Россия в глобальной политике

Разговоры об упадке Соединённых Штатов Америки маскируют экономическую, демографическую и военную реальность, которой обусловлено фактическое положение США в мире. Осенью 1990 г. Чарльз Краутхаммер (1950–2018) провозгласил наступление небывалого ранее в истории американского «однополярного момента» – видимого серьёзного противодействия господству Соединённых Штатов тогда не существовало. Краутхаммер считал, что «однополярный момент» продлится «скорее одно десятилетие, нежели, скажем, три или четыре»[1].

Двенадцать лет спустя, когда его предсказание, казалось, выдержало проверку временем, Краутхаммер объявил, что даже тридцать или сорок лет господства, казавшиеся «смелым» прогнозом в 1990 г., станут «скромной» оценкой, если Соединённым Штатам удастся сохранить стойкую внутриполитическую приверженность сохранению гегемонии: «Однополярный момент стал однополярной эрой»[2].

Логично, что именно когда США достигли вершины всемирной мощи, эксперты и журналисты начали говорить о грядущем упадке Америки[3]. Соединённые Штаты воспринимались как мировая империя и, следовательно, подпадали под интерпретацию, восходящую к англо-американской и более широкой средиземноморской традиции – Полибию (ок. 200 – ок. 118 до н.э.), Ибн Хальдуну (1332–1406)[4] и Эдварду Гиббону (1737–1794). Речь здесь идёт именно о постепенном системном упадке, а не о внезапной катастрофе, ведь, как показывает опыт, предсказания катастрофы сбываются редко, а даже когда сбываются, предлагаемые в прогнозах причины катастрофы обычно неверны. Например, подавляющее большинство специалистов не верили в распад Советского Союза, но те, кто его предрекал, основывались на ошибочных предпосылках: СССР распался не вследствие войны с Китаем или «восстания» демографически растущих мусульманских республик Средней Азии (именно там Советскому Союзу были верны более всего, даже по сравнению с РСФСР)[5].

Рассмотрим долгосрочные тенденции, характеризующие относительную мощь государств. Сравним данные по Соединённым Штатам в 1990 г. и сейчас. В 1990 г. в стране насчитывалось 248,7 млн жителей, что составляло 4,67 процента мирового населения (можно вспомнить, что накануне катастрофических десятилетий, начавшихся с Первой мировой войны, эта цифра для Российской империи составляла около 8 процентов). В 2024 г. 341,2 млн американцев – это 4,16 процента мирового населения, т.е. меньше, но незначительно. Для экономически развитого государства с падающей религиозностью абсолютный прирост населения, хотя и достигнутый за счёт иммиграции, – отличный показатель.

Нет убедительных доказательств, что недавние иммигранты не пойдут путём предшественников и не растворятся в «плавильном котле».

Возьмём, к примеру, общину латиноамериканцев, самую быстрорастущую и составляющую сейчас 14,7 процента избирателей. По данным опросов на выходе с участков, на президентских выборах 2024 г. за Дональда Трампа проголосовали 42 процента латиноамериканцев, несмотря на его антииммиграционную и антилатиноамериканскую риторику[6].

В 1990 г. МВФ оценил номинальный ВВП США в 26,3 процента мировой экономики (доля Европейского экономического сообщества составляла на тот момент 27,4 процента, Китая – всего 1,8 процента). По оценкам 2024 г., это те же 26,3 процента, что выше 21,1 процента в 2011-м, но ниже 31,3 процента в 2001 и 2002 годах. Доля Европейского союза, с его расширением и затем BREXIT’ом, сократилась почти в 1,6 раза, до 17,3 процента, а доля Японии, значительно снизившись, составила всего 3,8 процента (по сравнению с 17,8 процента в 1994 и 1995 гг.). Любопытно, что, хотя «потерянное десятилетие» (а потом и «десятилетия») Японии стало важной темой в академических кругах, мировые средства массовой информации, похоже, не обратили на него особого внимания и «падение Японии» не обсуждают. Очевидной коренной переменой стал рост доли Китая до 16,9 процента, что почти совпадает с показателем стран Евросоюза. За исключением товарных рынков, мировая экономика не дедолларизуется[7], хотя Вашингтон и использует валюту как оружие.

Все страны, не согласные с точкой зрения Вашингтона на мировые события, находятся под угрозой санкций, но в условиях нестабильности мировые расчёты ведутся в значительной степени в долларах, что приносит выгоду американской экономике[8], существенно снижая, помимо прочего, расходы, связанные с большим (хотя и устойчивым, как утверждают специалисты, вопреки привычному мнению)[9] государственным долгом. Этот долг может замедлить экономический рост, но не подорвёт экономику Соединённых Штатов. Если в 2000 г. разрыв между американскими инвестициями за рубежом и иностранными инвестициями в США составлял около 1,6 трлн долларов, то в 2023-м показатель вырос почти до 20 трлн долларов (почти 72 процента ВВП!), причём скачок произошёл в последние годы растущей мировой нестабильности, после пандемии COVID-19. Основные инвесторы –  Великобритания, Япония и страны Евросоюза[10]. Огромный денежный приток может компенсировать как растущий государственный долг, так и определённую слабость (которую, впрочем, не стоит переоценивать) промышленности[11].

Сейчас, в начале 2026-го, слишком рано судить о долгосрочных итогах реформ второго президентского срока Дональда Трампа, прежде всего в тарифном регулировании.

Удастся ли Трампу оживить американскую промышленность снижением налогов, протекционизмом и ослаблением доллара? Получится ли сдержать вызванную протекционизмом инфляцию?

Дефицит текущего платёжного баланса в первом полугодии 2025 г. составил около 4,6 процента ВВП – ниже пикового значения 2006 г. в 6,2 процента, хотя и на 1,9 процента выше среднего показателя за 2013–2024 годы[12]. В третьем квартале 2025 г. годовой рост экономики составил 4,3 процента – выше, чем за последние два года, и значительно лучше прогнозов, а импорт действительно упал, хотя государственные расходы росли быстрее инвестиций бизнеса[13]. В январе 2026 г. МВФ предсказывал, что рост экономик развитых стран в этом году достигнет 1,8 процента, а в США – 2,4 процента (на 0,3 процента выше, чем прогнозировалось в октябре 2025-го)[14].

Ещё в 1987 г. Пол Кеннеди говорил, что «естественная» доля мирового богатства, которой должны обладать Соединённые Штаты, составляет, возможно, 16–18 процентов[15], но, как мы видим, придётся ещё долго ждать, чтобы его прогноз реализовался в абсолютных числах. Да, по подсчётам МВФ, по паритету покупательной способности (ППС) ВВП Китая превзошёл американский в 2016 г., а американская доля в мировом ВВП по ППС в 2024 г. составила 14,9 процента – даже ниже прогноза Пола Кеннеди[16]. Тем не менее сравнение ВВП стран по ППС имеет смысл, когда измеряется уровень жизни (и здесь ВВП на душу населения по ППС будет показательнее), но вес страны в мировой экономике определяется фактическими обменными курсами, поэтому номинальный ВВП лучше отражает соответствующие места[17].

По расчётам Всемирного банка, доля НИОКР в ВВП США выросла с 2,45 процента в 1996 г. до 3,59 процента в 2022-м[18], что в относительном выражении ниже показателей всего трёх стран: Израиля (6,02 процента в 2022 г.), Лихтенштейна (5,87 процента в 2019 г.) и Южной Кореи (5,21 процента в 2022 г.), и, безусловно, значительно больше в абсолютных цифрах по сравнению с конкурентами, прежде всего Китаем (2,56 процента в 2022 г.; Соединённые Штаты в 2022 г. потратили в 2,18 раза больше в номинальных долларах, но всего в 1,12 раза больше в долларах, рассчитанных МВФ по паритету покупательной способности). Тем не менее мы видим впечатляющие успехи китайской науки, которая с 2017 г. превосходит американскую по числу научных публикаций и, похоже, первенствует в качестве исследований, особенно в области электротехники и электроники, материаловедения, физики и химии[19].

Однако, как и в XX веке, когда США извлекали интеллектуальную выгоду из катастроф Старого Света (вплоть до распада Советского Союза и краха социалистической системы в Европе), академическая иммиграция (приток мозгов) по-прежнему приносит огромную пользу Соединённым Штатам, несмотря на борьбу Трампа с университетами и ужесточение им миграционного законодательства. В США обучается в четыре раза больше иностранных студентов, чем американских студентов за границей, а по данным на 2022 г., основатели 25 процентов американских стартапов с миллиардным оборотом переехали туда ещё в студенческие годы[20].

По оценкам SIPRI, в 2023 г. Соединённые Штаты потратили на оборону 3,4 процента ВВП – меньше, чем в 1990 г. (5,4 процента), но всё же это целых 37 процентов от общемирового показателя – в 3,09 раза больше, чем Китай, который выделяет на оборону всего 1,7 процента своего ВВП. Вооружённые силы США – третьи по численности в мире: на действительной службе состоят 1,358 млн человек – немногим меньше, чем в гораздо более населённой Индии (1,476 млн)[21]. В 1985 г. Соединённые Штаты, обладая армией в 2,152 млн человек, разместили за рубежом около 520 тыс. военнослужащих и гражданских лиц (24 процента), весной же 2025 г. показатель составил чуть более 243 тыс. (18 процентов – меньше, но всё ещё значительная доля)[22]. Американские военные базы по-прежнему расположены по всему миру, а корабли ВМС бороздят моря так же, как и сорок лет назад, и могут быстро применить силу. Недавно мы видели это в операции «Абсолютная решимость», когда были захвачены венесуэльский президент Николас Мадуро и его жена Силия Флорес.

Часто пишут, что огромные военные расходы не очень эффективны, а военно-промышленный комплекс лоббирует дорогостоящее оружие вместо более полезного массового и простого[23]. Судя по тому, как Китай, тратя меньше на НИОКР, сумел опередить американцев в этой важнейшей области мировой конкуренции, военный бюджет и военное планирование США в целом не соответствуют современным вызовам. Американские интервенции в Афганистане (2001–2021) и Ираке (2003–2021) затянулись и не достигли поставленных или заявленных целей. Так вышло, что взлёт политической карьеры Колина Пауэлла означал его отказ от собственной доктрины, которая предполагала короткие и решительные военные операции с чёткими и достижимыми целями и стратегией выхода[24]. Однако, хотя эти войны – долгая трагедия для местного населения – только запутали и затруднили без того тяжёлое и сложное положение на Ближнем Востоке, цели, не достигнутые Вашингтоном, не имели жизненно важного значения для безопасности США. А американские потери были относительно незначительными по сравнению с вьетнамской катастрофой. В некотором смысле Соединённые Штаты всё ещё обладают ограниченной (если вспомнить теракты 11 сентября) «бесплатной безопасностью»[25]. Помимо США и Китая, лишь немногие страны могут похвастаться относительным информационным и коммуникационным суверенитетом, включая собственные автономные мессенджеры и платёжные системы.

Нынешнее военное противостояние Российской Федерации и Украины наглядно показывает возрождение значимости больших армий и технологическую революцию FPV-дронов и американской системы спутникового интернета Starlink. Не направляя своих солдат на поле боя, американцы поддерживают вооружённые силы Украины и таким образом внимательно следят за мощными переменами в военном деле.

Таким образом, статистические данные, как и последние международные события, доказывают завидную устойчивость Соединённых Штатов.

«Однополярная эра» закончилась, но признаков упадка нет – в итоге объявить о завершении американского однополярного господства позволяет не ослабление США, а впечатляющий подъём Китая.

Китай оспаривает, но пока ещё не перехватил лидерство в таких ключевых областях экономики, как информационные технологии (включая искусственный интеллект), материаловедение, биотехнологии (в том числе медицинские исследования), фармацевтика, генетика и массовое сельское хозяйство. Мировые финансы по-прежнему вращаются вокруг Нью-Йорка. Расходы на украинский конфликт, огромные по европейским меркам, легко покрываются бюджетом США, а американские солдаты, повторим, не участвуют в боевых действиях. Более того, нынешней администрации, похоже, удаётся переложить оплату поставок оружия Украине на европейских союзников. Чтобы укрепить свои позиции в борьбе с Китаем, какие бы формы ни приобрела эта борьба, Соединённые Штаты легко решили задачу по контролю не только над Европейским союзом, но даже такими крупными восточноазиатскими союзниками, как Япония и Южная Корея. Россия ощутила силу и влияние этого контроля, но также и пределы американской гегемонии. Наконец, господство американской культуры в широком смысле слова не только не отступает, но, напротив, только растёт; английский язык сегодня воздействует даже на грамматику, синтаксис и фонетику таких давно существующих письменных языков с богатой литературной и научной традицией, как, например, русский.

Поэтому, если позволить провести аналогию, нынешнее положение США в мире можно сравнить не с Советским Союзом в конце 1980-х или даже с Россией в начале 1990-х гг., а с Великобританией на рубеже XIX–XX веков. Сохраняя мощь, она уступила первое место в мировом хозяйстве Соединённым Штатам, а затем, накануне Первой мировой войны, её обошла ещё и Германия. Как мы видим, сегодня США по-прежнему сильнее, чем Великобритания в 1913 году. Поэтому лучший термин, чтобы описать нынешнее положение США в мире, – относительная гегемония.

Автор: Андрей Исэров, кандидат исторических наук, заместитель декана факультета мировой экономики и мировой политики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», cтарший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН