Россия в глобальной политике

Табо Мбеки (тогда – президент ЮАР) предположил, что XXI век может стать веком Африки[1]. Начало столетия для континента не задалось, но постепенно дела пошли лучше, и если не XXI, то XXII век вполне может стать африканским. Ключевой вопрос: останется ли Африка только площадкой противостояния глобальных сил, или предложит свою повестку?

Второй сценарий, кажется, должен быть ближе африканцам, но немногие внешние силы готовы поддержать укрепление субъектности государств континента. Люди, электроэнергия и твёрдые минералы – основные ресурсы Африки, борьбу за контроль над которыми державы и транснациональные корпорации ведут между с собой и с самой Африкой.

Искусственный интеллект против суверенитета

Глобальная энергоёмкость сектора вычислений для ИИ вырастет, как ожидается[2], в семь раз уже к 2030 г.: дополнительно «под ИИ» потребуется более 100 ГВт установленной мощности. Есть несколько идей, где их взять, но большинство нераспределённых ещё ключевых энергетических ресурсов – в Африке. Например, суммарный гидроэнергетический потенциал реки Конго оценивается как раз примерно в 100 ГВт, и из них до 44 ГВт приходится на район Большая Инга (образуется одноимённым водопадом). В пересчёте на сегодняшнюю среднюю цену электроэнергии для дата-центров гидроэнергетический комплекс сможет генерировать выручку около 26 млрд долларов в год[3] для инвесторов одного такого энергопроекта в Африке. Если гидропроект в ДР Конго реализуется, какая-то часть производимой электроэнергии может достаться и конголезскому народу. Но для этого нужны магистральные ЛЭП (страна по площади примерно равна всей Западной Европе), а инвестировать в них лидеры ИИ-индустрии сами уже не будут. Чтобы ЛЭП появились, требуется политическая воля, законодательные и регуляторные решения, и всё это может возникнуть только внутри Африки.

Инга – гигантский проект, множество источников поменьше есть в Танзании, Эфиопии, других странах, и везде сектор ИИ-вычислений будет предлагать соблазнительные цены и возможности: продавать мощности прямо на месте без использования национальных сетей (которых часто почти нет). За счёт сектора ИИ-вычислений энергия неизбежно превращается в commodity – глобально торгуемый товар[4].

Лавинообразный рост объёмов ИИ-вычислений означает для Африки и головокружительные возможности, и риски. Если раньше потенциал больших рек, таких как Конго, ждал, пока национальная экономика сформирует спрос, теперь этот потенциал может быть использован где угодно. Но чтобы придать устойчивость модели, необходимо ограничить суверенитет самих стран – и не позволить им принимать самостоятельные решения относительно использования природных ресурсов или вмешиваться в практики их эксплуатации.

Именно на этом направлении и сконцентрирует усилия корпоративный сектор: чтобы забрать ресурсы Африки, их нужно вывести из-под контроля африканцев.

Так, план Starlink окружить землю миллионом низкоорбитальных спутников, которые будут заниматься ИИ-вычислениями[5], может подразумевать и неафишируемую часть по размещению наиболее энергоёмких вычислений на земле, например, в той же ДР Конго, Танзании или Эфиопии, при условии, что сеть спутников будет использоваться для передачи данных. Основное ограничение ГЭС – доставка энергии потребителям по ЛЭП может стоить дорого. Сеть Starlink позволит инвесторам обойтись без магистральных ЛЭП: построить дата-центры у плотин в отдалённых районах, а данные передавать через спутник, без магистральных наземных кабелей. Такая стратегия надолго законсервирует энергетический дефицит в Африке, развитие инфраструктурных проектов, строительства и сельского хозяйства. Заодно сеть спутников позволит влиять и на политический процесс, в том числе с целью удержать наземную инфраструктуру под контролем международных инвесторов.

Остановить это новое направление эксплуатации ресурсов Африки вряд ли удастся – его можно попытаться сбалансировать за счёт укрепления государственных структур, формирования прочной законодательной базы, институтов для её применения, в целом – укрепления суверенитета.

Искусственный интеллект против демографии

Уже сейчас в Африке глобальная экономика ИИ формирует спрос на электроэнергию (например, ГЭС «Возрождение» в Эфиопии), критические минералы (медь, кобальт, графит, литий и прочие) и людей (Sama в Кении и другие проекты на континенте уже обеспечивают десятки тысяч рабочих мест только в секторе разметки данных[6]).

С другой стороны, автоматизация производственных процессов при помощи ИИ угрожает долгосрочной конкурентоспособности африканских экономик. Если ещё пять лет назад казалось, что демографическая яма в Азии на фоне роста в Африке приведёт к переносу на континент трудоёмких производств (и процесс начался), то теперь роботизация может означать, что десятки и сотни миллионов африканцев не найдут места на рынке труда: производство внутри развитых стран становится дешевле, и переносить его в Африку больше не нужно.

На рынок труда ежегодно выходит 10–12 млн африканцев, и через десять лет этот показатель утроится. Чем они займутся, если промышленные предприятия Восточной Азии будут переоборудованы под роботов и останутся на прежних местах?

Во-первых, ИИ – это не только автоматизация, это ещё и оптимизация. В этом отношении Африка может рассчитывать на новые возможности по расширению занятости – прежде всего, в аграрном секторе и производстве сельхозпродукции: основной спрос на рабочую силу могут уже в ближайшей перспективе сформировать растущие рынки продовольствия внутри континента. Уже сейчас развитие цифровой экономики и мобильных платежей создаёт миллионы рабочих мест в малых и микропредприятиях по всему континенту[7].

Во-вторых, развитие самих систем ИИ подразумевает вовлечение миллионов людей в обучение алгоритмам, и этот спрос тоже ещё достаточно долго будет формировать новые рабочие места в Африке. На этом рынке граница между трудом и отдыхом постепенно размывается. В целом это близко африканцам, которым свойственно воспринимать в качестве условных любые границы, эту в частности.

Одно из следствий – неизбежная африканизация самих языковых моделей. Африканцы будут постепенно влиять на стандарты английского и французского языков в соответствии со своими культурными нормами и приоритетами, формируя новые нормы.

Когда население достигнет трёх-четырёх миллиардов, Африка начнёт производить весьма заметную часть контента в соцсетях, на форумах, в комментариях, в результате генеративные модели будут усваивать новую логику аргументации, ценности и приоритеты[8].

Кроме того, миллионы рабочих мест обещает инфраструктурное строительство и строительство вообще, в том числе жилья (до сих пор последнее относится почти полностью к неформальному сектору и находится вне поля эконометрических наблюдений). Африка всё ещё остаётся недонаселённым[9], неосвоенным и инфраструктурно несвязанным пространством, что определяет спрос на инфраструктуру и строительство на десятилетия вперёд.

Человечество возвращается домой

Африка остаётся для людей последним большим неосвоенным пространством, но было когда-то и первым освоенным. Примерно 60–70 тысяч лет назад какой-то части homo sapiens удалось не только «выйти из Африки», но и закрепиться и распространиться за её пределами. Та попытка была не первой (несколько волн мигрантов нашего вида до этого вымерли), возможно – не последней, но точно самой заметной. Потомки переселенцев через какое-то время перешли к сельскому хозяйству, создали системы письменности и цивилизации, в рамках которых развивались технические новации и формировались новые хозяйственные уклады: началась история.

Тогда миграция на север дала людям, возможно, больше шансов выжить в борьбе с климатическими рисками и инфекциями, хотя до сих пор нельзя достоверно утверждать, что те, кто остался, чувствовали себя хуже. Недавние исследования[10] показывают, что в обществах охотников и собирателей с их небольшими семьями, люди жили дольше, ели лучше, работали меньше и в среднем, кажется, больше радовались жизни. А ранние формы цивилизаций обеспечивали рост благосостояния немногих за счёт ухудшения условий жизни большинства. Со временем круг замкнулся, и европейцы вернулись в Африку: сначала в качестве путешественников и миссионеров, затем колонизаторов.

Нижнего предела население Африки достигло к началу ХХ века (7–8 процентов населения мира, около 130 млн человек – в десять с лишним раз меньше, чем сейчас). Среди основных причин, по всей видимости, – работорговля, колонизация и завезённые извне инфекционные болезни. В некоторых странах, таких как ДРК или Ангола, население буквально вымирало вследствие реализации колониальных политик.

Численность населения всего континента начала заметно и неуклонно расти (а доля в глобальной популяции восстанавливаться) только с середины ХХ века[11], и этот рост стал одной из причин вынужденного отказа европейцев от большинства колоний в Африке[12].

К концу этого века, максимум через сто лет, в Африке снова будет жить примерно половина человечества – в масштабах истории это совсем скоро.

Уже в 2024 г. больше половины прироста населения в мире приходилось на Африку (более тридцати пяти млн человек из примерно семидесяти[13]). С 2000 по 2025 г. население почти удвоилось с 0,8 до 1,5 млрд человек. За тот же период население мира выросло примерно с 6,2 до 8,2 миллиардов. Таким образом, на Африку пришлось около 40 процентов всего мирового демографического прироста в первой четверти XXI века[14].

В истории часто случалось[15], что благоприятные изменения природных условий, действуя на протяжении нескольких поколений, приводили к существенному снижению смертности при сохранении рождаемости на высоком уровне. В результате взрывной рост населения вёл к концентрации производительных сил и спроса, а с ним и к росту экономического и политического могущества страны или региона. Важным условием была возможность заимствования инноваций: технических, управленческих и т.д. Рост населения бывал чаще всего не столько следствием, сколько предпосылкой перехода к новым укладам, техническим и организационным нововведениям, которые на первом этапе могли заимствоваться[16]. Именно зарождение такого процесса мы и наблюдаем сейчас в Африке.

Ключевой процесс, сопутствующий росту населения, – урбанизация: доля городского населения Африки выросла с 31 процента в 2000 г. до 44 процентов в 2025 г., а к 2050 г. может превысить 60 процентов. Миграция из сельской местности, где занятость сосредоточена в аграрном секторе, обусловлена ростом занятости в промышленности и сфере услуг и ведёт к росту потребления и экономики. Меняется и облик африканских городов: трущобы, соломенные хижины, землянки, свалки, курицы, крокодилы и бегемоты в городах постепенно уступают место капитальной застройке и городскому планированию. Процесс связан и с увеличением финансовой и управленческой автономии мегаполисов: бюджеты крупнейших городов сопоставимы с бюджетами небольших государств (например, бюджет Йоханнесбурга превышает 7 млрд долларов в год, Лагоса – около 3–4 млрд долларов[17]).

Развивается инфраструктура: уже работают или строятся метрополитены и системы лёгкого наземного метро (Аддис-Абеба, Каир, Лагос), BRT-коридоры (в т.ч. с использованием электробусов), велодорожки, городские парки и набережные, запущены программы массовой реновации. Интерес к африканским городам растёт со стороны ведущих международных архитектурных бюро, что само по себе – индикатор качественных изменений: в Африке активно работают OMA, Foster + Partners, Zaha Hadid Architects, UNStudio, SOM и другие.

По мере демографических изменений меняется и роль Африки на мировом рынке медицинских услуг. Раньше Африка была в первую очередь рынком первичной медицины, материнского и детского здоровья и вакцин (в т.ч. экспериментальных). К 2025 г. рынок здравоохранения оценивается более чем в 250–300 млрд долларов в год и растёт на 6–8 процентов, по мере взросления населения и роста доходов меняется структура спроса. Становится популярен медицинский туризм, а на смену инфекционным заболеваниям (малярия, кишечные заболевания, тиф, холера) в качестве основных причин смерти приходят неинфекционные (диабет, сердечно-­сосудистые заболевания, онкология). Это формирует спрос на долгосрочное лечение, фармацевтику, лабораторную диагностику и медицинские технологии[18].

Невольное лидерство

Возвращение Африки в центр мировой политики неизбежно, и в исторической перспективе произойдёт очень скоро, в пределах двух-трёх поколений. Ставка на континент беспроигрышна, вопрос лишь в том, на что именно ставить.

Пока значение и вес Африки растут почти без целенаправленных и централизованных усилий, сами по себе. Будущее лидерство континента – это не обязательно лидерство Афросоюза как актора мировой политики, но рост значения самого пространства, события в котором будут иметь всё большее международное значение. Некоторые глобальные игроки пытаются этому тренду противостоять: например, так или иначе сдерживать основной фактор укрепления Африки – демографический рост. До сих пор не только Евросоюз, но и многие международные организации воспроизводят стереотипный и научно необоснованный тезис, что рост населения Африки чреват голодом, разрастанием конфликтов и т.п.[19]

Более прагматичные акторы признают неизбежность демографического роста Африки в обозначенных пределах (до четырёх миллиардов к началу следующего века) и делают свои выводы. Африка не собирается колонизировать мир, диктовать ему условия или новые правила игры, поэтому нужно не защищаться от неё, а стать её частью. Борьба за лидерство требует уже сейчас, заблаговременно «бронировать» ключевые стратегические позиции. Тем более что пока страны континента к росту внешнего влияния открыты.

Но открытость сопровождается накоплением суверенитета – всесторонним укреплением в странах Африки собственных институтов.

Укрепление государств

Международные доноры, прежде всего западные, десятилетиями поддерживают ограничение централизации и укрепления государственных институтов в Африке. Экспертно-аналитический нарратив Запада опирается на ряд универсальных советов: меньше государства, меньше регулирования, больше децентрализации, больше открытости, в том числе для иностранных инвестиций и т.п.

Этот подход многих завёл в тупик и в целом устарел. Уже второе десятилетие, как маятник качнулся в обратную сторону. После кампаний приватизации, навязанных внешними кредиторами в 1990-е гг., произошёл сдвиг в сторону усиления роли государства в экономике: как собственника, инвестора и стратегического драйвера развития целых отраслей[20]. Правительства обзаводятся инструментами и ресурсами, которые позволяют им добиваться более выгодных условий на переговорах с иностранными инвесторами (например, Ботсвана за двадцать лет добилась от De Beers существенного перераспределения доходов от экспорта алмазов и частичной локализации их обработки).

Растёт доля госкорпораций в экономике. К сырьевым Sonatrach (Алжир) и Sonangol (Ангола) добавились банки, медиахолдинги и сервисные компании, конкурентоспособные на международном уровне. Один из примеров успешной госкомпании – Ethiopian Airlines, крупнейшая авиакомпания Африки, входящая в топ-20 авиаперевозчиков мира по пассажиропотоку и выручке и один из ключевых клиентов Boeing.

Обратных примеров – когда государственные средства расходуются нецелевым образом, а госкорпорации проигрывают конкуренцию, – тоже немало, но впервые за долгое время именно экономики с большим государственным участием показывают лучшие темпы роста, тогда как страны, прошедшие через глубокую приватизацию стратегических отраслей (Гана, Кения, ЮАР), сталкиваются с долговыми кризисами и замедлением роста. И почти везде в Африке растёт доля госрасходов в ВВП: в Танзании в 2024 г., по данным МВФ, она составила 17, а в 2026 г. – 19 процентов; в Руанде 18 и 27, соответственно, в Уганде 16 и 22, в Сенегале 18 и 30 процентов и т.д.[21]

Повысилось и качество управления экономикой. Вопреки мнению скептиков, в середине 2020-х гг. масштабного долгового кризиса не случилось, ситуацию не усугубили даже пандемия COVID-19, рост цен на продовольствие и энергоносители. Потенциальный кризис удалось купировать за счёт комбинации методов: ужесточения бюджетной и фискальной политики, корректировки валютных курсов, привлечения внутренних источников финансирования: объём внутренних заимствований с 2010 г. вырос примерно со 150 млрд долларов до почти 500 миллиардов. Принятые меры дали результаты: число стран с двузначной инфляцией в Африке южнее Сахары упало с 23 в октябре 2022 г. до 10 в июле 2025 года[22].

В XXI век политические системы многих африканских стран входили ещё относительно молодыми. Во многих государствах за сорок лет независимости глава государства сменился лишь один-два раза, в некоторых длительное время правили военные, а устойчивые механизмы транзита власти и распределения полномочий не сформировались. За последние 25 лет политический процесс в большинстве стран стабилизировался, политические системы стали более зрелыми, хотя пути достижения такого состояния различаются. Одни страны прошли через повышение состязательности в политике: например, Гана и Нигерия, где военные режимы были нормой в XX веке, в последние два десятилетия выработали механизмы регулярной смены власти. Свои особые и вполне устойчивые политические системы (и культуры) сложились в Сенегале, Танзании и ЮАР.

Для другой группы стран, прежде всего в Западной Африке, в качестве нормы закрепилось военное правление: Нигер, Мали, Буркина-Фасо, Гвинея. Здесь военный переворот стал вариантом транзита: сложились соответствующие процедуры и ритуалы, а региональные организации и соседи уже знают, как действовать в подобных ситуациях[23].

Для большинства африканских политических систем, кто бы ни находился во главе и как долго бы ни правил, характерны: особое значение региональных элит, элементы децентрализации, плюрализм центров влияния, ротации и гибкие «сетевые» коалиции. В целом подавляющее число стран Африки отказались от заимствования институтов и норм и перешли к формированию собственных политических культур (во многом схожих) и основанному на них суверенному государственному строительству.

Анонсированный Вашингтоном отказ от идеологизированности внешней политики, в т.ч. от жёсткой увязки помощи с демократизацией и правами человека, придаст новые силы строителям политических моделей на континенте: им не придётся ориентироваться на внешние стандарты и атрибуты «правильного режима». И мы, вероятно, увидим ещё больше вариантов государственного устройства и распределения властных полномочий.

Центры силы

На фоне формирования в Африке общего пространства коммуникаций всё меньше стран развиваются изолированно и всё больше учитывают возможности и потенциал региональной интеграции. К числу лидеров стоит отнести не только крупнейшие экономики, но и средние по размерам государства, играющие в силу географических, исторических, экономических или политических причин ключевую роль в собственных регионах.

В Западной Африке к таковым можно отнести Сенегал, Гану и Нигерию. Сенегал отличает сочетание устойчивой политической и экономической системы, страна имеет выход к океану и играет роль логистического хаба для Сахаро-Сахельского региона. Нигерия – ключевой рынок Африки, один из континентальных лидеров в энергетике, финтехе, ИКТ. Гана – лидер по сбалансированности экспорта (золото, какао-бобы, нефть), развитию инфраструктуры, финансового сектора, урбанизации.

Восток Африки уже больше десяти лет развивается динамичнее и последовательнее Запада, и здесь определились свои лидеры. Танзания – транзитный хаб для Уганды, Руанды, Бурунди, ДРК и Замбии, страна со сбалансированным экспортом и самой стабильной политической системой. Эфиопия остаётся одним из главных долгосрочных полюсов роста благодаря численности населения, энергетическим проектам и устойчивой модели развития, ориентированной на государственные инвестиции. Отдельно стоит выделить ДР Конго – возможного лидера Африки в XXI–XXII веках за счёт гидроэнергопотенциала, запасов полезных ископаемых и демографии. Наконец, в Северной Африке центрами силы остаются Египет и Алжир, а на юге – ЮАР, Ангола, Зимбабве[24] и Мозамбик.

Стратегии внешних акторов

В целом на этапе формирования подходов к развитию долгосрочного сотрудничества с Африкой основное значение для большинства внешних игроков всё чаще имеют не страновые, а отраслевые приоритеты: выявление рынков и конкретных ниш, где ожидается устойчивый рост и где их предложение имеет доказанные на практике конкурентные преимущества.

Фокус на отраслевом сотрудничестве заметен и по изменениям в формах. В 2010-е гг. ключевым форматом взаимодействия с Африкой стали саммиты и инвестиции. В 2020-е гг. сложился новый тренд – переход к отраслевым инициативам, то есть к реализации (заявляемых обычно в рамках тех же саммитов) последовательных и обусловленных взаимной заинтересованностью сторон программ в конкретной сфере (энергетика, инфраструктура, продовольственная безопасность, здравоохранение, цифровизация)[25].

Каждая такая инициатива[26] имеет понятные географические рамки (обычно континент или набор стран-партнёров) и одновременно решает две задачи: поддерживает экспортные отрасли страны-донора и укрепляет её политическое влияние через репутацию, стандарты и сети партнёрств.

Рост субъектности африканских акторов приводит не к сокращению, а росту спроса на внешние партнёрства. Чем богаче и устойчивее африканская страна, тем больше стратегических партнёрств она может себе позволить.

И большинство внешних акторов пересматривают подходы к Африке.

Так, новая стратегия администрации Трампа фиксирует не отказ Соединённых Штатов от глобального лидерства, а его переформатирование в доминирование без лишней ответственности. Вашингтон стремится оставаться ключевым игроком, но уже в прагматичной и оппортунистической рамке без мессианских обременений, снимая с себя ответственность за решение мировых проблем. Этот сдвиг особенно заметен на африканском направлении. Несмотря на шаги по сворачиванию сотрудничества (ужесточение торговых режимов, визовые ограничения, сокращение программ USAID и демонстративные охлаждения отношений с ЮАР и Нигерией), Африка сохраняет заметное место в новой Стратегии нацбезопасности: США стремятся к тем же стратегическим результатам, что и прежде, но с существенно меньшими финансовыми и политическими издержками[27].

Ключевая новация – транзакционный подход. Соединённые Штаты больше не рассматривают отдельные африканские страны как приоритетные по умолчанию: партнёрство предлагается «компетентным» и «надёжным» государствам. Сужается и перечень приоритетных отраслей: из стратегии исчезла медицина, цифровая экономика, продовольственная безопасность и климат, а фокус направлен на две взаимосвязанные (и связанные с сектором ИИ) отрасли стратегического значения: энергетику и критические минералы.

После периода относительного затишья, вызванного пандемией, внутренними экономическими проблемами и пересмотром долговой политики, Китай возвращается к проактивной линии в Африке, но уже на более жёстких и прагматичных условиях. Объявленный по итогам саммита КНР – Африка в 2024 г. пакет «финансовой помощи» в 50 млрд долларов до 2027 г. сопоставим с аналогичными пакетами США (55 млрд за три года, 2022 г.) и ЕС (170 млрд за семь лет, 2021 г.), что фиксирует «бюджет на Африку» для ведущих игроков на уровне 15–20 млрд в год[28].

Качественный сдвиг заметен и в торговой политике. На фоне новых пошлин, введённых американцами для стран Африки, Китай постепенно отменяет свои на импорт из Африки. К июлю 2025 г. рамочные соглашения о начале переговорного процесса по отмене пошлин заключила 31 африканская страна, а в ноябре 2025 г. Республика Конго стала первой, с кем подписано полноценное соглашение об отмене пошлин. Для Пекина это инструмент привязки целых отраслей африканской экономики к китайскому рынку, поддержки макроэкономической стабильности партнёров, выравнивания торговых балансов и, что особенно важно, расширения роли юаня в расчётах. Китай демонстрирует институциональную гибкость, заимствуя наиболее удачные форматы у конкурентов. Форум партнёрства КНР – Африка во многом вдохновлён саммитами ЕС – Африка, а «рамочные соглашения» и асимметричная поэтапная либерализация торговли, вероятно, воспроизводят европейские соглашения об экономическом партнёрстве (EPA).

Сама же европейская политика в Африке в середине 2020-х гг. переживает период кризиса – как на уровне ЕС, так и стран-членов. Германия, которая в конце 2010-х гг. рассматривалась как потенциальный драйвер европейско-африканских отношений, кратно сократила работу в Африке после 2021 года. Пересматривает подходы Франция, ищут новые ниши Испания и Италия. Пока не приходится говорить о формировании отдельной и взвешенной африканской стратегии у Британии.

Если Соединённые Штаты действительно откажутся от политических критериев при развитии отношений с Африкой, ценность европейского предложения снизится ещё больше. По мере размежевания с США в Африке (впрочем, европейцы и американцы почти никогда и не действовали там единым фронтом) Европейскому союзу неизбежно придётся идти на сближение с КНР для сохранения позиций в регионе. Отдельные примеры есть на страновом уровне (например, КНР – Франция).

Важная тенденция первой четверти века – концептуализация и обоснование необходимости выплат странами Запада компенсаций Африке за ущерб от работорговли, колонизации и изменения климата. Этот нарратив будет особенно востребован, если Запад продолжит сокращать помощь или ужесточать её условия. Если мировые финансовые рынки продолжат фрагментироваться, а доверие к универсальным правилам снижаться из-за санкций, заморозки суверенных активов, морально-политические аргументы могут стать не только переговорным рычагом, но и юридическим основанием для списания долгов.

В радикальном случае страны Африки откажутся платить по долгам со ссылкой на компенсацию за ранее нанесённый ущерб.

Оценки важнейших для Африки ущербов – от колониализма и климатических изменений – субъективны и существенно разнятся. По разным данным, совокупный урон от колонизации, работорговли приближается к ста триллионам, а ущерб стран Африки от изменений климата, вызванных деятельностью человека за её пределами, превысит эту сумму (примерно равную годовому ВВП всего мира) в ближайшие несколько лет.

Страны Африки, возможно, согласились бы и на урегулирование в значительно меньшем объёме (скажем, два-три триллиона), но пока нет ни судебных решений, ни даже иска. И чтобы его не было, Европе и США необходимо сохранять влияние на панафриканские институты и отдельные страны в пределах, достаточных для блокирования нежелательного развития событий. Эта необходимость не только дорого обходится, но и ограничивает свободу действий если не Соединённых Штатов, то Европы в Африке. И несмотря на существенное финансирование совместных проектов европейскими донорами, Африканский союз провозгласил 2026–2035 гг. десятилетием репараций, и ещё лучшие перспективы на формализацию претензий есть у отдельных стран.

На фоне ослабления и перераспределения позиций традиционных внешних акторов в Африке всё более заметную роль играют ближневосточные страны, прежде всего, Турция и государства Персидского залива[29]. Особенно выделяются ОАЭ, которые за последние годы превратились в одного из важнейших торговых партнёров Африки: Эмираты – крупнейший покупатель золота, значительная часть которого проходит через Дубай; ключевой поставщик нефтепродуктов, важный инвестор в логистику (порты, терминалы, коридоры) от Красного моря до Западной Африки, третий (после Китая и Индии) торговый партнёр Африки[30] в целом и ключевых стран континента в частности. ОАЭ на фоне роста экономического взаимодействия активно выстраивают и военно-политическую линию и вовлечены в ряд региональных конфликтов на севере и востоке Африки (Ливия, Судан, Сомали).

Переплетение цивилизаций

Колониальный раздел Африки предполагал закрепление за ведущими внешними игроками территорий, которые и стали со временем колониями. Но в современной Африке уже невозможно представить страну, которая осознанно стремилась бы стать частью чьей-то эксклюзивной зоны влияния и заключить хоть с Франций, хоть с США, Россией или Китаем союз, который ограничивал бы её возможности развивать отношения с другими центрами силы. Любая страна Африки стремится к увеличению числа полезных связей с внешним миром и не приемлет искусственных ограничений[31].

Интеграция на континенте отличается от европейской. Африка не спешит становиться единой политически, страны очень редко и неохотно передают на уровень наднациональных органов суверенитет, и с недавних пор перестали этого стесняться. Африканская интеграция сетецентрична, она не предполагает централизации принятия решений, в её основе – наращивание интенсивности коммуникаций, прежде всего, горизонтальных (от дорог и авиаперевозок до отраслевых форумов, религиозных организаций и спортивных событий).

Ненавязчивая, мерцающая субъектность Африки проявляется, когда странам континента нужно согласовать позиции и подходы. Например, почти все страны едины в неприятии давления, которое Запад оказывает на них, чтобы добиться присоединения к мерам, направленным против России. Они видят в таких попытках ущемление, прежде всего, их собственного суверенитета.

Цивилизация – это не только культура, традиции и история, но и технологический уклад, система используемых в повседневной жизни технологий, которая способна воспроизводиться и развиваться во взаимодействии с другими системами. Глобальные центры силы стремятся как можно шире распространить не столько отдельные технологии, сколько технологические уклады: стандарты, требования, платформы. Конкуренция таких платформ в XXI веке и определит политический и экономический ландшафт в Африке – скорее всего, на фоне неуклонного роста роли африканских арбитров и регуляторов этой конкуренции.

Стратегическое преимущество России в Африке – готовность и способность поддержать строительство собственно африканских институтов, укрепление государственности, и предоставить материал для этого строительства без встречных политических обязательств или обременительных обязательств по поставкам ресурсов. Стратегической же целью может быть формирование с ключевыми странами долгосрочных технологических партнёрств, направленных на укрепление их суверенитета и нашего технологического уклада. Но это тема уже для другой статьи.

Автор: Андрей Маслов, директор Центра изучения Африки Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»