01.05.2021
Ядерная программа Ирана: что дальше?
№3 2021 Май/Июнь
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-162-172
Адлан Маргоев

Аналитик Института международных исследований МГИМО.

Кому и зачем в Иране нужна ядерная программа? Кто принимает решения и влияет на выработку политики в этой сфере? В контексте американо-иранских контактов о возврате к Совместному всеобъемлющему плану действий (СВПД) и консультаций по новому соглашению автор изучает участников иранского внешнеполитического процесса и их мотивацию развивать ядерную программу или вести переговоры по её ограничению.

 

Иранская власть на бумаге и в реальности

 

Внешняя политика Ирана – результат гибкого сочетания формального межведомственного взаимодействия и неформальных процедур. Последние часто опережали юридическую реальность и позже фиксировались документально: так, после смерти основателя Исламской республики Рухоллы Хомейни состоялся единственный после революции транзит власти, а затем появилась обновлённая конституция[1].

Конституционные органы власти и их полномочия неизменны до сих пор (рисунок 1). Формально система власти в Исламской Республике децентрализована: она повторяет принцип разделения властей, но за счёт специфических органов и политико-правовой доктрины (велайат-е факих), проработанной ещё до революции аятоллой Хомейни, прямо или косвенно закрепляет главное полномочие верховного лидера – влиять на кадровые назначения и тем самым поддерживать баланс между различными органами власти и представленными в них политическими силами.

Верховный лидер принимает решения по ключевым вопросам, командует армией, объявляет войну и мир, задаёт ориентиры во внутренней и внешней политике и продвигает их как самостоятельно, так и через представителей (а их примерно 2 тысячи) в федеральных и региональных органах власти. Он назначается на неопределённый срок и может сместить избираемый населением Совет экспертов из 88 шиитских правоведов-богословов, который в составе шести комиссий собирается дважды в год и в закрытом режиме обсуждает ситуацию в стране. Когда на внеочередном заседании Совета экспертов в 1989 г. верховным лидером Ирана назначили президента Али Хаменеи, часть духовенства сочла такое решение неправомерным – у Хаменеи не было даже сана аятоллы, а его предшественник был великим аятоллой и в силу революционных заслуг назывался имамом. Однако сравнительно слабый с точки зрения личного авторитета Хаменеи был удобен управленческим кругам, поскольку вместо продвижения собственной повестки он был сосредоточен на поддержании статус-кво, от которого зависело и его положение.

Несоответствие формальных полномочий и реального веса Хаменеи определило стиль его руководства – главной задачей стал поиск консенсуса и равновесие политической системы. Находясь у власти три десятилетия, аятолла Хаменеи укрепил влияние, но сохранил осторожность, которая не была присуща Хомейни: верховный лидер не высказывается первым даже по главным политическим вопросам, предпочитает излагать консенсусную позицию, не допускает чрезмерного усиления каких-либо политических сил, попеременно поддерживая позиции разных сторон. Именно поэтому в его выступлениях можно найти противоположные по смыслу высказывания, к которым он апеллирует при необходимости – с позиции «а я вас предупреждал».

Один из двух органов, который позволил укрепиться Али Хаменеи – Наблюдательный совет, известный также как Совет стражей конституции. Шесть его членов – исламских правоведов назначает верховный лидер и ещё шесть гражданских юристов со знанием исламского права – избранный народом парламент по представлению главы судебной власти, назначенного верховным лидером.

Круг замыкается, поскольку члены Наблюдательного совета ветируют – часто произвольно – кандидатов на выборах, включая выборы в Совет экспертов, который назначает и смещает верховного лидера. Более того, без одобрения Наблюдательного совета законы, принятые однопалатным меджлисом, не имеют силы. Если между парламентом и Наблюдательным советом или между другими органами власти возникает спор, его решает Ассамблея по определению государственной целесообразности, в которую верховный лидер назначает в силу занимаемой должности или личных заслуг 36 государственных деятелей – их задача в том, чтобы занять позицию «над схваткой» в межведомственных разногласиях и межэлитных противоречиях и предложить верховному лидеру и истеблишменту консенсусное решение, соответствующее национальным интересам Ирана, конституции и нормам ислама.

Консенсусные решения по вопросам национальной стратегии и безопасности в штатном режиме вырабатываются в Высшем совете национальной безопасности (ВСНБ)[2]. Формально им руководит президент, и большинство членов совета входят в него в силу занимаемой ими руководящей должности в других структурах, но председателя совета «уравновешивает» секретарь, которого вместе с ещё одним членом совета назначает по своему усмотрению верховный лидер. С 2013 г. секретарём ВСНБ является Али Шамхани – контр-адмирал КСИР и бывший министр обороны, получивший высшую награду Саудовской Аравии за улучшение отношений между Ираном и странами Персидского залива.

В формальной иерархии власти вслед за верховным лидером и координационными органами, которые помогают ему калибровать политическую систему, расположена исполнительная власть во главе с президентом. Однако в реальности за более чем тридцать лет правления Хаменеи бесконтрольно укрепила своё влияние главная силовая структура страны – Корпус стражей исламской революции (КСИР). На него уже после реформы конституции 1989 г. сделал ставку Хаменеи для укрепления личной власти.

Чтобы хоть отчасти представить роль КСИР в иранской политике, нужно объединить в сознании вооружённые силы, Федеральную службу безопасности, Центр «Э», Федеральную службу охраны, Росгвардию, Главное управление минобороны, часть администрации президента, часть корпорации «Ростех» с предприятиями военно-промышленного комплекса и «Росатома» – и всё равно не удастся адекватно объяснить, насколько влиятельна эта структура. Помимо властных полномочий, под контролем КСИР, по некоторым оценкам, находится не менее трети иранской экономики.

«Гиперсиловики» из КСИР не подотчётны никому, кроме верховного лидера. С 2019 г. этой структурой руководит генерал-майор Мохаммад Али Джафари, однако оценить сплочённость и гомогенность позиций групп влияния внутри КСИР сложно: они редко выступают с внешнеполитическими или иными заявлениями, но могут предпринимать самостоятельные силовые акции, не согласованные с другими органами власти.

По гамбургскому счёту вслед за КСИР в рейтинге власти располагается президент страны. Ему подотчётен и главный дипломат страны, от команды которого зависят успехи Ирана на международной арене, и руководитель Организации по атомной энергии Ирана как гражданской структуры.

В 2013 г., когда стало очевидно, что без снятия санкций иранская экономика не сможет обеспечить благосостояние населения, духовный лидер сделал ставку на Хасана Роухани. Команда Махмуда Ахмадинежада, с которым у верховного лидера возник конфликт, была пригодна скорее для дальнейшего наращивания ядерной программы, чем для переговоров по её ограничению. Будучи секретарём ВСНБ в 1989–2005 гг., Роухани досконально знал предмет переговоров, а в его команде был Мохаммад Джавад Зариф – выпускник Университета штата Калифорния и Денверского университета, бывший постпред Ирана в ООН и один из переговорщиков по иранской ядерной программе под руководством того же Роухани в 2003–2005 годах.

Команду ключевых переговорщиков дополнил ещё один опытный функционер – Али Акбар Салехи. Глава иранской атомной программы в должности вице-президента, обладатель докторской степени по ядерной физике Массачусетского технологического института, в прошлом постпред Ирана в МАГАТЭ и министр иностранных дел. В 2019 г. Салехи заявил в одном из интервью, что заблаговременно приобрёл копии оборудования, демонтированного при реализации СВПД на тяжеловодном реакторе в Араке, чтобы в случае срыва ядерной сделки оперативно вернуть реактор в строй. По словам Салехи, об этом решении знали только он и верховный лидер.

Принцип разделения властей подразумевает независимость трёх ветвей власти и систему сдержек и противовесов. Несмотря на ограниченную роль парламента в принятии решений, депутаты контролируют деятельность исполнительной власти и открыто излагают позиции, противоречащие линии президента и правительства. Парламентский контроль на ядерном треке выразился в том, что депутаты провели процесс ратификации СВПД, хотя с точки зрения международного права этот документ не был международным договором и не требовал одобрения в парламенте, и обязали министра иностранных дел отчитываться перед меджлисом о реализации сделки каждые три месяца.

 

Рисунок 1. Система органов власти в Иране

 

В 2020 г. на фоне кризиса ирано-американских отношений при Дональде Трампе ситуация усугубилась из-за того, что в результате выборов парламент перешёл под контроль консервативно настроенных сил. Председателем меджлиса стал бригадный генерал КСИР Мохаммад Багер Галибаф, который участвовал в президентских выборах 2005 и 2013 гг. и может выдвинуть свою кандидатуру на выборах в 2021 году. Во главе судебной власти стал Эбрахим Раиси, который проиграл Роухани в президентской гонке в 2017 году.

В отличие от США, где ценным источником знаний о политической «кухне» всегда – и особенно при администрации Дональда Трампа – служили «сливы» в информационное пространство и мемуары отставников, в Иране в открытом доступе крайне мало сведений о том, как принимались и принимаются решения по вопросам национальной безопасности, включая ядерную программу. Реконструировать процесс принятия решений удаётся по отдельным заявлениям в прессе, верифицировать которые не представляется возможным, если информацию не подтверждают или не опровергают другие источники – тоже публично. О таких решениях иранские политические деятели могут рассказывать в редких интервью, которые не получают огласки в зарубежной прессе, а также в мемуарах, появляющихся с большой задержкой во времени: представить, что президент ещё у власти, а бывший член его команды публикует обличительные воспоминания, в иранской политической культуре невозможно.

 

Ядерная мотивация

 

Мотивация иранского истеблишмента – вне зависимости от политических предпочтений его представителей – зиждется на стремлении сохранить режим. При общности цели выбор средств её достижения разделяет иранских государственных деятелей на условных консерваторов и реформаторов. Однако они остаются двумя ветвями одного дерева, о вырубке которого запрещено думать, потому что советский опыт подсказывает иранцам, что пересмотр основ политического режима может привести к его самоликвидации (помимо атеистичности коммунистического строя и открытия страны тлетворному влиянию Запада, другие причины распада СССР иранцы замечают в меньшей степени). Когда в 1998 г. президентом стал реформатор Мохаммад Хатами, противники стали называть его аятолла Горбачёв, намекая на то, что следовать путём открытого сотрудничества с Западом опасно для государственного строя.

Тегеран мог бы добиться эффективного сдерживания противников с помощью ядерного оружия – его отсутствие в Ираке и Ливии и последовавшее вторжение США в эти страны стало для иранцев не менее релевантным примером, чем для создавшей ядерное оружие Северной Кореи. Иранцы не успели продвинуться к этой цели – раскрытие в 2002 г. ядерного объекта в Натанзе привело к тому, что в 2003 г. скоординированная деятельность, которая могла способствовать военным ядерным разработкам, была прекращена.

Бремя санкций десятилетиями усугубляло экономическое состояние, и часть иранских элит (особенно в управленческих кругах, отвечавших за национальное хозяйство) осознавала, что ядерные мощности не могут обеспечить устойчивость страны – необходим нормальный внешнеторговый баланс. Накануне переговоров по СВПД в 2013 г. верховный лидер издал фетву – религиозный приказ, запрещающий разработку ядерного оружия. С тех пор публично за разработку ядерного оружия могут выступать только смелые политологи.

Несоответствие цели и средств её достижения привели к адаптации намерений – создать максимальный технологический потенциал мирной ядерной программы, чтобы в случае масштабного кризиса иметь возможность перевести мощности в военное русло.

Пока фетва верховного лидера и членство в Договоре о нераспространении ядерного оружия создают политическое прикрытие, а МАГАТЭ с помощью инспекционного режима – техническое, Тегеран имеет право развивать ядерную программу в соответствии с собственными задачами.

Несмотря на то, что в стране всего одна действующая атомная электростанция, топливо для которой поставляет «Росатом», а Иран является мировым лидером по запасам углеводородов, Тегеран оправдывает широкомасштабную ядерную программу необходимостью технологического прогресса и неэнергетическим применением ядерных технологий – например, в медицине.

Ядерная программа – это также символ независимости и оплот политического режима. Если власти Ирана после стольких лет противостояния уступят по ядерному вопросу, а затем сдадут позиции по другим – например, по ракетной программе или региональной политике, – зачем тогда нужен этот политический режим и чем ему гордиться?

Стремление Ирана развивать ядерную программу в международно-приемлемых рамках объясняет открытая переписка верховного лидера и президента Ирана после заключения СВПД в 2015 году. Главные доводы иранского руководства зафиксировали «красные линии» и позволяют объяснить современную позицию Тегерана по ядерному соглашению:

  • Иран согласился на переговоры по ядерной программе для «ликвидации жестоких экономических и финансовых санкций», но необходимы «сильные и достаточные гарантии для предотвращения нарушений противоположной стороной» своих обязательств, например, под «надуманным предлогом о терроризме и правах человека».
  • СВПД – дипломатическая победа Ирана и показатель несостоятельности санкционного давления, поскольку Совет Безопасности ООН больше не считает ядерную программу Ирана угрозой миру и безопасности и отменил действие шести резолюций без их выполнения Ираном.
  • Иран готов реализовать СВПД только при условии, что МАГАТЭ закрывает иранское ядерное досье, которое ставило вопросы о военной ядерной программе в прошлом.
  • Необходимо обеспечить стабильное проведение НИОКР в ядерной сфере – международное сообщество признаёт неотъемлемое право Ирана на мирный атом.

 

Судьба ядерной сделки

 

В 2018 г. Вашингтон вышел из СВПД, но Тегеран год соблюдал соглашение в полном объёме. Пять шагов Ирана по сокращению своих обязательств оказались скромными – во многом из-за риска спровоцировать военный конфликт при администрации Дональда Трампа и потерять дипломатическую поддержку на международной арене. После убийства генерала Касема Сулеймани в январе 2020 г. Тегеран ограничился ракетным обстрелом американских баз и силовыми акциями против союзников США в регионе. Лишь убийство физика-ядерщика Мохсена Фахризаде в декабре того же года, совпавшее с разработкой законопроекта о снятии санкций против Ирана и победой Джо Байдена на президентских выборах, привело к тому, что Иран начал вновь обогащать уран до 20 процентов[3], а затем – после диверсии на обогатительном комплексе в Натанзе – до 60 процентов (впервые за историю ядерной программы), а также производить его в металлической форме и ограничил инспекционную деятельность МАГАТЭ рамками «обычного» соглашения о гарантиях, сняв с себя добровольное обязательство соблюдать условия дополнительного протокола к нему.

Законопроект меджлиса об увеличении производства низкообогащённого урана обозреватели изначально воспринимали как очередную инициативу с целью продемонстрировать свою роль во внешней политике Ирана, но считали, что текст документа либо не будет одобрен, либо правительству удастся его обойти уже после принятия. Ожидания не оправдались: вопреки пожеланиям команды Хасана Роухани Наблюдательный совет одобрил документ с одной поправкой, чем вынудил правительство соблюдать его неукоснительно – за уклонение от имплементации закона грозит уголовная ответственность.

Поведение меджлиса можно было бы объяснить предвыборными амбициями его спикера, но когда законопроект стал законом, он оказался основой консенсуса всей политической системы Ирана по поводу ядерной программы. Тот, кто выступит против закона после его одобрения, противопоставит себя не меджлису, а всему режиму во главе с верховным лидером.

Чем руководствуется Тегеран, повышая ставки накануне диалога с Вашингтоном по ядерной программе?

Во-первых, стремлением ликвидировать дисбаланс за столом переговоров: Соединённые Штаты благодаря администрации Трампа не только сохранили рычаги давления, которые были у администрации Обамы, но и приумножили их, а вынужденная приверженность Ирана ядерному соглашению привела к тому, что на переговоры о возвращении в сделку иранцы вышли бы без каких-либо козырей. К тому же новый закон позволяет накопить ещё больше знаний о ядерных технологиях и полезен Ирану с точки зрения технологического развития – об этом, специально оставляя политические вопросы за скобками и не скрывая своего удовлетворения, заявил глава иранской атомной программы Али Акбар Салехи.

Во-вторых, администрация Байдена дала понять, что её не устраивает просто возврат к СВПД – за этим последуют настойчивые призывы к переговорам по ракетной и региональной проблематике. Демократическая администрация, как и республиканская, планирует обрушить в обмен на более глубокое снятие санкций три столпа иранской стратегической политики[4]. В Иране это понимают, публично такого сценария не допускают, но, вероятно, готовятся к нему. Пусть и в совершенно других условиях, в 2003 г. при администрации Хатами иранцы предпринимали попытку начать диалог с США по всему спектру вопросов, интересующих Вашингтон и Тегеран, однако сегодня в Иране историю с несостоявшейся «большой сделкой» (grand bargain) отрицают.

В-третьих, иранским элитам важно сохранить лицо и не быть обманутыми дважды. По внутриполитическим причинам Иран не может предпринять шаги по возврату к СВПД первым, ведь выходили из сделки американцы – им и нужно проявить инициативу. Более того, необходимы гарантии того, что сценарий с Трампом не повторится и ядерная сделка не окажется вновь заложницей президентских циклов в Соединённых Штатах. Очерёдность действий и механизмы политических гарантий определяют в диалоге с участием других членов СВПД. И даже в этом случае останется проблема «компенсации», которую иранцы требуют то в форме денежной выплаты, то в виде инвестиций или других гарантий получения экономической выгоды.

С учётом того, что 23 мая 2021 г. камеры МАГАТЭ на иранских ядерных объектах будут демонтированы, а трёхмесячные показания стёрты с диска без передачи инспекторам, если не достигнуть промежуточных договоренностей по возврату к соглашению, у администрации Байдена остаётся не так много времени для возвращения в СВПД без долгосрочных потерь для дипломатии и режима ядерного нераспространения. В противном случае есть риск нового витка конфронтации и потери Ирана за столом переговоров на следующее десятилетие.

Канал влияния?
Павел Гудев, Илья Крамник
Конвенция Монтрё предполагала приоритетный учёт интересов Турции и остальных черноморских государств в области безопасности. Строительство новых каналов откроет Чёрное море всем желающим и повысит напряжённость.
Подробнее
Сноски

[1]      Kazemzadeh M. Foreign Policy Decision Making in Iran and the Nuclear Program // Comparative Strategy, 2017. Т. 36. №. 3. С. 198–214.

[2]      В состав ВСНБ входят: главы трёх ветвей власти, два представителя верховного лидера, руководители вооружённых сил, КСИР и генерального штаба, министры иностранных дел, внутренних дел, разведки, руководитель Организации управления и планирования. На отдельные заседания ВСНБ могут быть приглашены профильные министры.

[3]      В природном уране около 0,7 процента урана-235, остальная часть руды содержит уран-238. Для производства ядерного топлива для АЭС долю урана-235 доводят с помощью центрифуг до примерно 3,5 процента. Потребность обогащать уран выше этого порога в гражданской ядерной программе может возникнуть в исследовательских целях (например, в медицине). Уран с процентом обогащения выше 20 может потребоваться для некоторых исследовательских реакторов или производства топлива для атомных подлодок, а для создания атомной бомбы процент обогащения урана должен быть выше 90.

[4]      Tabatabai A. Nuclear Decision-Making in Iran: Implications for S Nonproliferation Efforts // Columbia University. 6.08.2020. URL: https://www.energypolicy.columbia.edu/research/report/nuclear-decision-making-iran-implications-us-nonproliferation-efforts(дата обращения: 24.04.2021).

Нажмите, чтобы узнать больше
Содержание номера
О птице и устрице (Вместо вступления)
Лейтмотив
Циркуляция против изоляции
Александр Ломанов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-8-20
Претендент под давлением
Чэнь Чэньчэн
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-21-29
На грани войны
Кевин Радд
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-30-47
Война с Китаем из-за Тайваня: и что тогда?
Чез Фриман
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-48-60
Как КНР и России избежать новой холодной войны с США и их союзниками
Ян Цземянь
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-61-63
Новой холодной войны не будет
Томас Кристенсен
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-64-82
Китайский успех в борьбе за Европу
Василий Кашин, Александр Зайцев
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-83-88
Инновационные войны
Кристофер Дарби, Сара Сьюэлл
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-89-102
Аранжировка
Украинский участок американо-китайского фронта
Наталья Печорина, Андрей Фролов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-104-121
Фабрика грёз – теперь с Востока
Георгий Паксютов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-122-135
Интеграционный «план ГОЭЛРО» для XXI века
Тигран Саркисян
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-136-149
Канал влияния?
Павел Гудев, Илья Крамник
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-150-160
Ядерная программа Ирана: что дальше?
Адлан Маргоев
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-162-172
Отголоски
Тогда и сейчас
Арчи Браун
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-174-179
Общеевразийский дом и консервативная политэкономия
Гленн Дисэн
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-180-185
Острова и пакт
Рейн Мюллерсон
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-186-199
Рецензии
Не просто байки
Алексей Малашенко
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-200-204