимся конкретным расчётам, в том числе с использованием соответствующих компьютерных программ. И учитывать новые факторы следует не в рамках стратегической стабильности, а опираясь на концепцию «одинаковой безопасности» или «равной и неделимой безопасности», которая используется российским руководством.
Сама концепция стратегической стабильности имеет ряд специфических характеристик и ограничений в применении, которые не позволяют считать её универсальным средством обеспечения безопасности даже при абсолютно чётком соблюдении заложенных в неё положений. Так, она вырабатывалась и действует на основе теории ядерного сдерживания и предполагает соблюдение условий равенства возможностей сторон по причинению неприемлемого ущерба (и даже полного уничтожения) оппоненту в ответном ударе.
Если речь идёт о многостороннем ядерном противостоянии, концепция бессильна с точки зрения как оценки последствий ядерного нападения и ответных действий более чем двух участников такого конфликта, так и самой основы их стратегических отношений.
В качестве примера можно привести взаимоотношения Россия – США – Китай. Если концепция стратегической стабильности однозначно является основой стратегических отношений между Россией и Соединёнными Штатами, то отношения между Россией и Китаем вряд ли целесообразно строить на базе «гарантированного уничтожения» со всеми вытекающими политическими последствиями[6].
Стратегическая стабильность имеет и ещё более серьёзные встроенные ограничители. Прежде всего – требование о наличии у каждой из сторон потенциала сокрушительного ответного удара в случае неожиданного нападения. Иными словами, в неё заложено ограничение по глубоким сокращениям ядерных вооружений. Это не только не позволяет, но и не допускает продвижения к полной ликвидации этого оружия, тем самым якобы «увековечивая» на неопределённое время стратегические отношения между ядерными державами, основанные на ядерном сдерживании. Есть основания считать, что Россия и США уже приблизились к минимальному количеству стратегических вооружений, необходимых для надёжного сдерживания оппонента в рамках закончившего срок действия в феврале 2026 г. Договора СНВ-3, – 1550 развёрнутых ядерных боезарядов на стратегических носителях для каждой из сторон. Обоснование дальнейших сокращений в рамках концепции стратегической стабильности потребует всё больших усилий и доказательств. И даже если экспертное сообщество предоставит такие обоснования и их примут на официальном уровне, а Россия и США заключат договор по дальнейшим сокращениям СНВ, стороны всё равно упрутся в «окончательный» порог, ниже которого не смогут продвинуться, не нарушая стратегическую стабильность в отношениях между ними.
На наш взгляд, концепция стратегической стабильности почти исчерпала положительный потенциал. Она нуждается не в «ремонте» и «обновлении», а в том, чтобы быть включённой в качестве одного из элементов в совсем новую основу стратегических отношений, в том числе многосторонних. Однако экспертное сообщество пошло по пути «обновления» и «нового видения» всё той же концепции. Одним из признаков является, на наш взгляд, ввод в официальный оборот «производных» от этого термина, таких как «глобальная стабильность», «глобальная стратегическая стабильность», «международная стабильность», просто «стабильность» и даже «региональная стабильность», а также некоторых других, смысл которых в целом сводится к общему понятию «безопасность». В частности, многие из терминов были использованы в российско-китайском совместном заявлении «по глобальной стратегической стабильности», принятом в мае 2025 года[7]. Как правило, конкретное содержание такой терминологии не расшифровывается. Но из общего контекста различных заявлений, включая официальные, следует, что под этим подразумевается необходимость учитывать различного рода факторы, которые оказывают влияние на международную безопасность в целом, а не только на баланс и потенциал противостоящих друг другу стратегических сил сторон.
Ещё более наглядным примером являются проходившие в 2021–2022 гг. российско-американские консультации по стратегической стабильности. Символичным является тот факт, что в их рамках одна из трёх созданных рабочих групп должна была обсуждать вопросы безопасности в космосе[8]. Иными словами, не только Россия, но и Соединённые Штаты фактически признали (пусть и не в полной мере) наличие новых факторов, влияющих на стратегическую стабильность, необходимость их учёта в двусторонних отношениях и, как следствие, «новое видение» названной проблемы. Результатом таких попыток могут стать лишь чисто внешние изменения, включая терминологию («глобальная стратегическая стабильность» и пр.), не затрагивающие сущности и содержания проблемы международной безопасности, но сохраняющие конфронтационный подход к её решению исключительно на базе ядерного сдерживания.
Вместо заключения. Стратегическая стабильность от рассвета до заката
На протяжении более пятидесяти лет концепция стратегической стабильности являлась основой двусторонних договоров по контролю над ядерными вооружениями, которые обеспечивали сначала остановку гонки этих вооружений, а затем и значительные сокращения накопленных запасов. Концепция стратегической стабильности способствовала сдерживанию гонки и стратегических оборонительных вооружений, которая могла начаться в рамках программы СОИ и ответных действий СССР. Основные положения и устойчивость концепции стратегической стабильности оставались неизменными на протяжении многих лет. Критике подвергались некоторые действия Москвы и Вашингтона, которые могли, как считалось, подрывать или нарушать эту стабильность.
Проблемы начались, когда часть экспертного сообщества решила «улучшить» концепцию, приспособив её к изменившейся военно-стратегической ситуации, в частности к военному усилению Китая, развитию высокоточного оружия, угрозе начала гонки вооружений в космосе и другим факторам. Мы считаем такую попытку неудачной по многим причинам. Важнейшая из них – не все из названных факторов оказывают прямое влияние на эффективность первого или ответного удара, что является центральным моментом и ядром концепции стратегической стабильности. Если такое влияние не доказано, то вряд ли стоит утверждать, что тот или иной фактор сказывается именно на стратегической стабильности, а не на безопасности в целом. Стратегическая стабильность и безопасность не синонимы. Безопасность (глобальная, региональная, международная) – более широкое понятие, лишь частью которого может быть стратегическая стабильность, да и то с определёнными оговорками. Попытки расширенного толкования стабильности приводят, на наш взгляд, к размыванию этого понятия, лишают его изначально заложенной конкретики и в целом ведут к деградации данной концепции. В результате общая безопасность не укрепляется, а конкретный её аспект, связанный с российско-американским ядерным сдерживанием, теряет убедительность.
Авторы просят рассматривать данную статью как приглашение к дискуссии по одной из наиболее насущных проблем международной безопасности.
Авторы:
Ольга Александрия, кандидат политических наук, доцент, декан факультета мировой политики Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова
Александр Савельев, доктор политических наук, главный научный сотрудник Центра международной безопасности Национального исследовательского института мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН (ИМЭМО РАН)
[1] Brodie B. (Ed.) The Absolute Weapon: Atomic Power and World Order. N.Y.: Harcourt, Brace and Company, 1946. 214 p.
[2] См., например: Kissinger H.A. Nuclear Weapons and Foreign Policy. N.Y.: Harper & Brothers for the Council on Foreign Relations, 1957. 455 p.
[3] Совместное заявление относительно будущих переговоров по ядерным и космическим вооружениям и дальнейшему укреплению стратегической стабильности от 1 июня 1990 г. // Вестник Министерства иностранных дел СССР. 1990. No. 13. С. 59–60.
[4] Министр обороны РФ П. Грачёв в июне 1992 г. прямо заявил: «В кризисной ситуации из-за опасения потерять свой потенциал может появиться соблазн вывести из-под удара ракеты с РГЧ ИН, то есть запустить их. В этом, собственно, и кроется дестабилизирующий характер МБР с РГЧ ИН». См.: Безопасность России станет более надёжной при глубоком сокращении СНВ // Известия. 22.06.1992. С. 7.
[5] Результаты такого опроса приведены здесь: Савельев А.Г., Александрия О.М. Единство средств и расхождение целей // Россия в глобальной политике. 2022. Т. 20. No. 2. С. 166–182.
[6] Савельев А.Г. Уместно ли «на троих»? // Россия в глобальной политике. 2020. Т. 18. No. 4. С. 202–215.
[7] Там же.
[8] Консультации России и США по стратегической стабильности в Женеве: о чём пойдёт речь? // ТАСС. 30.09.2021. URL: https://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/12537125 (дата обращения: 03.08.2026).
