В течение нескольких лет аналитики интерпретировали приход Дональда Трампа к власти как предвестие нового американского изоляционизма.
Грубый, шумный уход, но всё же уход в себя: меньше войн, нет аппетита на институциональные преобразования, угасание одержимости экспортом демократии. В какой-то степени так, действительно, и получилось. Затяжных кампаний, подобных иракской или афганской, больше не было. Однако ошибкой было путать частичное отступление с отказом от империализма.
То, что мы наблюдаем, – это стратегическая переориентация. Соединённые Штаты могут мириться с относительной потерей позиций в Евразии, конкуренцией с Китаем в Тихом океане или ослаблением позиций по отношению к России в Восточной Европе. Чего они не могут принять, так это потери реального контроля над своей непосредственной периферией.
Доктрина Монро без маскировки
Доктрина Монро, которую можно вкратце свести к знаменитой фразе «Америка для американцев», была сформулирована в 1823 г. госсекретарём Джоном Куинси Адамсом и провозглашена президентом Джеймсом Монро. Официально она была представлена как щит против европейского колониализма. В действительности за ней стояла иная логика: ни одна империя не укрепляется, не подчинив себе своё непосредственное окружение.
Фактически в основу доктрины легла идеология «предначертания судьбы», а результатом её принятия стало подчинение полушария. По данным Исследовательской службы Конгресса США, доктрина привела как минимум к 27 прямым военным интервенциям в Латинской Америке в течение XIX и XX веков. Гаити, Никарагуа, Гватемала, Доминиканская Республика, Панама, Чили… Этот список – не аномалия, а закономерность. Континент служил лабораторией господства задолго до того, как подобные методы стали экспортироваться в другие регионы.
Разоблачения The New York Times о контактах между американскими чиновниками и венесуэльскими военными, стремившимися свергнуть Николаса Мадуро, были не скандалом, а подтверждением рутинной практики. Вашингтон этого даже не отрицал. Совет национальной безопасности говорил о «мирном и упорядоченном переходе к демократии» – стандартный эвфемизм для смены режима. За этим последовали привычные оправдания: гуманитарная катастрофа, экономический коллапс, массовая миграция, наркоторговля, авторитаризм. Во всех них есть доля правды. Венесуэла переживает серьёзную социальную катастрофу, усугублённую санкциями, структурными недостатками чавизма, обвалом цен на нефть и неспособностью политического руководства восстановить консенсус.
Однако это не отменяет одного политически неудобного факта: Мадуро был избран – при низкой явке, но с миллионами реальных голосов. Это не формальность, а ключевой вопрос. Соединённые Штаты не оспаривают легитимность в Латинской Америке. Они ей управляют. Военная операция, завершившаяся захватом Мадуро и повторившая вторжение в Панаму в 1989 г. против Мануэля Норьеги, знаменует собой решающий порог: выборочные бомбардировки в Каракасе, обвинительные заключения в американских судах, принудительная экстрадиция, внутреннее чрезвычайное положение. Это демонстрация жёсткой силы без всяких прикрас.
Милей и Аргентина: добровольное подчинение в расколотом полушарии
Этот новый этап также меняет региональные альянсы. Аргентина при президенте Хавьере Милее стала показательным примером. Милей открыто определил США и Израиль как единственных стратегических партнёров Аргентины, снизил статус механизмов региональной интеграции и принял идеологическую концепцию, которая представляет Вашингтон не просто как союзника, но как цивилизационный ориентир. В контексте интервенции в Венесуэле позиция не выглядит нейтральной.
Она сигнализирует возвращение к модели, от которой отказались после начала 2000-х гг., – модели добровольного внешнеполитического подчинения. Это не принудительное сближение, а энтузиазм. Зависимость, не замаскированная под прагматизм, а оправданная моральными соображениями. На практике это означает, что Аргентина отказывается от любых стремлений к стратегической автономии в обмен на символическую близость к власти, а также подразумевает негласное принятие того факта, что суверенитет в регионе является сугубо условным: уважается, когда это удобно, приостанавливается, когда это необходимо.
Дискурс Милея прославляет Запад как сообщество истинных ценностей. Но события в Венесуэле указывают на другую реальность – иерархическую. Те, кто находится в центре, принимают решения. Те, кто находится на периферии, адаптируются.
Конец правил, возвращение империи
То, что произошло в Венесуэле, выходит за рамки континентального измерения и указывает на более глубокую трансформацию: эрозию международного порядка, построенного после 1945-го и перестроенного после 1991 года.
В течение трёх десятилетий гегемония Вашингтона осуществлялась посредством институтов, юридического языка, гуманитарной риторики, избирательного многостороннего подхода и контролируемых интервенций. Сила была реальной, но действовала через процедуры. Эта архитектура сейчас рушится. Экстерриториальный захват действующего главы государства, установление уголовной юрисдикции США и открытые военные действия в Латинской Америке знаменуют возвращение имперского правления без правовой маскировки.
Это не сила, это истощение. Когда доминирующая держава отказывается от норм и управляет преимущественно посредством принуждения, это показывает, что её способность добиваться поддержки уменьшилась. Формирующаяся система представляет собой не гармоничный многополярный порядок, а фрагментированный ландшафт из сильных центров и уязвимых периферий. Власть в нём перераспределяется и осуществляется жёсткими методами.
Пока Вашингтон занят операциями против Каракаса, Пекин устанавливает предельные сроки в отношении Тайваня, Москва укрепляет свои позиции на Украине, а Ближний Восток преобразуется посредством авиаударов. Международное право сохраняется как язык, но не как сдерживающий фактор.
Падение Мадуро, как бы мы ни оценивали его правление, свидетельствует, что периферийные государства не обладают гарантированным суверенитетом в мире ослабления гегемонии и усиления принуждения. Автономия временна. Законность условна. Безопасность переносится на внешний контур.
Фукидид описал эту логику 25 веков назад: сильные требуют возможного, слабые вынуждены подчиняться. Доктрина Монро вернулась не как лозунг, а как реальная практика. И вместе с ней возвращается более старый, более жёсткий и более честный порядок, при котором власть не оправдывается, а лишь действует. Латинской Америке напомнили, где она находится.
Автор: Гонсало Фьоре Виани, доктор наук по международным отношениям, научный сотрудник Национального совета по науке и технологиям Аргентины
Данный материал написан по заказу Международного дискуссионного клуба «Валдай» и впервые опубликован на сайте клуба в разделе аналитики: https://ru.valdaiclub.com/a/highlights/
