01.05.2021
Острова и пакт
№3 2021 Май/Июнь
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-186-199
Рейн Мюллерсон

Почётный профессор Таллинского университета, видный специалист по международному праву.

Два главных дела юридического советника Михаила Горбачёва

Моя работа с советскими руководителями, включая Михаила Горбачёва, в основном заключалась в написании коротких пояснительных документов по вопросам международного права. Запросы обычно были срочными и не оставляли времени для рефлексии и тщательной проработки.

Кроме того, я возглавлял две большие группы, которые на протяжении нескольких месяцев занимались темами, требовавшими глубокого анализа и изучения исторических деталей. Они были связаны с событиями Второй мировой войны в Европе и на Дальнем Востоке и не утратили актуальности и сегодня.

В состав групп входили признанные эксперты, готовившие материалы для советских руководителей. В первом случае это был проект речи Александра Яковлева[1] (хотя в ходе работы над текстом мы не знали, кто будет выступать, возможно, сам Горбачёв) о пакте Молотова – Риббентропа и секретных протоколах к нему. Во втором случае – меморандум для Михаила Горбачёва в преддверии визита в Токио в 1990 г. о статусе Курильских островов, или Северных территорий, как их называют японцы. Хотя хронологически сначала была подготовлена речь по пакту Молотова – Риббентропа, хочу начать с Курильских островов, поскольку работа над выступлением Яковлева повлияла на мою дальнейшую службу в Министерстве иностранных дел Эстонии.

 

Чьи острова?

 

Хорошо известно, что Япония и Россия не смогли после окончания Второй мировой войны заключить мирный договор, несмотря на усилия и добрую волю обоих государств. Камнем преткновения стали принадлежность и статус Курильских островов, которые по Ялтинским соглашениям (февраль 1945 г.) отходили Советскому Союзу как компенсация за вступление в войну против Японии после победы над нацистской Германией в Европе[2]. Это также считалось наказанием Японии за атаки против союзников, прежде всего США, в Восточной Азии и Тихоокеанском регионе.

Давая мне это задание, Горбачёв сказал, что ему не нужна стандартная белиберда об исконно русских (советских) территориях. «Это я и сам могу сказать», – добавил он, и это была правда. Он умел и любил говорить. Горбачёв подчеркнул, что ему нужен документ, где будут отмечены не только сильные стороны советской позиции, как это обычно делалось, но и аргументы, которые может использовать японская сторона. В результате он получил следующий документ: слева на каждой странице были перечислены сильные и слабые стороны аргументов Советского Союза (а теперь России), а справа – аргументы в пользу позиции Японии[3]. Мы особенно отмечали, в чём советские доводы уязвимы для контраргументов Японии. Мы даже имитировали судебные прения, так как одно из наших предложений, хотя и очень осторожных, было связано с возможным разрешением спора в Международном суде. В тех прениях я выступал в роли министра иностранных дел Японии, а мой ныне покойный коллега, профессор Игорь Лукашук, изображал главу МИД СССР. Хотя лично я сомневаюсь, что стороны когда-либо обратятся в Международный суд или арбитраж по этому делу, у такого варианта есть одно преимущество – снижение политической чувствительности вопроса. На двусторонних переговорах по таким болезненным темам очень трудно идти на уступки из-за внутриполитического давления на правительства. Хорошо помню, как в 2004–2005 гг., когда я работал на ООН в Центральной Азии, критики атаковали тогдашнего министра иностранных дел Казахстана (ныне президента страны) Касым-Жомарта Токаева, обвиняя его в намерении продать казахстанские территории Китаю при делимитации границы между государствами. Безусловно, и в Японии, и в России нашлись бы критики, которые воспользовались бы минимальным компромиссом в статусе Курильских островов, чтобы упрекнуть политических лидеров в «сдаче» национальных интересов.

Говоря коротко, наш анализ показал, что Советский Союз имеет больше прав на два самых крупных острова – Итуруп и Кунашир. Что касается Шикотана и небольшого архипелага Хабомаи, тут сильнее позиции Японии. Мы также признали существование территориального спора между двумя странами, хотя раньше советская позиция заключалась в том, что вопрос решён и обсуждать нечего. Исторически острова принадлежали Японии, что подтверждено соглашениями между двумя империями 1855 и 1875 годов. Но этот факт не играет решающей роли с точки зрения международного права в свете последовавших событий – Второй мировой войны, Ялтинской декларации 1945 г., безоговорочной капитуляции Японии и в особенности подписания Сан-Францисского мирного договора 1951 г. между Японией и её противниками во Второй мировой, за исключением Советского Союза, который не захотел участвовать в конференции. Согласно договору, Япония отказалась от претензий на ряд территорий, включая Курильские острова[4]. Тот факт, что Советский Союз не участвовал в конференции и не является стороной Сан-Францисского договора, не имеет значения при определении правовых притязаний на острова. По договору Япония отказалась от любых претензий на острова и не имеет права поднимать этот вопрос вновь. В территориальных спорах важно определить критическую дату, которая фиксирует правовой статус территории. В случае с Курилами это 28 апреля 1952 г., когда договор, подписанный 8 сентября 1951 г. в Сан-Франциско, вступил в силу для всех сторон, включая, естественно, Японию. Ялтинские соглашения связывали только США и Великобританию, а все подписанты Сан-Францисского мирного договора должны уважать обязательства Японии не претендовать на Курилы.

Тогда почему мы считаем, что Шикотан и Хабомаи должны скорее принадлежать Японии? Дело не только в Московской декларации 1956 г., которая формально поставила точку в войне между Японией и Советским Союзом (абсурдно утверждать, что государства юридически или технически находятся в состоянии войны, раз между ними нет мирного договора) и предусматривала передачу этих островов Японии, когда будет подписан мирный договор между Японией и Советским Союзом (или Российской Федерацией как его правопреемницей). Дело в том, что Шикотан и Хабомаи на самом деле не относятся к Курильским островам, упомянутым в Сан-Францисском договоре. Исторически и административно они всегда (до 1945 г.) являлись частью японского острова Хоккайдо. Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять: они расположены слишком далеко от Курил, которые начинаются к северу от полуострова Камчатка и заканчиваются на юге рядом с Хоккайдо.

Если бы вопрос решал беспристрастный суд, думаю, у Японии были бы весомые аргументы, чтобы претендовать на Шикотан и Хабомаи. Однако я сомневаюсь в беспристрастности международных трибуналов и ещё больше в том, что японцев удовлетворит возвращение двух относительно небольших территорий.

Россия в большей степени готова пойти на это, но в этом случае может пострадать рейтинг Владимира Путина в стране. Ультранационалисты подвергнут жёсткой критике президента и министра иностранных дел, а так называемые либералы не оценят поступок президента при любом раскладе.

Несмотря на многочисленные заявления и достаточно интенсивные контакты между японскими и российскими высокопоставленными политиками и экспертами, я скептически отношусь к возможности урегулирования территориального спора в ближайшем будущем. Помимо внутриполитического давления в обеих странах, затрудняющего достижение компромисса, есть целый ряд чувствительных геополитических тем и вопросов безопасности, по которым стороны придерживаются противоположных позиций. Однако если геополитическая конфигурация мира изменится, а она уже довольно быстро меняется, вопрос о статусе Курильских островов может быть решён.

 

Тайны спецхрана

 

А теперь перейдём ко второй моей работе для советского руководства – подготовке выступления Александра Яковлева по пакту Молотова – Риббентропа и секретных протоколов к нему, подписанных 23 августа 1939 года. Интерес к пакту возродился к 80-летию подписания документа и начала Второй мировой войны 1 сентября 1939 года. Конечно, эти два события связаны, но их взаимосвязь очень часто искажается в зависимости от политических интересов и идеологических преференций.

В самом пакте нет ничего зловещего. Аналогичный польско-германский пакт о ненападении был подписан в январе 1934 года. Эстония и Латвия заключили подобные пакты с нацистской Германией в июне 1939-го. Как эстонец я знал о существовании советско—германского пакта ещё в детстве, а моя жена Ирина, которая родилась и выросла в Москве в семье известного журналиста, никогда не слышала о документе ни в школе, ни от родителей или друзей. В начале сентября 2019 г. Ирина, прочитав где-то о пакте, спросила, знаю ли я что-нибудь об этом. Она была удивлена и даже обижена, когда я рассказал, что тридцать лет назад, то есть в конце восьмидесятых, я провёл несколько месяцев в московских архивах и участвовал в жарких дискуссиях не только о содержании секретных протоколов к пакту, но и по поводу их существования. Она, вероятно, забыла, что я был автором речи Яковлева. А я забыл, что по итогам своей работы опубликовал в 1989 г. статью в ведущем советском правовом журнале[5].

Тем не менее мое непосредственное знакомство с этой темой произошло гораздо раньше. Будучи студентом, интересующимся международным правом, по совету и с разрешения профессора Григория Ивановича Тункина я получил доступ в спецхран – собрание материалов, которые, с точки зрения цензуры, могли носить антисоветский или антисоциалистический характер. В основном я читал то, что было нужно для моих курсовых и диплома, как и должен был, но временами пытался нарушить правила и заглянуть в другие материалы. В Ленинской библиотеке, расположенной недалеко от юридического факультета МГУ, в 1970-е гг. – в период расцвета брежневского застоя – я наткнулся на выступление Вячеслава Молотова от 31 октября 1939 г. перед Верховным Советом СССР о внешней политике Советского Союза, которое было опубликовано в «Правде». Того, что я прочитал, не должно было быть даже в спецхране. После нападения Гитлера на Советский Союз 22 июня 1941 г. говорить что-то позитивное о нацистской Германии и вспоминать договорённости с нацистами было запрещено и соответствующие материалы удалялись из всех источников. Думаю, что выступление сохранилось по недосмотру. Мне запомнился следующий абзац: «Правящие круги Польши немало кичились “прочностью” своего государства и “мощью” своей армии. Однако, оказалось достаточно быстрого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем – Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора, жившего за счёт угнетения непольских национальностей. “Традиционная политика” беспринципного лавирования и игры между Германией и СССР оказалась несостоятельной и полностью обанкротилась». Конечно, там было много положительного о советско-германском пакте о ненападении, подписанном несколькими месяцами ранее, но о секретных протоколах к документу не упоминалось.

С таким багажом в конце восьмидесятых я возглавил рабочую группу по подготовке речи о пакте и секретных протоколах. Поводом стали утверждения прибалтийских республик о том, что они были незаконно оккупированы Советским Союзом в соответствии с пактом и его протоколами и поэтому имеют право покинуть Союз в одностороннем порядке. Это стало бы окончанием их незаконной оккупации, а не использование права на самоопределение – слоган, под которым некоторые другие советские республики уже начали предъявлять претензии на независимость от Союза.

Параллельно я участвовал ещё в одной рабочей группе Верховного Совета, которая разрабатывала законопроект о праве выхода из Советского Союза. Проблема заключалась в том, что хотя в Конституции СССР 1977 г. провозглашался суверенитет республик (все они имели собственные министерства иностранных дел) и предусматривалось право покинуть Союз, процедура реализации этого права не была прописана. Как член рабочей группы, я был приглашён весной 1990 г. в Амстердам на конференцию, где говорил о правовых проблемах, которые могут возникнуть в случае дезинтеграции Советского Союза или выхода некоторых республик без всякого закона. К тому времени я уже чувствовал, что процесс дезинтеграции начался, хотя не был, да и не мог быть в этом уверен. Поэтому моя речь в Амстердаме была посвящена таким вопросам, как признание новых государств, и правовым проблемам, связанным с вопросом правопреемства. Естественно, такое выступление вызвало враждебную реакцию в Москве и стало началом моего переезда из Москвы обратно в Таллин.

Но вернёмся к советско-германскому пакту 1939 г. и моей работе над речью Яковлева. Изменилось ли мое понимание и оценка документа сейчас, спустя тридцать лет, с учётом опыта работы в разных странах и на разных постах? Короткий ответ, который я попытаюсь объяснить ниже: нет, не очень. Проект выступления, написанный в основном мной, копии которого у меня нет (речь Яковлева была более эмоциональной, в ней было больше воды и меньше фактов, но это моё мнение как юриста), и моя статья в журнале «Советское государство и право», которую я недавно перечитал, показывают: хотя мой подход сегодня стал более контекстуальным, менее юридически и более политически, даже геополитически, ориентированным и детальным, по сути он остался прежним. Мне не стыдно перечитывать статью, написанную в 1989 году.

 

Нежданный разворот

 

Рабочая группа обычно собиралась в кабинете первого вице-президента Академии наук СССР. Владимир Кудрявцев, который тогда стал помощником Горбачёва (более высокая позиция, чем советник), присутствовал редко, так как перенёс операцию и ещё не восстановился. Нас было около десяти человек, в основном юристы и историки. Я часами сидел в архивах МИДа, где должны были храниться нужные документы, но ничего не нашёл, несмотря на помощь руководителя департамента истории и архивов Феликса Ковалёва, которого знал, когда он был ещё заместителем главы правового департамента министерства. Как выяснилось позже, в советский период документы находились в общем отделе ЦК КПСС. Никто из нас не видел секретных протоколов, были лишь косвенные свидетельства их наличия. Большинство членов рабочей группы вообще отрицали сам факт существования протоколов. Осторожную поддержку мне тогда оказал директор (ныне научный руководитель) Института всеобщей истории академик Александр Чубарьян. Но даже он занимал выжидательную позицию. Историк латвийского происхождения, фамилию которого я позабыл, назвал меня «эстонским националистом», что, несомненно, обидело истинных эстонских националистов.

Наши горячие, но бесплодные, поскольку компромисс казался невозможным (я был в меньшинстве), дискуссии закончились неожиданно. Однажды воскресным вечером мне позвонил Владимир Кудрявцев, который присутствовал на предыдущем заседании рабочей группы и высказался в пользу компромисса, чтобы снизить накал страстей. Он сообщил, что отменяет нашу следующую встречу, намеченную на понедельник, и распускает всю группу. Потом он спросил меня, подготовил ли я какие-то черновые записи по теме. Услышав утвердительный ответ, Кудрявцев пригласил меня к себе домой, где на основе моего текста мы написали проект речи, который был отправлен Горбачёву, Яковлеву и, возможно, другим руководителям СССР. Так мнение меньшинства стало единственным. Спустя несколько дней я рассказал эту историю своему другу и коллеге Владлену Верещетину – тогда он был замдиректора Института государства и права, позже судьёй Международного суда. Я неодобрительно высказался о поведении Кудрявцева, который, как оказалось, был согласен с моим подходом, а не с мнением большинства, но сохранял хорошие отношения со всеми, в то время как я нажил себе если не врагов, то яростных оппонентов даже в собственном департаменте. Мудрый Владлен ответил так: «Вот почему Кудрявцев первый вице-президент Академии наук, а ты им никогда не станешь». Конечно, он был прав. Кудрявцев знал, в какую сторону дует ветер в высших эшелонах власти. То, что ветер тогда дул в мою сторону, было случайностью, потому что направление ветра непредсказуемо и зависит от слишком многих факторов. В те годы ветры дули в разных направлениях, но моя позиция по основным вопросам не менялась.

Российские власти нашли оригиналы протоколов. Не знаю, почему это было невозможно тридцать лет назад. Может быть, они действительно были спрятаны так, чтобы их было трудно найти, или кто-то был заинтересован в том, чтобы они не были преданы огласке, несмотря на то, что сам факт подписания документа в августе 1939 г. был признан Александром Яковлевым – одним из трёх ведущих политиков СССР. В своей статье 1989 г. я отмечал: даже если мы признаем то, что невозможно признать[6] – что никаких письменных документов не было, последующее поведение и действия сторон доказывают, что существовало по крайней мере негласное понимание, можно сказать, неджентльменское соглашение между сторонами пакта – о разделе сфер интересов, то есть красных линий, которые они договорились не пересекать.

 

Долгое эхо

 

Я знаком с темой, поэтому меня шокировала резолюция Европарламента от 19 сентября 2019 г. «О важности сохранения исторической памяти для будущего Европы», в которой говорится: «Вторая мировая война, самая разрушительная война в европейской истории, началась в результате печально известного советско-германского договора о ненападении от 23 августа 1939 г., также называемого пактом Молотова – Риббентропа, и его секретных протоколов, где два тоталитарных режима, стремящихся к мировому господству, поделили Европу на две зоны влияния». Как будто нацистская Германия до августа 1939 г. не захватывала территории и не аннексировала страны в Европе, а лишь искала согласия со Сталиным и Молотовым, чтобы продолжить агрессивную внешнюю политику.

Зелёный свет экспансии Гитлера в Европе дали гораздо раньше, и отнюдь не Советы.

Разве не было другой сделки, заключённой годом ранее Адольфом Гитлером, Бенито Муссолини, Эдуаром Даладье и Невиллом Чемберленом? «Мюнхенский сговор» оказался более бесстыдной сделкой, чем советско-германский пакт даже с его секретными протоколами. В Мюнхене западные демократии не просто согласились отдать нацистам то, что им не принадлежало – часть Чехословакии, Судетскую область. Они сделали это открыто, гордо, надеясь сохранить свой мир за счёт мирной и демократической страны в центре Европы и ожидая, что Гитлер направит агрессию на Восток. Они продолжали молчать, когда в марте 1939 г. Германия захватила всю Чехословакию. Не будет слишком большим допущением утверждать, что без «Мюнхенского сговора» не было бы пакта Молотова – Риббентропа и его секретных протоколов. В них просто не было бы необходимости. Позвольте процитировать Эдварда Бенеша, тогдашнего президента Чехословакии: «Поэтому в сентябре 1938 г. мы остались в военной и политической изоляции вместе с Советским Союзом, и нам предстояло готовиться к нападению нацистов. Мы осознавали не только нашу собственную моральную, политическую и военную готовность, но и общую картину в Западной Европе, в нацистской Германии и фашистской Италии. В тот момент Европа была готова принять без борьбы любой приказ ефрейтора из Берхтесгадена. Когда Чехословакия яростно сопротивлялась его диктату на сентябрьских переговорах с нашими немецкими гражданами, мы получили совместную ноту от правительств Великобритании и Франции (19 сентября 1938 г.), которые настаивали, что мы должны принять без каких-либо поправок проект капитуляции, основанный на соглашении, достигнутом Гитлером и Чемберленом в Берхтесгадене 15 сентября. Когда мы отказались, от Франции и Великобритании 21 сентября поступил ультиматум, в Прагу прибыли посланники двух стран, их эмоциональные заявления позже были повторены в письменной форме. Нас проинформировали о том, что, если мы не примем их план и не уступим так называемый Судетский регион, они оставят нас разбираться со своими проблемами самостоятельно. Они объяснили, что они определённо не собираются вступать в войну с Германией, просто чтобы судетские немцы остались в Чехословакии [фраза выделена в оригинале. – Прим. автора]. Я прекрасно осознавал, что очень немногие во Франции и Великобритании понимают: на кону стоит нечто более серьёзное для Европы, чем просто сохранение судетских немцев в Чехословакии. Сегодня опасность ситуации ощутима в полной мере, Европа лежит в руинах. Три ужасных года я наблюдал, как разворачивается трагедия, и прекрасно знал, что стоит на кону. Мы отчаянно сопротивлялись, изо всех сил. А потом, в ночь на 30 сентября, наша страна и наш народ получили из Мюнхена сокрушительный удар: без нашего участия и несмотря на мобилизацию всей нашей армии, Мюнхенское соглашение, ставшее фатальным для Европы и всего мира, было заключено и подписано четырьмя великими державами – и навязано нам»[7].

Очевидно, что путь к советско-германскому пакту о ненападении и ко Второй мировой войне был открыт осенью 1938 г. в Мюнхене. Польшу, ставшую первой жертвой этой войны (а может быть, это была Чехословакия?), несмотря на подписанный в январе 1934 г. пакт о ненападении с Германией, нельзя назвать невинной жертвой, хотя её вина не оправдывает германскую агрессию. Нацистская Германия – и никто другой – развязала Вторую мировую войну в Европе, и точка.

Польская армия по приказу Гитлера и в результате Мюнхенского соглашения в октябре 1938 г. вторглась на территорию Чехословакии и аннексировала 801,5 кв. км с населением 227 399 человек. То, что сделал СССР 17 сентября 1939 г., когда советские войска вошли на территории Польши, которые по секретным протоколам должны были стать «сферой интересов» Москвы, ничем не отличалось от действий поляков – оккупации и аннексии части Чехословакии осенью 1938 года. Поляки заняли те части страны, захваченной Германией, где проживали в основном чешские граждане польского происхождения. Точно так же поступил Советский Союз, заняв те части Польши, атакованной Германией, где проживали в основном граждане не польского происхождения.

После аншлюса Австрии в марте 1938 г., оккупации Судетской области, а затем всей Чехословакии и масштабных программ перевооружения стало очевидно, что Гитлер не собирается останавливаться на достигнутом. Чемберлен, Даладье и другие западные лидеры использовали политику умиротворения, заплатив за это чудовищную цену. Сталин понимал, что умиротворение – не очень хорошая идея. Заключив пакт о ненападении и секретные протоколы с Германией, он надеялся оттянуть неизбежную военную конфронтацию с Берлином и стремился отодвинуть советские оборонительные рубежи дальше на запад. Если позволите мне сравнение с довольно противоречивой международно-правовой концепцией (также известной как доктрина Буша), то руководство СССР использовало превентивную самооборону. Но советские войска оказались не готовы к нападению Германии 22 июня 1941 г., и ответственность за эту неподготовленность лежит на Сталине, поскольку из-за своей паранойи – поиска врагов и иностранных агентов, он уничтожил лучшую часть Красной Армии и не прислушался к предупреждениям собственной разведки (Рихард Зорге) о надвигающемся нападении Германии. Однако наступление нацистов оказалось бы более плачевным для СССР и союзников, воевавших с Гитлером, если бы оно началось ближе к политическим, экономическим и военно-промышленным центрам Советского Союза.

Резолюция Европарламента, обвиняющая не только нацистскую Германию, но и Советский Союз в развязывании войны и не упоминающая при этом Мюнхенское соглашение – это искажение истории с целью умиротворить русофобов в Европе и ещё больше расколоть континент.

30 сентября, когда было подписано Мюнхенское соглашение, – более подходящая дата для Европейского дня исторической памяти. Можно осудить преступления, совершённые во имя коммунизма Сталиным и другими диктаторами, не фальсифицируя историю начала Второй мировой войны. Подобные фальсификации опасны для единства Европы.

В конце 1980-х гг. борьба эстонцев, латышей и литовцев за независимость от Советского Союза в значительной степени велась под знаменем борьбы за признание факта существования секретных протоколов к пакту Молотова – Риббентропа, признание их незаконного и даже криминального характера, что само по себе стало бы основанием для восстановления государственности, утраченной в 1940 году. Пакт и протоколы превратились в священную корову, любые сомнения в их существовании, криминальном характере и ключевой роли в оккупации этих трёх государств Советами (а не нацистами) считались преступлением более серьёзным, чем отрицание нацистских преступлений холокоста и приуменьшение их чудовищной природы и масштабов. Многие в Эстонии считали меня таким негационистом в отношении пакта Молотова – Риббентропа. Несмотря на всё, что я говорил и писал, некоторые полагали, а может быть, полагают до сих пор, что я сомневаюсь в существовании протоколов. Должен признаться: для меня и тогда, и сейчас их роль, особенно в оккупации и аннексии моей страны – Эстонии, казалась преувеличенной. Кроме того, мои критики полностью игнорируют или приуменьшают роль западных стран и Польши в открытии возможностей для агрессии Гитлера.

Я вырос в Эстонии и уже в детстве знал, что Эстония не вступала в Советский Союз добровольно. Я много думал об этом, но тогда не знал деталей. Да, я читал исторические книги, но, честно говоря, не был прилежным школьником и в основном интересовался Древней Грецией и Римом. Учебники истории были скучными, страницы, где рассказывалось о счастье и гордости, которые испытали эстонские рабочие и крестьяне, когда смогли добровольно присоединиться к Союзу советских народов, вообще не запомнились. Иногда я слышал разговоры взрослых, в основном в сельской местности и часто после употребления алкоголя, и эти разговоры кардинально отличались от того, что было написано в учебниках.

Сегодня я ещё больше убеждён, я знаю, что Эстония не вступала в Советский Союз по собственной воле. Были коммунисты и их сторонники, которые изначально поддерживали присоединение к СССР. Но даже их мировоззрение очень быстро изменилось, особенно после массовых арестов летом 1941 г., за которыми последовала высылка в Сибирь. Да, это ошибка Сталина, но такова была природа его режима, и поступать иначе было не в его характере. Давление на власти прибалтийских государств, угроза из-за присутствия советских войск, а затем формирование левых правительств по указке Кремля доказывают, что присоединение к Советскому Союзу не было добровольным. Уже в середине XIX века начался подъём эстонского национального самосознания, сначала культурного, а затем и политического. Неслучайно, что когда возникла возможность – на фоне ослабления Российской империи и большевистской революции 1917 г. – все три балтийские нации, как и Финляндия, предпочли независимость и боролись за неё против большевиков и немецких войск. Каждый год 23 июня Эстония отмечает свой День победы – в память о победе в 1919 г. эстонских и латвийских войск над Германией в Цесисской битве (эстонцы называют её битвой под Вынну).

Я жил и работал в разных странах, больших и маленьких, и пришёл к выводу, что государство очень редко добровольно отказываются от суверенитета и независимости. Даже если такое происходит, то обычно это выбор из двух зол, когда слабое государство вынуждено присоединиться к одному из претендентов. В конце 1930-х гг. у балтийских государств не было особого выбора. К тому моменту война в Европе стала неизбежной. Чтобы появилась хотя бы теоретическая возможность её избежать, у власти в крупных европейских странах должны были находиться политики масштаба Уинстона Черчилля или Шарля де Голля. Но Черчилль, назвавший Мюнхенское соглашение «тотальным поражением», тогда был рядовым членом Консервативной партии, а Шарль де Голль – генералом французской армии, которая быстро отступала под натиском нацистов.

Эстония оказалась оккупированной и аннексированной Советским Союзом не потому, что Иосиф Сталин был диктатором, а большевистский режим – безжалостным. Это произошло потому, что война с нацистской Германией к 1939 г. стала если не неизбежной, то по крайней мере – очень вероятной.

Страны, расположенные между Германией и Советским Союзом, не могли сохранять нейтралитет и оставаться в стороне от надвигающегося пожара мирового масштаба.

Жан Лопес и Лаша Отхмезури в своей выдающейся работе «Barbarossa: La guerre absolue 1941 [Барбаросса: абсолютная война 1941 года]» задаются вопросом: «Помог ли Сталин, подписав в 1939 году сделку с Гитлером, открыть последнему двери для войны?». Их ответ, основанный на подробном изучении документов, таков: «Нет, немецкий диктатор напал бы на Польшу даже без какого-либо соглашения с Москвой»[8].

Данная статья – отрывок из книги воспоминаний «Жить в интересные времена: проклятие или возможность?» (Living in Interesting Times: Curse or Chance), вышедшей в 2021 г. в издательстве Austin Macaulay Publishers. В публикуемой нами главе описывается период работы автора в Институте государства и права СССР и его взаимодействие с руководством страны. 
Общеевразийский дом и консервативная политэкономия
Гленн Дисэн
Расширение экономических связей через Большую Евразию предлагает то, чего у России никогда не было, – органический путь к конкурентоспособной политэкономии, а не подмену модернизации преобразованием в западное государство.
Подробнее
Сноски

[1]      Александр Николаевич Яковлев – член Полибюро ЦК КПСС, старший советник президента СССР, один из главных идеологов, «архитекторов» перестройки. – Прим. ред.

[2]      В феврале 2020 г. МИД РФ опубликовал ряд секретных документов Ялтинской конференции, включая соглашение, подписанное Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем о вступлении Советского Союза в войну против Японии спустя два-три месяца после капитуляции Германии.  В параграфе 3 документа сказано, что стороны договорились о передаче Курильских островов СССР. См. текст соглашения в журнале «Международная жизнь» от 6 февраля 2020 г. URL: https://interaffairs.ru/news/show/25292

[3]      Копия документа есть в архиве автора.

[4]      Ст. 2 (с) договора гласит: «Япония отказывается от всех прав, правооснований и претензий на Курильские острова и на ту часть острова Сахалин и прилегающих к нему островов, суверенитет над которыми Япония приобрела по Портсмутскому договору от 5 сентября 1905 года».

[5]      Р. Мюллерсон, Советско-германские договорённости 1939 г. в аспекте международного права // Советское государство и право. 1989. №9.

[6]      Тут я был в хорошей компании. Основатель международного права Гуго Гроций писал, что даже если бы Бога не было, во что невозможно поверить, естественное право всё равно бы существовало.

[7]      Memoirs of Dr Eduard Beneš: From Munich to New War and New Victory (Translator Godfrey Lias). George Allen & Unwin Ltd. 1954. PP. 42–43.

[8]      J. Lopez, L. Otkhmezuri. Barbarossa: La guerre absolue 1941. Dépôt légal, 2019. P. 98.

Нажмите, чтобы узнать больше
Содержание номера
О птице и устрице (Вместо вступления)
Лейтмотив
Циркуляция против изоляции
Александр Ломанов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-8-20
Претендент под давлением
Чэнь Чэньчэн
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-21-29
На грани войны
Кевин Радд
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-30-47
Война с Китаем из-за Тайваня: и что тогда?
Чез Фриман
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-48-60
Как КНР и России избежать новой холодной войны с США и их союзниками
Ян Цземянь
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-61-63
Новой холодной войны не будет
Томас Кристенсен
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-64-82
Китайский успех в борьбе за Европу
Василий Кашин, Александр Зайцев
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-83-88
Инновационные войны
Кристофер Дарби, Сара Сьюэлл
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-89-102
Аранжировка
Украинский участок американо-китайского фронта
Наталья Печорина, Андрей Фролов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-104-121
Фабрика грёз – теперь с Востока
Георгий Паксютов
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-122-135
Интеграционный «план ГОЭЛРО» для XXI века
Тигран Саркисян
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-136-149
Канал влияния?
Павел Гудев, Илья Крамник
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-150-160
Ядерная программа Ирана: что дальше?
Адлан Маргоев
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-162-172
Отголоски
Тогда и сейчас
Арчи Браун
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-174-179
Общеевразийский дом и консервативная политэкономия
Гленн Дисэн
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-180-185
Острова и пакт
Рейн Мюллерсон
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-186-199
Рецензии
Не просто байки
Алексей Малашенко
DOI: 10.31278/1810-6439-2021-19-3-200-204