Украинский церковный раскол: политические проекции

11 марта 2019

Национальное против транснационального

Святослав Каспэ – доктор политических наук, профессор департамента политики и управления факультета социальных наук НИУ «Высшая школа экономики», главный редактор журнала политической философии и социологии политики «Полития».

Резюме: Сжатие Московского патриархата почти до границ Российской Федерации радикально подорвет его автономию и подтолкнет патриархию в объятия государства. Государство, испытывающее все более острый дефицит легитимности, раскроет объятия навстречу.


Разделили ризы Мои между собою
и об одежде Моей бросали жребий.

(Ин. 19:24)

Происходящее в украинском православии и вокруг него имеет церковную природу и политические проекции. Собственно церковное измерение конфликта довольно тривиально – во всяком случае, намного тривиальнее, чем представляется разгоряченным и при этом не слишком компетентным комментаторам (таковых, как всегда в подобных ситуациях, большинство). Вероятные политические последствия весьма значительны, гораздо менее тривиальны и притом лежат не совсем в той плоскости, в которой их ищут те же самые комментаторы. Однако прежде чем сосредоточиться на делах политических, все же необходимо прояснить несколько моментов, относящихся к делам церковным, – чтобы кадрировать картину событий, вынести за ее рамки некоторые несомненные и неустранимые обстоятельства, обсуждение которых только отвлекает от собственно политического анализа.

Несколько замечаний

Первое. В православном мире проблемы автономии, автокефалии и вообще субординации всегда решались трудно и болезненно, через споры, ссоры, разрывы и нескорые примирения. Потому что вопросы такого рода как минимум столько же о власти (а нередко и о корысти), сколько об истине, и невозможно определить, что здесь первично, а что вторично. Интриги, комплоты, борьба амбиций сопутствуют любой игре престолов, даже если это престолы епископские, митрополичьи и патриаршие. История возникновения Сербской, Болгарской, Греческой (Элладской) церквей свидетельствует о том со всей очевидностью. Да, кстати, и история Русской церкви, автокефалия которой была впервые установлена явочным порядком в 1393 г., после гневной реакции Константинопольского патриархата дезавуирована, вновь утвердилась в 1448 г. – но признание со стороны «Церкви-Матери» и восстановление общения с ней получила только век с лишним спустя, в 1561 году.

Второе. Никакого способа однозначно определить, кто в этих контроверзах прав, а кто виноват, какая поместная церковь имеет право обрести автокефалию (или даровать ее другой церкви), а какая нет, не существует. В частности, нельзя уверенно установить, имеет ли право Константинопольский патриарх Варфоломей предпринимать те действия, которые он предпринимает сейчас. Конечно, все вовлеченные стороны ссылаются на каноническое право. Загвоздка в том, что православное каноническое право чрезвычайно архаично (в основном восходя ко временам Вселенских соборов), запутанно, двусмысленно, а никакой общепризнанной инстанции, способной дать его твердое, авторитетное, обязательное к исполнению толкование, в православном мире не существует. Для сравнения: католики трудились над кодификацией, то есть над собиранием воедино разрозненных и разновременных норм, устранением противоречий между ними и приданием их совокупности единой логики начиная с XII века. Около 1500 г. был составлен, в 1580 г. принят Корпус (еще только корпус, просто свод) канонического права; в 1917 г. его заменил универсальный и систематизированный Кодекс; в 1983 г. папа Иоанн Павел II утвердил его новую (и вряд ли последнюю) редакцию. Этим документом (латинский оригинал которого дополнен официальными переводами на все основные языки мира, в том числе на русский) руководствуются все структуры и иерархи католической Церкви, а верховным и безусловным арбитром в его интерпретации является, естественно, сам папа, хотя нужда в прямом вмешательстве понтифика возникает редко.

Православные христиане к такой манере ведения церковных дел традиционно относятся с презрением: знамо дело, у латинян законничество, юридизация, мертвая буква, а у нас соборность и дух братской любви, которые делают ненужной безжизненную механику и технику католицизма. Вообще в идее примата любви над законом есть много привлекательного, безусловно соответствующего духу христианства. В Новом Завете без труда отыскивается множество ее подтверждений, и не случайно она так горячо отстаивалась еще митрополитом Иларионом в знаменитом «Слове о законе и благодати» (сер. XI в.). Однако хорошо видно, какие прямо-таки сокрушительные потоки братской любви захлестывают теперь Украину, Россию и весь православный мир в отсутствие твердых церковных норм, правил и общепризнанной инстанции, их толкующей и применяющей. Скажем, прилагательное «Вселенский» в титуле Константинопольского патриарха, признаваемом всеми прочими православными церквями, можно трактовать как угодно, вкладывать в него любое содержание, от чисто символического до совершенно буквального, прямо обязывающего все остальные престолы к безусловному подчинению, – и найти в несистематизированной массе соборных постановлений аргументы в пользу любой точки зрения, каждая из которых будет столь же основательна, сколь и прочие.

Так можно далеко зайти. Чисто логически ничто не мешает и патриарху Александрийскому вспомнить о своем титуле «Судии Вселенной» – дело только за ресурсами, которыми можно было бы подкрепить соответствующее притязание, и конъюнктурой, которая позволила бы его заявить… Это, конечно, (пока) фантастика. Но если вернуться к той конъюнктуре, которая уже сложилась, то ведь само христианство неоспоримым образом пришло некогда на Русь из Византии. И русская автокефалия была получена от Константинополя, и патриаршее достоинство московской митрополичьей кафедры – тоже. Можно вообразить пересмотр Константинополем и этих решений – почему нет? Намеки и угрозы такого рода неизбежны; и они уже звучат. Ведь в любви возможно все, любовь не знает преград. В том числе преград здравого смысла.

Тут нельзя не вспомнить о готовившемся многие годы Всеправославном церковном соборе, который, в частности, должен был установить общие для всего православного мира правила предоставления автокефалии. В июне 2016 г., на Крите, Собор действительно состоялся. Только в последние недели перед его открытием четыре поместные церкви (Антиохийская, Грузинская, Болгарская и Русская) отказались в нем участвовать, каждая по своим причинам. Потому и звучащие сейчас из уст иерархов РПЦ апелляции к документу «Автокефалия и способ ее провозглашения», одобренному Межправославной подготовительной комиссией еще в ноябре 1993 г., выглядят неубедительно – то было всего лишь экспертное мнение, так и не принятое соборно.

Обширность цитаты, которой это рассуждение стоит закончить, оправдана не только ее точностью, но и ее авторством. «Все комментаторы, которые пишут о каноничности/неканоничности тех или иных действий, попадают в ловушку. Вопрос о каноничности (легальности) может ставиться только тогда, когда существует система права, которая включает в себя не только правовой кодекс, но и практику правоприменения, а также органы, следящие за правоприменением. Апелляция к канонам в ситуации отсутствия правовой системы является не чем иным, как обоснованием произвола /…/ Возникающие между церквами конфликты не могут быть разрешены в рамках общецерковного права (потому что его нет). Варианты разрешения двусторонних конфликтов укладываются в два сценария: а) победа одного суверена над другим (когда одна сила значительно превосходит другую), в этом случае одна из сторон теряет свой суверенитет и признает верховную власть другой стороны; б) достижение компромисса, которое выражается в заключении договора между сторонами. Однако второй вариант не означает, что этот договор не может быть нарушен, поскольку отсутствует инстанция, следящая за выполнением договоров. В ситуации отсутствия межцерковного права бессмысленно апеллировать к договорам 300-летней давности, потому что единственными гарантами выполнения такого договора являются воли двух суверенных сторон». Таково мнение секретаря Синодальной библейско-богословской комиссии Русской православной церкви Андрея Шишкова, высказанное им именно по украинскому поводу.

Третье. Подобные преобразования церковных структур и организмов всегда находились в тесной зависимости от политических конфигураций и трансформаций. Собственно, само возвышение титула архиепископов Константинопольских до патриаршего связывалось исключительно с перемещением на Восток центра империи. 28-й канон IV Вселенского собора в Халкидоне (451 г.) гласит: «Град, получивший честь быть градом царя и синклита и имеющий равные преимущества с ветхим Римом, и в церковных делах возвеличен будет подобно тому, и будет второй по нем». Любопытно, что задним числом та же логика была распространена даже и на «ветхий Рим», которому «отцы прилично дали преимущество, потому что он был Царствующий град». Между прочим, папа Лев I эту логику решительно отверг, обосновывая особый статус своей кафедры без обращения к политическим материям, возводя его не к кесарю, а к апостолу Петру, – но для восточных христиан его возражения имели мало веса. Традиция сложилась и сохранилась вплоть до эпохи национальных государств. Например, автокефалия Элладской церкви была провозглашена в 1833 г. после и исключительно по причине образования независимого Греческого королевства, причем даже не церковной, а государственной волей – решением регентского совета при юном короле Оттоне I Виттельсбахе, баварце по рождению (да и сам совет состоял из трех баварцев).

Потребовалось 17 лет, чтобы Константинополь греческую автокефалию признал; однако признал. Ровно в том же контексте nation-building находится и нынешний украинский кейс. Именно в целях стимуляции процесса строительства нации создавалась – весной 1920 г., когда отряды Симона Петлюры последний раз заняли Киев, – Украинская автокефальная православная церковь, и в тех же целях была образована в начале 1990-х гг. Украинская православная церковь Киевского патриархата. Малоуспешность этих проектов не отменила генеральной тенденции, и очередного поползновения в ту же сторону следовало ожидать. Вот оно и состоялось, подтвердив вековую традицию следования восточнохристианских церковных форм за политическими. Текст Патриаршего и Синодального Томоса, выданного Константинополем 5 января 2019 г., не содержит вообще никаких аргументов в пользу автокефалии Православной церкви Украины, кроме того, что «благочестивая и Богом береженная земля Украины укреплена и возвеличена высшим промыслом и получила свою полную политическую независимость», а получателями его «точных и идентичных копий» стали – приходится предположить, что на равных основаниях – «Блаженнейший Предстоятель Святейшей Церкви митрополит Епифаний и Его превосходительство Президент Украины господин Петро Порошенко».

Политический императив

Теперь можно перейти к собственно политике. Мотивы двух акторов, дестабилизировавших зыбкое равновесие, которое поддерживалось в украинском православии последние лет двадцать пять, – патриарха Варфоломея и президента Порошенко, – совершенно понятны, многократно описаны и опять-таки тривиальны. Первый ожидал удобного момента, пожалуй, даже дольше, чем можно было предполагать. Второй больше ждать не мог – президентские выборы не за горами, а особенных успехов в строительстве и консолидации украинской политической нации не наблюдается. Предъявить в качестве такого успеха долгожданное обретение национальной церкви – что может быть логичнее? Такой совет даст даже самый заурядный политтехнолог. Точнее, чтобы до этого додуматься, и политтехнологи не нужны.

Что теперь? Движимые оппортунистическими соображениями иерархи, оказавшись в настолько двусмысленной ситуации, могут повести себя как угодно – и остаться в лоне Московского патриархата, и перейти под новый омофор. Нельзя предсказать и поведение прочих православных церквей и их предстоятелей. Вероятнее всего, они будут до последней возможности уклоняться от определения собственной позиции. А зачем бы им ее определять, зарабатывая в чужом пиру похмелье? Судьбу украинского православия решат обычные православные украинцы. Потому что Церковь, и в особенности православная Церковь, – не армия и даже не государство, в ней гораздо больше степеней свободы. Реальный авторитет иерархов лишь косвенно (а нередко и очень мало) зависит от их формального статуса, а никакой «вертикали власти», никакой церковной дисциплины в том смысле, какой обычно в этом слове подразумевается, не существует.

Безусловно, Украину ждет длительный период острых внутренних конфликтов на церковной почве – храмы и монастыри будут неоднократно переходить из рук в руки, причем наверняка с применением насилия (как это на Украине уже не раз бывало, в том числе совсем недавно). Остается только гадать, как именно будут вытеснять прежних насельников из Киево-Печерской и Почаевской лавры – но, к несчастью, похоже, что скоро это будет явлено в прямом эфире. Несомненно, значительная часть православных останется в «московской» церкви, и уж точно ничего не изменится на неподконтрольных Киеву территориях вокруг Донецка и Луганска. Но трезво оценивающие ситуацию инсайдеры в Московской патриархии настроены скорее пессимистично: «Варфоломей выиграет, Кирилл проиграет».

Отторжение Москвы во всех ее ипостасях на Украине критически велико. Константинопольская церковь воспринимается как церковь культурно «западная», и не без оснований. За Константинополем – многочисленные, располагающие значительными ресурсами влияния, да и просто финансовыми возможностями греческие и украинские диаспоры в США и Канаде. Их отношение к современной России также вполне понятно. Московский же патриарх, хотя и возглавляющий крупнейшую из православных церквей, в прочем православном мире нередко расценивается как варвар, выскочка, лишь по историческому недоразумению оказавшийся в одном ряду с главами древних патриархатов (сербский, румынский, болгарский патриархи, чьи титулы имеют еще более позднее происхождение, на место в этом ряду и не претендуют). У Церкви свои отношения со временем, и то, какими средствами Москва боролась за патриаршество, помнится живо – а средства эти сочетали взятки и жесткое давление, вплоть до заключения Борисом Годуновым под домашний арест Константинопольского патриарха Иеремии… К тому же Константинопольская патриархия веками находилась на содержании русской церкви и русской власти, вымогая и выпрашивая у них дары и подачки. Ненависть к тем, от кого вынужденно зависишь или зависел в прошлом, – весьма распространенное, психологически понятное явление. Сочетание этих обстоятельств с гарантированной поддержкой со стороны украинских властей и неизбежным давлением радикальных политических сил, еще менее, чем власти, ограниченных в методах, делает раскол украинского православия и выход значительной его части «из-под Москвы» практически предрешенным.

Некоторым наблюдателям ситуация представляется совершенно ясной: Украина продолжает движение в семью цивилизованных народов, Россия и лично президент Путин терпят очередное поражение. Но это поверхностный взгляд. Что касается Украины, то здравый смысл не очень-то позволяет признать дальнейшую хаотизацию страны и неминуемый скачкообразный рост уровня насилия шагом к цивилизации. Одна гражданская война, хотя и вялотекущая, на Украине уже идет. Теперь Порошенко начинает вторую – причем повсеместную, не имеющую четкой географической локализации (та же Почаевская лавра расположена на самом что ни на есть западе Украины, в Тернопольской области). Выборы-то он, может, так и выиграет (а может, и нет). Но «президент мира» сменит на Украине «президента войны», каким был и в силу path dependence не может перестать быть Порошенко, еще не скоро. А правило «не совершать необратимых поступков» уже нарушено. Война объявлена.

Что касается России, то для нее политические проекции этих вроде бы периферийных событий могут оказаться по-настоящему – и лишь на первый взгляд диспропорционально – велики. До сих пор именно несовпадение пространственных границ российского государства и русской церкви было важнейшим сдерживающим фактором в их отношениях. До какой степени они не совпадают, осознается редко – а ведь лишь чуть более половины из 36 тыс. приходов Московского патриархата находится на территории Российской Федерации. На Украине же располагается треть от общего их числа, и это весьма многолюдные и богатые приходы, к тому же в основном состоящие не из номинальных христиан, а из истово верующих – боль будущей потери, уже сейчас остро ощутимая в Москве, объясняется этой спецификой украинского православия не меньше, чем неизбежным сокращением финансовых потоков.

Больше, чем Россия

Вообще распространенное отождествление Московского патриархата и Русской православной церкви, МП и РПЦ неправомерно – это отнюдь не синонимы, это разные сущности. В частности, никакой РПЦ на Украине нет, а есть Украинская православная церковь Московского патриархата, в состав которого также входят Японская, Китайская, Латвийская, Эстонская и Белорусская православные церкви, Православная церковь Молдовы, Казахстанский и Среднеазиатский митрополичьи округа, да еще и Русская православная церковь заграницей…

Именно то, что русская церковь намного больше российского государства, в огромной степени определяет высокую степень автономии первой по отношению ко второму. Да, слияние церкви и государства, формирование на этой основе некоего «православного тоталитаризма», идущего на смену коммунистической идеологии, уже давно стало ночным кошмаром либеральной (в основном антиклерикальной) общественности, у большей части которой один вид православного попа вызывает сильнейшую идиосинкразию. Но до настоящего времени это слияние оставалось всего лишь фантазмом.

Симптоматично (для навязчивой идеи) уже то, что одни и те же люди обвиняют церковь в сервильности по отношению к государству и государство в сервильности по отношению к церкви. Так не бывает: если один из партнеров прислуживает, то уж другой господствует, или наоборот, но не то и другое одновременно. Отношения церкви и государства действительно носят дружественный, партнерский характер (с чего бы им быть иными?) – но не более. Их взаимное влияние в строгом смысле слова почти отсутствует. Доказательство элементарно: невозможно привести ни одного примера, когда РПЦ (или МП) добилась бы принятия сколько-нибудь существенного политического решения или успешно воспрепятствовала бы принятию такового. С другой стороны, нельзя назвать ни одного случая не то что прямого, но хотя бы косвенного государственного вмешательства в дела церковные. То есть – было нельзя.

До сих пор свой транснациональный характер Московский патриархат подчеркивал и выдерживал даже тогда, когда политическая конъюнктура и государственный интерес подталкивали его к обратному. Еще в 2009 г. патриарх Кирилл в ходе первого после своей интронизации зарубежного визита (совершенного, естественно, на Украину) был вынужден отвечать на журналистский вопрос примерно такого содержания: а не стоит ли расценивать его приезд как выполнение некоего политического задания Кремля? Явственно скрипнув зубами, Кирилл ответил: «Я не патриарх Российской Федерации. Я патриарх Вселенской Церкви». После российско-грузинского вооруженного столкновения 2008 г. православная церковь Южной Осетии обратилась с просьбой о принятии в юрисдикцию Москвы (из юрисдикции Тбилиси она вышла еще в 2005 г., найдя сомнительное прибежище в одной из непризнанных греческих церквей) – и встретила твердый отказ, обоснованный ненарушимостью древних канонических прав грузинской церкви (так что в церковных делах этого региона, в отличие от политических, экономических и других, status quo ante bellum сохраняется до сих пор). В 2014 г. патриарх Кирилл, вопреки ожиданиям, до последней возможности воздерживался от комментариев по поводу крымских событий – хотя казалось, что вхождение в состав России херсонесской колыбели русского православия должно было вызвать у него пламенный энтузиазм. Да и позже, когда хранить молчание стало уже невозможно, высказывания Кирилла по этому поводу остались крайне сдержанными, и уж точно более сдержанными, чем триумфальные речи российских официальных лиц. Конечно, причина такой умеренности – именно нежелание терять многочисленную украинскую паству Московского патриархата. Между прочим, даже после присоединения Крыма относящиеся к Московскому патриархату епархии полуострова остались в составе УПЦ МП, то есть управляются не из Москвы, а из Киева, – и никаких вроде бы напрашивающихся в рамках обычной политической логики телодвижений в сторону изменения этой ситуации не наблюдается. Удивительно на фоне роста в России антизападных настроений выглядела и встреча патриарха Кирилла с папой римским Франциском (первая в истории обеих церквей), состоявшаяся в 2016 г., прошедшая в очень теплой атмосфере – и немало смутившая значительную часть русских православных, привыкших видеть в католиках заклятых врагов.

Уход Украины все это радикально изменит. Сжатие Московского патриархата почти до границ Российской Федерации (а все остальные его составные части, вместе взятые, гораздо менее значимы и в количественном, и в качественном отношении, чем Украина), радикально подорвет его автономию и подтолкнет – точнее, прежде всего патриархию, то есть административный центр патриархата, – в объятия государства. Государство, испытывающее все более острый дефицит легитимности, вероятнее всего, раскроет объятия навстречу. Ведь сейчас к застарелой проблеме нехватки легитимности диффузной добавляется снижение легитимности специфической, ситуативной – вынужденный переход к по-настоящему болезненным реформам заставил президента Путина впервые за все годы правления взять на себя полную личную ответственность за разрыв того социального контракта, на котором почти 20 лет зиждилась политическая стабильность, и последствия не заставили себя ждать. Динамика рейтингов доверия, результаты фокус-групп и неожиданный оборот, который приняли осенние выборы в некоторых российских регионах, говорят о характере этих последствий достаточно ясно.

Если такое сближение состоится, то создание общеобязательной идеологии на основе православия имеет шансы превратиться из экстравагантной фантазии в реалистичный сценарий. Тогда враги Церкви станут врагами государства, а враги государства – врагами Церкви. Последует уже не символическое и не точечное, а фронтальное проникновение клерикалов в образование и культуру, и появление внятных критериев цензуры публичного пространства, и многое другое, что заставит критиков текущего положения вещей почувствовать разницу между симулякром и реальностью. Само государство, определяемое Конституцией как демократическое, республиканское, федеративное, правовое и светское, получит мощный повод и убедительное обоснование для пересмотра всех или части этих доставляющих столько неудобств положений.

Наследие изоляции

Вообще-то в истории России уже был период полной церковной изоляции – с 1448 по 1561 г., когда Москва разорвала связи не только с Константинополем, но и с Киевом. Ведь тот раскол был двойным – православные Польши и Великого княжества Литовского (оно же, по определению многих историков, Русско-Литовское государство), в отличие от Москвы, вернулись к общению с Константинополем после отказа того от Флорентийской унии и, соответственно, разорвали общение с Москвой. Митрополитов Киевских и всея Руси снова стал ставить Константинопольский патриарх, а митрополитов московских и тоже всея Руси – епископский собор (при деятельном участии великокняжеской, позднее царской власти). Изоляция оказалась, впрочем, не только религиозной, но и культурной, и политической. Между прочим, идеологема Москвы как Третьего Рима родилась именно в это время и именно по этой причине – по причине вдруг осознанного трагического, экзистенциального одиночества русской политии.

Нечто подобное может произойти и сейчас. Противостояние Западу, от которого российское общество, по последним социологическим данным, постепенно устает, нуждается в более убедительной, чем сейчас, ценностной базе – а вот и она, в готовом к употреблению виде. Отдельные ультрапатриоты уже именуют патриарха Варфоломея «натовским прихвостнем» и разоблачают «либерал-православных» «наместников западной цивилизации», в том числе, оказывается, входящих в «церковный и властный истеблишмент». Патриаршие престолы тем временем выказывают готовность в своем противостоянии идти до конца. Он еще не достигнут – разрыв общения, даже евхаристического, далеко не равен анафеме. Но и настолько радикальный шаг уже не кажется чем-то невероятным.

Впрочем, движение в сторону огосударствления русской церкви и клерикализации российского государства неизбежно столкнется с серьезными ограничителями. Насколько можно судить, гражданские массы, даже номинально православные, вряд ли обрадуются, если уклад и образ их жизни станет объектом по-настоящему плотного церковно-государственного регулирования. Легко представить себе, как будет встречено, например, ограничение абортов, которое в этом случае вообще-то обязано стать первым пунктом повестки дня… И активные православные – церковная полнота, далеко не монолитная и не связанная жесткой дисциплиной, – едва ли будут приветствовать новое превращение РПЦ в «Ведомство православного исповедания». В церковной среде синодальный период принято оценивать крайне отрицательно, как «государственное пленение», а крах этой системы в 1917 г. русская церковь встретила почти что с ликованием, даже не особенно сожалея о падении православной монархии, – царское кресло из зала заседаний Священного Синода (что характерно, всегда пустовавшее) буквально на руках вынесли сами митрополиты. И для элитных групп клерикализация публичной сферы может быть некомфортной – вообще-то по исходной мысли старца Филофея доктрина «Москва – Третий Рим» преследовала вовсе не политические цели (такое ее толкование возникло позже и отнюдь не в церковных кругах), а означала особую ответственность государя за поддержание чистоты православной веры и предъявляла к нему, а тем самым и к его окружению, повышенные моральные требования. Готовность российской элиты встать еще и под этот прицел вызывает большие сомнения. 

Более того, политизация РПЦ способна принять и неожиданные формы, вряд ли желательные для тех, кто видит в ней решение проблемы государственной легитимности. Выдвижение на политическую сцену актора, обладающего таким масштабом и таким уровнем общественного доверия (последние данные ВЦИОМ в очередной раз подтвердили, что он уступает только уровню доверия к армии, незначительно превосходит уровень доверия к президенту и значительно, иногда кратно – уровень доверия ко всем прочим государственным и общественным институтам) существенно повлияет на расстановку на ней всех прочих игроков. Тут придется вспомнить и о том, что законодательный запрет на создание политических партий по религиозному признаку в действительности весьма слаб и при желании может быть преодолен либо обойден с изумительной легкостью (кстати, нельзя исключить, что распространившийся некоторое время назад слух о проекте некоей православной патриотической партии с депутатами Натальей Поклонской и Сергеем Железняком в качестве публичных лиц, при всей его нелепости, был зондажем именно в этом направлении). И о том, что из установленного «Основами социальной концепции РПЦ» (2000 г.) симметричного государственным уложениям запрета на выдвижение священнослужителями своих кандидатур на выборах в любые органы представительной власти любых стран и любых уровней в 2010 г. было сделано исключение для случаев, вызванных «необходимостью противостоять силам… стремящимся использовать выборную власть для борьбы с Православной Церковью» – исключение, которое при нужде можно трактовать сколь угодно широко. И о том, что реальная политическая власть отправляется отнюдь не только, а в России – и не столько представительными органами, указанием на которые «Основы социальной концепции» ограничиваются; вопрос же о правомерности потенциальных притязаний священнослужителей на иные политические позиции хотя и обсуждается, но до настоящего времени не получил окончательного урегулирования. И о прецеденте успешного совмещения (с 1959 по 1977 г.) архиепископом Кипрской православной церкви Макариосом священного сана с такой любопытной политической позицией, как позиция демократически избранного президента Республики Кипр. И о том, в конце концов, что власть патриарха Московского и всея Руси – единственная в стране власть, обладающая совершенно автономной от государства и совершенно безукоризненной легитимностью, носящей к тому же пожизненный характер. То, что эта власть исходно не политическая, мало что значит – властные ресурсы и капиталы различного происхождения при определенных условиях конвертируются друг в друга очень быстро и с минимальными потерями.

Усугубление изоляционистских тенденций в российской политике, нарастание рестриктивности российского политического режима и его дальнейшая консолидация остаются самыми вероятными и самыми серьезными последствиями украинской церковной смуты, причем вряд ли входившими в планы ее зачинщиков и вряд ли отвечающими их интересам. Однако внутреннее давление в изолированном, герметичном пространстве, защищающемся таким образом от внешних воздействий, неизбежно растет. В отсутствие заранее подготовленных предохранительных клапанов это может быть опасно.

} Cтр. 1 из 5