01.09.2022
Вперёд в прошлое? Возвращение истории
События ХХ века становятся ценным пособием по управлению современными кризисами
№5 2022 Сентябрь/Октябрь
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-38-54
Игорь Истомин

И.о. заведующего кафедрой прикладного анализа международных проблем факультета международных отношений МГИМО МИД России.

AUTHOR IDs

SPIN РИНЦI: 8424-4697
RSCI AuthorID: 333124
ResearcherID WoS: A-8494-2017
Scopus Author ID: 57185537900

Контакты

E-mail: [email protected]
Тел.: +7 (495) 225-40-42
Адрес: Россия, 119454, Москва, пр-т Вернадского, 76

Никита Неклюдов

Аналитик Института международных исследований МГИМО МИД России.

Андрей Сушенцов

Декан факультета международных отношений МГИМО МИД России, программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай», кандидат политических наук.

AUTHOR IDs

ORCID 0000-0003-2076-7332

Контакты

Адрес: Россия, 119454, Москва, пр-т Вернадского, 76

Для цитирования:
Истомин И.А., Неклюдов Н.Я., Сушенцов А.А. Вперёд в прошлое? Возвращение истории // Россия в глобальной политике. 2022. Т. 20. No. 5. С. 38-54.
Международный дискуссионный клуб «Валдай»

Как и в предшествующие эпохи, поиск международно-политического равновесия сопровождается сегодня жёстким противостоянием крупных держав и военных блоков. Неудивительно, что основным модусом отношений России и Запада становится взаимная враждебность.

Ушли в прошлое сдержки Основополагающего акта Россия – НАТО 1997 года. Надежды на построение общеевропейской архитектуры безопасности, развитие инструментов ограничения и транспарентности в военной сфере, кооперативные подходы к разрешению противоречий отброшены.

На их место пришли ожесточённая риторика, широкий арсенал средств ослабления оппонента, наращивание военной активности в непосредственной близости от российских границ. Политика Запада в контексте ситуации на Украине свидетельствует о возрождении практики опосредованных конфликтов, призванных с ограниченными издержками и преимущественно чужими руками наносить оппонентам стратегическое поражение[1].

На новом витке международная система стремительно возвращается к контурам биполярного противостояния.

Восстанавливаются стереотипы блокового мышления, растёт взаимное отчуждение, общение переходит на язык сдерживания. Вместе с тем проявляются пробелы во владении инструментарием кризисного балансирования, отражающие частичную утерю прежних навыков.

В период холодной войны стороны остро осознавали цену лобового столкновения и риски непреднамеренной эскалации. В середине XX века к осторожности подталкивал трагический опыт Второй мировой войны. Последующие кризисы выработали у советских и западных элит понимание, что никакой исход вооружённого конфликта между сверхдержавами не оправдает потерь, а любая победа окажется пирровой. После распада биполярной системы произошла контрреволюция ценностей военно-политической сдержанности[2]. В угоду ярким публичным жестам государства склонны демонстрировать стратегическую безответственность и фривольность[3]. Только стремительное повышение ставок в начале 2020-х гг. постепенно начало возвращать странам Запада чувство опасности относительно возможных ошибок.

Историю международных отношений второй половины XX века можно по праву назвать лабораторией опыта для отечественных и западных внешнеполитических элит. Она вобрала в себя набор натурных экспериментов управления конфликтностью в условиях острых международных кризисов. Их наследие полезно при поиске механизмов предотвращения спонтанной эскалации в условиях жёсткого балансирования на грани военного столкновения.

Наиболее часто в последнее время вспоминают Карибский кризис 1962 г., который представляется апогеем холодной войны, другие советско-американские обострения оказываются в его тени. Между тем и берлинский кризис рубежа 1950–1960-х гг., и противостояние начала 1980-х гг. на фоне спора вокруг «евроракет» отличались не меньшей интенсивностью[4]. Да и разворачивались они в гораздо более значимом для сторон географическом пространстве, которое сегодня вновь становится эпицентром конфликтности между Москвой и Западом.

К тому же период холодной войны нельзя целиком отождествлять только с конкуренцией СССР и США. Пример тому, в частности, Суэцкий кризис, который внёс решающий вклад в развенчивание британских и французских великодержавных амбиций[5]. Мир окончательно приобрёл биполярный характер, закрепив привилегированное положение Москвы и Вашингтона.

Очевидно, что структурные характеристики международной системы семидесятилетней давности были другими. Мир, поделённый по результатам Ялтинской и Потсдамской конференций, породил негласную доктрину невмешательства в дела соседнего блока. Вашингтон не вмешивался в польский или чехословацкий кризисы, а СССР, как правило, не препятствовал сохранению Соединёнными Штатами контроля над Латинской Америкой[6]. Сегодня обвинения в ревизионизме в одинаковой степени применяются и к Москве, и к Пекину, и к странам Запада[7]. В той или иной степени существующие правила не удовлетворяют большинство основных игроков.

Но эпоха биполярности не прошла бесследно. Во всяком случае в Восточной Азии холодная война в чистом виде не кончилась с распадом СССР: исчезло блоковое противостояние, однако американская система «оси и спиц» осталась, переориентировавшись на угрозы со стороны Китая. Нынешний кризис между Россией и странами Запада раскрыл квазиблоковую природу европейского порядка, сохранявшуюся, несмотря на падение Берлинской стены. Окажется ли система сдерживания напряжённости, возникшая прежде, востребованной сегодня? Полезен ли опыт холодной войны для нынешних внешнеполитических элит? Пора открыть дискуссию о том, чем полезен опыт биполярности, а чего из прошлого нам стоит опасаться.

 

Концептуализация кризиса.
Дебаты рационалистов и скептиков

Насколько вообще важны международно-политические кризисы с исторической точки зрения? Если рассматривать ключевые противостояния 1940–1950-х гг. (спор вокруг Ирана, обострение из-за Западного Берлина, Корейская война), то СССР практически ни в одном из них не добился поставленных целей[8]. Тем не менее по итогам первой декады холодной войны он превратился в грозного оппонента Соединённых Штатов. Его подъём определялся ростом экономических и военных показателей, которому не препятствовали отдельные внешнеполитические отступления.

Окончание холодной войны также не было спровоцировано исходом какого-то отдельного локального столкновения. Было бы, например, преувеличением утверждать, что Советский Союз подкосила война в Афганистане. Несмотря на её противоречивость и болезненность, она отвлекала сравнительно небольшую часть советского потенциала. Завершение биполярного противостояния последовало вслед за утратой СССР способности конкурировать с Западом в первую очередь в экономической и технологической сферах, в результате деградации идеологических основ социалистического общества[9].

Вопрос значимости кризисов сопряжён с субъективизмом оценок, множественностью результатов военно-дипломатического взаимодействия. В частности, Карибский кризис нередко рассматривается как неудача советской дипломатии – отсутствие достаточной подготовки, непродуманное повышение ставок, поставившее мир на грань ядерной войны, а в итоге – болезненное отступление[10]. Между тем Карибский кризис сыграл весомую роль в принуждении США к последующему диалогу с СССР, побудил Вашингтон воспринимать Москву более серьёзно. Следствием стала последующая разрядка. Иными словами, Советскому Союзу удалось извлечь выгоды в долгосрочной перспективе.

Закономерно возникает вопрос о том, в какой степени отдельные события способны влиять на макроисторические тренды? C другой стороны, какой была бы динамика биполярного соперничества без кризисов? Например, могла бы разрядка произойти раньше, не сорвись Парижский саммит в 1960 г. из-за противоречий вокруг сбитого самолёта-шпиона U-2? Поиск ответов на такие вопросы ведёт на зыбкую почву спекуляций.

В осмыслении самих кризисов значимая роль принадлежит соотнесению логики участвующих сторон с характером последующих исходов. Государства обладают ограниченной способностью просчитывать возможные реакции оппонентов на собственные шаги. Тем более что взаимодействие нередко происходит в несколько раундов, а стороны выносят различные уроки из предыдущих соприкосновений[11]. Опыт анализа кризисных ситуаций также указывает на риск упрощения образа вовлечённых сторон, представляемых в качестве непримиримых антагонистов[12]. Отчасти это обусловлено сознательным позёрством с их стороны – для отстаивания своих интересов стороны склонны преувеличивать собственную решимость, не гнушаясь демонизацией оппонента.

В действительности международная политика редко приобретает характер борьбы между безусловным добром и вселенским злом

Нобелевский лауреат Томас Шеллинг отмечал, что для анализа международных конфликтов модель игры с нулевой суммой некорректна[13]. Исследователь был убеждён, что их следует рассматривать с позиции «игры с переменной суммой», при которой выигрыш одной стороны необязательно эквивалентен проигрышу другой. Например, в годы холодной войны между сверхдержавами были не только противоречия, но и взаимозависимость, и общие цели – в первую очередь, разделяемая заинтересованность в предотвращении ядерного армагеддона. В отдельных случаях зона пересекающихся интересов Москвы и Вашингтона расширялась ещё больше. Обоюдовыгодный итог для СССР и США того же Суэцкого кризиса заключался в демонстрации «старым» державам их места в складывающейся биполярной конфигурации. Он ознаменовал исчезновение бывших колониальных империй с мировой арены. А обоюдовыгодным результатом гонки вооружений стало закрепление квазимонополии сверхдержав на ядерное оружие (Великобритания, Франция и Китай приобрели таковое, но амбиции иных государств после Договора о нераспространении старательно пресекались).

Несмотря на наличие элементов кооперативности, международно-политические кризисы в первую очередь являются соревнованиями политической воли. В условиях холодной войны стороны располагали пусть несовершенным, но устойчивым представлением о материальных потенциалах друг друга – количестве конвенциональных и ядерных сил. Вопрос о степени готовности применять эти силы и средства оставался открытым в свете издержек возможного столкновения. На этом фоне кризисы выполняли важную функцию – были призваны продемонстрировать оппоненту приверженность каждой из сверхдержав защите собственных интересов, невзирая на риски[14].

При этом ни одна из сторон не стремилась в действительности к вооружённому столкновению. Как итог возникла концепция «предпоследнего шага», увязывающая вероятность победы в кризисе с дозированием оказываемого давления[15]. Она отражала стратегические стимулы обострять ситуацию до предела, приближаясь к точке перерастания политического противоборства в военное. Привилегия сделать последний шаг через порог эскалации оставлялась противоположной стороне. После чего противник ставился перед дилеммой – болезненное отступление или прямое столкновение.

Показательный пример подведения конфронтации к грани конфликта – решение президента США Джона Кеннеди о введении морской блокады Кубы. Кеннеди отказался от вариантов с нанесением непосредственных ударов по территории острова, которые поставили бы Вашингтон в позицию инициатора вооружённой фазы конфликта. В случае же блокады потенциальная попытка прорыва сформированного кордона со стороны Советского Союза перенесла бы ответственность за военное столкновение сверхдержав на СССР. В этих условиях Москва предпочла деэскалацию, согласившись вывести размещённые на Кубе ракеты[16].

Но даже самые рационалистические подходы к манипулированию конфликтностью указывают на элемент непредсказуемости в кризисном балансировании. Чтобы оппонент поверил в серьёзность угроз, риск столкновения должен быть не нулевым. Более того, государству стоит демонстрировать «разумную иррациональность»: подтвердить готовность к действиям, которые в обычных ситуациях выглядели бы невыгодными или даже ошибочными. Например, от него может потребоваться вступить в конфликт из-за стратегически малозначимой и географически удалённой территории, чтобы предотвратить возможное давление на более значимом направлении.

Собственно, сама концепция ядерного сдерживания, сложившаяся в холодную войну построена именно на «разумной иррациональности» – стороны подписывались под обещанием, что, если будет нужно, они пойдут на коллективное самоубийство (ничем другим ядерная война между сверхдержавами закончиться не могла). Парадоксальным образом поддержание стабильности требует потенциально дестабилизирующих шагов, убеждающих противника, что вы действительно примените стратегические силы в случае необходимости.

Такого рода сигналы наталкиваются, правда, на политико-­психологическую трудность, вызванную искажением восприятия военно-дипломатических шагов друг друга[17]. В условиях кризисов сторонам приходится полагаться на ненадёжные каналы коммуникации и нередко считывать намерения контрагентов, исходя из характера предпринимаемых действий. Угадывание расширяет пространство для спекуляций и ошибочных интерпретаций. Последние, в свою очередь, делают ситуацию слабо просчитываемой, а значит – ещё более опасной.

Например, в 1979 г. советское руководство расценило дипломатические манёвры руководства Афганистана как попытку внешнеполитической переориентации. Гипотетическое закрепление американского присутствия в соседней стране воспринималось как прямая угроза национальной безопасности СССР. Оно порождало опасения по поводу возможной дестабилизации советской Средней Азии. Эти страхи в значительной степени определили ввод советских войск в Афганистан[18]. В свою очередь Вашингтон ошибочно связывал действия Москвы со стремлением прорваться к стратегически значимым нефтяным ресурсам Персидского залива. Это подстегнуло его готовность оказывать массовую поддержку антисоветским силам в Афганистане.

На поведение лидеров государств в кризисах влияют не только стратегические соображения и психологические особенности, но также общественное мнение и внутриполитическая борьба, межведомственные склоки, бюрократическая рутина и формальные процедуры[19]. Следствием всего этого становится усложнение и замедление процесса принятия решений, отклонение от рациональной модели поиска выхода из ситуации. В совокупности они сильно затрудняют попытки управления конфронтацией в условиях балансирования на грани конфликта.

 

Опыт взвинчивания ставок:
стили лидерства и кризисные решения

Ключевая задача анализа кризисов биполярного противостояния лежит в изучении факторов, определявших готовность «взвинчивать ставки». Просчитывались ли первыми лицами государств последствия кризиса? Насколько адекватно они оценивали возможные риски? Где проходил их болевой порог, заставлявший ослабить давление? Ответы на все эти вопросы зачастую проясняются с большой задержкой, после появления мемуаров участников и открытия архивов. И, к счастью, по теме кризисов холодной войны, в отличие от некоторых других периодов, исследователям доступен богатый материал.

Американский опыт особенно хорошо задокументирован и глубоко изучен. В частности, он показывает какое значение может иметь различие стилей национальных лидеров в определении хода событий. Руководители США очень по-разному организовывали аппарат принятия решений, что отражалось на реализации национальной стратегии.

Например, Гарри Трумэн чурался внешней политики и часто делегировал принятие решений помощникам[20]. При этом он нередко уклонялся от разрешения возникавших между ними споров, предпочитая сохранять амбивалентную позицию над схваткой. Следствием становилась непоследовательность Вашингтона на международной арене, которая ярко проявилась, например, в преддверии Корейской войны. Незадолго до её начала Соединённые Штаты устами заместителя госсекретаря Дина Ачесона исключили Южную Корею из оборонительного периметра, что не помешало им впоследствии вступить в конфликт. Всего за несколько месяцев оценка Вашингтоном значимости Корейского полуострова принципиально изменилась.

Схожую антипатию к внешней политике впоследствии демонстрировал Линдон Джонсон. В середине 1960-х гг. это способствовало втягиванию США в ещё один конфликт в Азии. Джонсон вступил во Вьетнамскую войну во многом из-за того, что хотел откреститься от обвинений республиканцев в недостаточной решимости перед лицом коммунистической угрозы. Но он сознательно ограничивал масштабы американского вовлечения, стараясь избежать как ответных шагов со стороны СССР и Китая, так и критики общественности внутри Соединённых Штатов. Джонсон опасался, что высокие издержки на внешнюю политику помешают ему реализовать ключевую внутриполитическую инициативу – программу построения «Великого общества». Но следствием нерешительности Джонсона стало ползучее увязание США во Вьетнаме, сопровождавшееся постепенным расширением военного присутствия и утратой стратегических ориентиров[21].

Напротив, Дуайт Эйзенхауэр как бывший военный поставил задачу укрепления дисциплины в американском внешнеполитическом аппарате. Он ввёл чёткие процедуры выработки решений и межведомственной координации, централизовав процессы взаимодействия. Эйзенхауэр лично уделял большое внимание международной повестке, регулярно участвуя в заседаниях Совета по национальной безопасности и замыкая основные обсуждения на себя[22]. Его подход привёл к бюрократизации и снижению гибкости в подготовке решений. А склонность Эйзенхауэра принимать личную ответственность неоднозначно проявилась в ситуации со сбитым над советской территорией самолётом-шпионом U-2. Советская сторона восприняла признание президента в том, что он лично санкционировал полёты, как повышение ставок противоборства[23].

Стиль другого республиканского лидера, Ричарда Никсона, демонстрирует ещё одну модель руководства. В отличие от Трумэна и Джонсона он глубоко интересовался вопросами внешней политики и во многом опирался на богатый личный опыт. В противоположность Эйзенхауэру, у которого он служил вице-президентом, Никсон персонифицировал процесс выработки решений. Отдавая предпочтение неформальным каналам, он старательно исключал бюрократический аппарат из внешнеполитического процесса. В результате Государственный департамент нередко оставался не в курсе проводимой политики, которая реализовывалась через советника по национальной безопасности Генри Киссинджера[24]. Но и Киссинджеру Никсон не доверял полностью. Обстановка секретности и взаимной подозрительности отравляла атмосферу внутри администрации, порождая дефицит координации.

Одни и те же президенты в похожих условиях порой достигали существенно разных результатов. Это свидетельствует о влиянии политического обучения на деятельность администрации и заставляет осторожно подходить к оценке роли отдельных личностей. Показателен опыт команды Джона Кеннеди, которая потерпела вопиющий провал с операцией по свержению кубинского лидера Фиделя Кастро – высадкой в заливе Свиней. А спустя год тот же президент с той же группой советников продемонстрировал выдержку и стратегическую дальновидность в ходе Карибского кризиса[25].

На фоне богатой истории осмысления американского опыта механизмы принятия решений в СССР и в России проследить гораздо сложнее, зачастую их приходится реконструировать «по крупицам».

Тем не менее очевидно, что советские лидеры обладали разными стилями руководства и имели свои подходы к кризисным ситуациям.

Иосифу Сталину приписывается наибольшая стратегическая дальновидность и склонность к просчёту международной обстановки на несколько шагов вперёд[26]. В условиях послевоенного восстановления СССР он действовал осторожно, не боясь отступать там, где получал решительный отпор со стороны США. Сталин считал, что рано или поздно большая война повторится, но не спешил к эскалации столкновения, понимая, что соотношение сил не в его пользу – как в экономической области, так и в военной. Несмотря на ряд скептических высказываний относительно атомной бомбы, он адекватно оценивал американские успехи в этой области. В качестве примера осторожного подхода Сталина можно вспомнить вывод советских войск из Ирана под англо-американским давлением, отказ от поддержки коммунистических выступлений в Греции, а также фактическое признание провала блокады Западного Берлина.

Но в сталинской политике были и серьёзные ошибки. В частности, социалистическому блоку дорого обошлась поддержка авантюрных амбиций Ким Ир Сена по присоединению Южной Кореи. Также неподготовленное давление на Турцию в вопросе черноморских проливов, санкционированное лично советским руководителем, подтолкнуло Анкару к вхождению в западный блок. А попытка дисциплинировать югославское руководство привела к разрыву со значимым союзником на Балканах. Неверие Сталина в потенциал китайских коммунистов и их способность победить Гоминьдан демонстрирует обратный пример – недооценки возможностей. Это один из редких случаев, когда советский руководитель сам охарактеризовал собственные действия как ошибочные.

Никита Хрущёв демонстрировал большую подверженность эмоциям при выстраивании политики, а его импровизации на международной арене нередко провоцировали острые кризисы. Показательно спонтанным было и решение о развёртывании ракет на Кубе, приведшее к Карибскому кризису. Отдыхавшему в Пицунде Хрущёву показали в отдалении берег Турецкой Республики и пояснили, что с этой стороны по СССР может быть нанесён ядерный удар. После чего руководитель советского государства задумал операцию «Анадырь»[27].

Порывистость Хрущёва не отменяла его искреннего желания разрядки, чему препятствовали разные осложнения на международной арене. Сам он описывал логику внешней политики через «необходимость сохранять напряжение» в отношениях с контрагентами. Архивные документы показывают, что в стратегическом планировании СССР волюнтаризм оборачивался непроработанностью потенциальных ответов на контругрозы со стороны государств Запада[28]. Мало кто задавался вопросом: «А что, если Запад откажется от наших требований и предпримет ответные шаги?».

Говоря об издержках хрущёвского волюнтаризма, стоит признать наличие у советского руководителя политического чутья. Даже если решения Хрущёва нередко порождали кризисные ситуации, он тонко чувствовал пределы возможного давления и не впадал в очарование собственной яростной риторики. Порой он демонстрировал гибкость во взаимодействии не только с Соединёнными Штатами, но и со строптивыми соратниками по социалистическому лагерю. В частности, попытался восстановить отношения с Югославией. Хрущёв пошёл на уступки в ходе польского кризиса, когда из руководства в Варшаве убрали советских ставленников. Тем не менее именно в отношениях с союзниками Хрущёв допустил, возможно, главный внешнеполитический провал, доведя противостояние с Китаем до разрыва[29].

На его фоне стиль Леонида Брежнева представлял собой полную противоположность. При Брежневе СССР стал проводить более осторожный курс, избегая инициировать крупные обострения. Внешнеполитический процесс был в большей степени институционализирован – в принятие и реализацию решений стали вовлекаться дипломаты, представители отделов ЦК КПСС, военные и даже экспертные институты. Всё это задокументировано: международные вопросы, прежде всего в области разрядки, подробно обсуждались на Политбюро[30]. Наладился обмен информацией между профильными ведомствами. Обновлённый процесс внешнеполитического планирования хорошо прослеживается в архивных документах: в 1969 г., после эскалации военного конфликта с КНР, был принят всеобъемлющий документ, пересматривающий внешнюю политику СССР со всеми странами, включая Индонезию.

Но и такая система не давала гарантий от ошибок и неверных расчётов. Так, 8 декабря 1979 г. в Москве состоялось заседание «малого Политбюро» в составе председателя КГБ Юрия Андропова, министра иностранных дел Андрея Громыко, главного идеолога Михаила Суслова и министра обороны Дмитрия Устинова, посвящённое вопросу о введении войск в Афганистан. После долгих колебаний принято решение направить в соседнюю страну ограниченный контингент советских войск – впоследствии оно оказалось одним из самых провальных в истории советской внешней политики[31].

 

Влияние на кризис третьих стран

Один из недостаточно освещённых вопросов в осмыслении кризисов холодной войны – роль третьих стран в ходе эскалации напряжённости. Между тем союзники сверхдержав, да и неприсоединившиеся государства, не были безмолвными статистами. Наоборот, они нередко выступали инициаторами кризисных ситуаций или иным образом влияли на своих патронов.

«Кризис неизбежно разразится в течение 24 или 72 часов. И если всё-таки … империалисты завоюют Кубу, опасность такой агрессивной политики настолько велика, что после этого события Советский Союз не должен допустить обстоятельств, в которых станет возможной первая ядерная атака империалистов», – писал Фидель Кастро Никите Хрущёву в 1962 году[32]. Фактически он подталкивал советского лидера к упреждающему удару по США. Напротив, сверхдержавы нередко оказывали примирительное и сдерживающее воздействие, в том числе на своих последователей. Пример тому кризис 1968 г., когда вооружённые силы КНДР захватили американский разведывательный корабль «Пуэбло». СССР, вовлечённый в противостояние с Соединёнными Штатами, выступил в роли посредника между Вашингтоном и Пхеньяном, убеждая стороны не идти на обострение.

На протяжении второй половины XX века роль малых государств в структуре великодержавного взаимодействия кардинально менялась. На начальном этапе холодной войны ключевыми игроками оставались лидеры двух блоков. Например, в серии берлинских кризисов судьбу Германии определяли США и СССР, а местные политические элиты играли ограниченную роль. Впоследствии роль третьих стран системно возрастала. Например, при Брежневе Советский Союз начал фактически отчитываться перед соратниками по Организации Варшавского договора за те или иные внешнеполитические решения. Позиция союзников влияла на Москву[33]. Лидеры стран «народной демократии» боролись за право принимать участие в обсуждении важнейших внешнеполитических акций СССР, и к началу чехословацкого кризиса в 1968 г. Брежнев был вынужден учитывать позицию лидеров ГДР, Польши, Венгрии. На фоне сохранявшейся в Москве разноголосицы все они выступали сторонниками жёсткой линии.

В советском внешнеполитическом планировании всё большее место занимала задача сохранить статусное положения в глазах союзников. Так, Москва отказалась от вступления в Азиатский банк развития, опасаясь имиджевых потерь в глазах Пекина, его критики в отходе от антиимпериалистического курса[34]. Иногда и сам СССР становился сдерживающим фактором развития малых стран. На волне триумфализма разрядки и создания СБСЕ начались переговоры о кооперации между Советом экономической взаимопомощи (СЭВ) и Комиссией Европейских сообществ. Однако неудача в налаживании экономических связей между двумя ключевыми организациями произошла из-за невозможности Сообществ строить отношения с государствами – членами СЭВ напрямую, минуя СССР. На это не пошла Москва.

Не менее значимая роль младших союзников наблюдалась в попытках реформировать СЭВ. Например, польская сторона предлагала уточнить основные направления и принципы функционирования организации. В частности, выражалось желание разграничить сферу компетенции СЭВ и круг задач, лежащих в исключительном ведении национальных органов каждой страны (размер импорта или экспорта, который должен определяться собственными потребностями государства). На первый взгляд, это выглядело как национальный эгоизм и желание снизить роль СЭВ. Однако детальное изучение архивных документов говорит, что за этим предложением скорее стояло желание рационализировать работу путём разграничения функций, которое освободило бы СЭВ от перегруженности второстепенными вопросами.

Принято считать, что союзники великой державы – всегда сателлиты, не обладающие собственной субъектностью. Но примеры Корейской войны, Карибского кризиса показывают, как гегемон становится ведомой стороной конфликта. Кроме того, опыт отношений между Северной и Южной Кореями демонстрирует, что холодная война влияла не только на взаимодействие между сверхдержавами, но и на конкуренцию других участников соперничающих лагерей. Корейцы, как северные, так и южные, занимали подчинённые позиции в советском и западном блоках, но действовали порой самостоятельно.

 

* * *

Несмотря на серьёзное отличие современной международной системы от биполярной эпохи, уроки кризисов XX века значимы для современных политиков. И в российской Стратегии национальной безопасности 2021 г.[35], и во Временном руководстве по стратегической национальной безопасности США 2021 г. говорится о возвращении к «силовому соперничеству» и «межгосударственному противостоянию» на фоне растущей интернационализации региональных конфликтов и постоянного возрастания внимания к ним со стороны великих держав[36]. Если вдуматься, конфликт вокруг Украины в его сегодняшней фазе гораздо больше напоминает кризисы времён холодной войны, чем интервенции десятилетий после распада биполярности. С одной стороны, мы наблюдаем боевые действия войск Донецкой и Луганской Народных Республик при поддержке российской армии, с другой – действия вооружённых сил Украины, помощь которым (военно-техническую, разведывательно-информационную, политико-экономическую) оказывают страны НАТО и ЕС. И поскольку мы вступаем в систему отношений, основанную на взаимной враждебности, уроки холодной войны востребованы как никогда.

Во-первых, необходим грамотный просчёт рисков, недопущение эмоциональных решений и высказываний, которые могут спровоцировать контрагента на столь же необдуманные шаги.

Во-вторых, взвинчивание ставок должно сопровождаться поддержанием связи с контрагентом, сигналами о дальнейших намерениях и осознанием общих интересов, несмотря на соперничество.

В-третьих, актуальна тактика рукотворной неопределённости. Однако внешнеполитическая непредсказуемость должна строиться на понимании пределов допустимой эскалации.

В-четвёртых, нужно учитывать противоречивое воздействие третьих стран на противоборство ведущих держав, в том числе их дестабилизирующее влияние на отношения более крупных игроков.

Таким образом, на фоне возврата к стратегической конфронтации события ХХ века становятся ценным пособием по управлению современными кризисами. В этом условном пособии масса наглядных примеров того, какие практики и механизмы себя оправдали, а какие нет.

Данный материал представляет собой сокращённый вариант Валдайского доклада «Возвращение истории. Холодная война как руководство по современным международным кризисам». Полную версию доклада можно прочитать по адресу https://ru.valdaiclub.com/a/reports/vozvrashchenie-istorii/

Оммаж Северному Хану, или Титан эпохи Упадка и Возрождения
Сергей Александрович Караганов отмечает семидесятилетие. Все круглые даты его биографии совпадали с моментами, когда начинались новые этапы международного развития. Про нынешнюю и говорить нечего. Нашего основателя поздравляют товарищи по цеху со всего мира.
Подробнее

Сноски

[1]       Trenin D.V. Hybridity as a Central Feature of Contemporary International Conflicts // Journal of International Analytics. 2022. Vol. 13. No. 2. P. 12–22.

[2]      Богатуров А.Д. Контрреволюция ценностей и международная безопасность // Международные процессы. 2008. Т. 6. No. 2. С. 4-15.

[3]      Прогноз «Международные угрозы 2022» // Евразийские стратегии. 9.01.2022. URL: http://eurasian-strategies.ru/media/insights/prognoz-mezhdunarodnye-ugrozy-2022/ (дата обращения: 2.03.2022).

[4]      Nuti L., F. Bozo F., Rey M.P., Rother B. (Eds). The Euromissile Crisis and the End of the Cold War. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2015. 352 p.

[5]      Pearson J. Sir Anthony Eden and the Suez Crisis. London: Palgrave Macmillan, 2003. 272 p.

[6]      Косолапов Н.А. Пороговый уровень и вероятность конфликта США с Россией // Международные процессы. 2008. Т. 6. No. 3. С. 15-25.

[7]      Sushentsov A.A., Wohlforth W.C. The Tragedy of US–Russian Relations: NATO Centrality and the Revisionists’ Spiral // International Politics. 2020. Vol. 57. No. 3. P. 427–50; Roy A. Russian Revisionism, Legal Discourse and the “Rules-Based” International Order // Europe-Asia Studies. 2020. Vol. 72. No. 6. P. 976–95.

[8]      Zubok V.M. A Failed Empire: The Soviet Union in the Cold War from Stalin to Gorbachev. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 2007. 504 p.

[9]      Zubok V.M. Collapse: The Fall of the Soviet Union. New Haven: Yale University Press, 2021. 576 p.

[10]    Horelick A.L. The Cuban Missile Crisis: An Analysis of Soviet Calculations and Behavior // World Politics. 1964. Vol. 16. No. 3. P. 363–89; Garthoff R.L. Cuban Missile Crisis: The Soviet Story // Foreign Policy. 1988. No. 72. P. 61-80.

[11]    Axelrod R. Tit-for-Tat Strategies. In: R.J. Barry (Ed.) Routledge Encyclopedia of International Political Economy. London: Taylor & Francis, 2001. 1818 p.

[12]    Herrmann R.K., Voss J.F., Schooler T.Y.E., Ciarrochi J. Images in International Relations: An Experimental Test of Cognitive Schemata // International Studies Quarterly. 1997. Vol. 41. No. 3. P. 403–433.

[13]    Schelling T.C. The Strategy of Conflict. Harvard University Press, 1981. 328 p.

[14]    Gartzke E.A., Carcelli Sh., Gannon J.A., Zhang J.J. Signaling in Foreign Policy // In Oxford Research Encyclopedia of Politics. 22.06.2017. URL: https://oxfordre.com/politics/view/10.1093/acrefore/9780190228637.001.0001/acrefore-9780190228637-e-481 (дата обращения: 2.06.2022); Fearon J.D. Signaling Foreign Policy Interests: Tying Hands versus Sinking Costs // The Journal of Conflict Resolution. 1997. Vol. 41. No. 1. P. 68–90.

[15]    Schelling T.C. Arms and Influence. Yale University Press, 2008. 336 p.

[16]    Allison G.T., Zelikow Ph. Essence of Decision: Explaining the Cuban Missile Crisis. 2nd ed. New York: Longman, 1999. 416 p.

[17]    Jervis R. Perception and Misperception in International Politics. Princeton University Press, 2017. 544 p.

[18]    Zubok V.M. A Failed Empire… Op. cit.

[19]    Allison G.T. Conceptual Models and the Cuban Missile Crisis // American Political Science Review. 1969. Vol. 63. No. 3. P. 689–718.

[20]    Leffler M.P. A Preponderance of Power: National Security, the Truman Administration, and the Cold War. Stanford University Press, 1993. 712 p.; Offner A.A. “Another Such Victory”: President Truman, American Foreign Policy, and the Cold War // Diplomatic History. 1999. Vol. 23. No. 2. P. 127–155.

[21]    Gaddis J.L. The Cold War: A New History. New York: Penguin Books, 2006. 352 p.

[22]    Мирошников С.Н. Проект «Солярий» администрации Д. Эйзенхауэра // Вестник Томского государственного университета. 2009. No. 328. С. 72–76.

[23]    Gaddis J.L. Strategies of Containment: A Critical Appraisal of American National Security Policy during the Cold War. Oxford University Press, 2005. 484 p.

[24]    Kissinger H. White House Years. New York: Simon & Schuster, 2011. 1552 p.

[25]    Allison G.T., Zelikow. Ph. Essence of Decision: Explaining the Cuban Missile Crisis. New York: Longman, 1999. 416 p.

[26]    Печатнов В.О. Сталин, Рузвельт, Трумэн: СССР и США в 1940-х годах: Документальные очерки. Москва: ТЕРРА, 2006. 752 c.

[27]    Kramer M. Tactical Nuclear Weapons, Soviet Command Authority, and the Cuban Missile Crisis: A Note // The International History Review. 1993. Vol. 15. No. 4. P. 740–751.

[28]    Quenoy P.Du. The Role of Foreign Affairs in the Fall of Nikita Khrushchev in October 1964 // The International History Review. 2003. Vol. 25. No. 2. P. 334–356.

[29]    Torkunov A.V., Wohlforth W.C., Martynov B.F. (Eds) History of International Relations and Russian Foreign Policy in the 20th Century. Vol. I. Newcastle upon Tyne: Cambridge Scholars Publishing, 2020. 320 p.

[30]    Липкин М.А. Советский Союз и интеграционные процессы в Европе: середина 1940-х – конец 1960-х годов. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016. 560 с.

[31]    Сажин В. 39 лет вводу советских войск в Афганистан. Как это было // Международная жизнь. 25.12.2018. URL: https://interaffairs.ru/news/show/21332?ysclid=l5lboczw2d712871150 (дата обращения: 2.06.2022).

[32]    Цит. по: Макарычев М. Фидель Кастро. Жизнь замечательных людей. М.: Молодая гвардия, 2017. 639 с.

[33]    Липкин М.А. Указ. соч.

[34]    Там же.

[35]    Указ Президента Российской Федерации от 02.07.2021 г. No. 400 «О Стратегии национальной безопасности Российской Федерации» // Президент России. 2.07.2021. URL: http://www.kremlin.ru/acts/bank/47046 (дата обращения: 2.06.2022).

[36]    Renewing America’s Advantages. Interim National Security Strategic Guidance // The White House. March, 2021. URL: https://www.whitehouse.gov/wp-content/uploads/2021/03/NSC-1v2.pdf (дата обращения: 2.06.2022).

Нажмите, чтобы узнать больше
Содержание номера
Новый горизонт
От не-Запада к Мировому большинству
Сергей Караганов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-6-18 
Оммаж Северному Хану, или Титан эпохи Упадка и Возрождения
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-19-36
Новое состояние
Вперёд в прошлое? Возвращение истории
Игорь Истомин, Никита Неклюдов, Андрей Сушенцов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-38-54
Карибский кризис наоборот
Иван Сафранчук
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-55-60
Цивилизационное равнодушие
Борис Межуев
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-61-78
Транснациональный разрыв
Татьяна Романова
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-79-97
От «отменённой России» к стране-цивилизации
Екатерина Энтина
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-98-10
Новое очертание
Где начинается Родина? Арктика и Дальний Восток
Никита Поташёв
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-110-120
Символическая ресоветизация и низовой патриотизм
Сергей Соловьёв
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-121-135
Границы по памяти и представлению
Анна Шульгина
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-136-152
Новый базис
Мгновение перед идеальным штормом
Руслан Никколов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-154-167 
Финансовая система под давлением санкций: логика противостояния
Сергей Дубинин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-168-187
Десять соображений по поводу международной валютной системы
Чжан Юйянь
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-188-192
Апелляция «в никуда»
Григорий Калачигин
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-193-206
Новый настрой
«Любая страна, если загнать её в угол, будет сражаться»
Сяою Пу, Бейтс Гилл, Иван Зуенко, Александр Ломанов, Ви Сон Лак
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-208-229 
«Мёртвого нельзя вернуть к жизни»
Иван Зуенко
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-5-230-236