Россия в глобальной политике

Тотальные войны ХХ века, появление ядерного оружия, а затем и паритет в нём двух сверхдержав трансформировали вооружённый конфликт. Военное противостояние приобрело новые характеристики.

Феномен асимметричного конфликта, появившийся в период холодной войны, создал новое направление в науке о международных отношениях и политической конфликтологии. Разработка концепции асимметричного конфликта как модели, выражающей парадоксальную закономерность поражения великих держав в войнах на периферии с менее ресурсным, но мотивированным противником, идёт с семидесятых годов прошлого века. Одна из первых попыток описать этот новый тип конфликта принадлежит американскому учёному Эндрю Макку. Анализируя неутешительные итоги американской кампании во Вьетнаме в статье «Почему большие страны проигрывают малые войны: политика асимметричного конфликта», автор описал сложившийся парадокс слабости «сильной» стороны в конфликте и способности «слабой» стороны навязать политическую волю многократно превосходящему по силе противнику. По мнению автора, в конфликтах сверхдержав против средних держав несоизмеримый военный перевес не приводит к политическим победам по причине того, что полагаться только на военную силу стало недостаточно. Политические же победы в виде поддержки местного населения находятся вне плоскости военной мощи.

В поисках природы асимметричного конфликта исследователи вышли за рамки простых военных расчётов – в центре оказалась сама природа силы и влияния. Стало очевидно, что победа и поражение всё меньше зависят от военных бюджетов и всё больше – от того, как использовать имеющиеся ресурсы.

Особое внимание привлекали «малые» и «ограниченные» войны: те периферийные конфликты, в которые оказались втянуты ведущие державы, – и где, как оказалось, их мощь далеко не всегда гарантирует успех.

Важной темой в дискуссиях периода «конца истории» стали и изменения характера военного конфликта как такового. Привычное понимание войны «по Клаузевицу», когда одно государство воюет против другого, признавая его равным себе и имея главной целью принуждение к исполнению своей воли, безвозвратно ушло. Историк Мартин ван Кревельд сравнивал войну с вращающейся дверью: «в то время как война между государствами “выходит” с одной её стороны, с другой “входит” конфликт низкой интенсивности»[1]. Низкая интенсивность отнюдь не гарантировала уменьшение боевых действий или сокращение потерь в конфликте. Напротив, «новые» войны предполагали борьбу суверенного государства, обладающего регулярной профессиональной армией и военно-промышленным комплексом, против террористов, сепаратистов, разрозненных партизанских отрядов, что, в свою очередь, отодвигало гуманитарное право на второй план.

Характерно, что дискуссия началась на волне осознания политического поражения США во Вьетнаме. Последовавшие операции в Ираке, Афганистане и Ливии подтвердили, что, во-первых, война действительно трансформируется, а во-вторых, практически невозможно достигнуть политических целей в конфликте с противником кратно слабее.

Скептики справедливо задавали вопрос: в чём, собственно, новизна конфликтов рубежа ХХ–ХХI веков? Разве знает история войны и конфликты, в которых стороны были равны по всей шкале военной науки? Сторонники теории парировали, что равных в военном конфликте, конечно, не бывает, но асимметрия «новых войн» принципиально непреодолима – «люди с ножами» воюют наравне против «армий с танками»[2]. Символом таких конфликтов стали японские пикапы с установленными в кузове пулемётами (нередко самодельными), которые воевали против армий, обладающих высокоточным оружием и истребителями последнего поколения.

Но война не поддаётся простой калькуляции, где сильный всегда одолеет слабого. Из-за асимметрии силы ни одна из сторон не воспринимала другую как равную. «Сильные» считали, что на террористов и сепаратистов обычаи ведения войны не распространяются. «Слабые» – за неимением сопоставимых военно-промышленных средств – прибегали к террористическим методам, вследствие чего конфликт приобретал для них экзистенциальный характер и самопожертвование становилось одобряемым и даже почитаемым. Кроме того, дефицит военных технологий заставлял их адаптировать под военные нужды подчас неочевидные гражданские предметы. Ещё один немаловажный элемент асимметричных конфликтов: для «сильной» стороны, как правило, инициатора, конфликт – вопрос ограниченных интересов, «война по желанию». Для «слабых» – «война по необходимости», от которой напрямую зависит выживание.

Асимметрия сил влечёт за собой уклонение «слабой» стороны от прямых боестолкновений, что заставляет менять тактику и всячески нивелировать неравенство возможностей.

Так, адаптация гражданских беспилотных летательных аппаратов под военные нужды, которая массово производится в ходе специальной военной операции на Украине, впервые была применена неправительственными силами и террористическими группировками в конфликтах 2010–2020 гг. на Ближнем Востоке. Участники ИГИЛ[3] адаптировали коммерческие дроны в разведывательные и ударные, а с появлением у БПЛА высококачественных видеокамер стали превращать их ещё и в орудия пропаганды. Беспилотные аппараты за несколько тысяч долларов не только выводили из строя многомиллионные американские танки Abrams, но и показывали видео этого на американских же видеохостингах. Особый контраст проявился в разнице затрат на борьбу с террористическими БПЛА. В 2017 г. американское издание The Independent писало о борьбе с дронами стоимостью 200 долларов ракетами ПВО Patriot стоимостью около 3 миллионов. Неравенство военных возможностей причудливо играло против сильнейшего. Разумеется, одними коммерческими дронами невозможно было добиться победы, но и разгром террористов откладывался на неопределённое время.

Начало российской СВО на Украине 24 февраля 2022 г. и последующий срыв стамбульских договорённостей завершили некоторую интеллектуальную инерцию осмысления конфликтов, сложившуюся в однополярный период под влиянием концепции «новых войн». Теории о том, что эпоха конфликтов низкой интенсивности с нами навсегда, не выдержали столкновения с действительностью – история вновь заговорила на языке больших стратегических сдвигов. Но, как было рано списывать «классическую» войну, описанную Клаузевицем, так несправедливы и обвинения в недальновидности в адрес сторонников концепций «новых войн». Хотя сейчас протекает конфронтация двух суверенных государств, которую вряд ли можно назвать конфликтом низкой интенсивности, специальная военная операция имеет свои характерные признаки и свою сложную, многосоставную асимметрию. В начале операции, в 2022 г., противостояние выглядело как фундаментально асимметричное. Россия, во-первых, кратно превосходила противника по потенциалу военному, человеческому и материальному, а во-вторых, рассматривала боевые действия как краткосрочные, имеющие своей целью не полное уничтожение, а скорее реинтеграцию Украины, что значительно ограничивало применение военной силы. Украина при поддержке евроатлантических союзников с первых дней воспринимала конфликт как борьбу за выживание, отсюда колоссальная военно-техническая, материальная и политическая поддержка Запада, зачастую в ущерб собственным странам. Эта разница в силе и целях конфликта (экзистенциальный характер для одной стороны и геополитический – для другой) создаёт основу, где слабый, как это ни парадоксально, обретает устойчивость. Не имея собственного ракетного комплекса, значительных авиационных сил и испытывая зависимость от поставок ракет стран НАТО, Украина (как ранее запрещённый в России ИГИЛ) стала адаптировать коммерческие беспилотники под военные нужды. Но, как замечал Клаузевиц, «каждый из борющихся предписывает закон другому»[4]. Беспилотные технологии стала активно применять и развивать и российская сторона, тем самым дав импульс к изменению тактики ведения боя в целом.

Сложился и другой парадокс: то, что по итогам Великой Отечественной войны стали называть «стратегической глубиной», подразумевая масштаб территории России, позволявший быть неуязвимыми множеству военных заводов, гражданской инфраструктуре и населению, из-за тех же беспилотных аппаратов и спутниковой системы связи практически утрачено. Напротив, обширная территория, которая раньше гарантировала безопасность, теперь требует новшеств в защите, новых систем ПВО и радиолокационной разведки.

Не впервые в истории технические новшества меняют театр военных действий, но, возможно, впервые в истории конфликтов асимметрия сил и уязвимость слабого стали катализатором этих изменений.

Можно было бы заключить, что конфликт России с Украиной и её западными союзниками уникален и скорее исключение из правил, но продолжающаяся военная операция США против Ирана подтверждает тенденцию. Иран, как и Украина, воспринял бомбардировки своей территории как угрозу выживанию политического режима, асимметричным ответом на которую стал запуск беспилотных аппаратов против военных баз и союзников Соединённых Штатов на Ближнем Востоке.

Впервые американским базам был нанесён военный урон несопоставимо меньшим противником. При этом потери Ирана от военных действий кратно больше, чем ущерб военным базам США, но асимметричный парадокс, когда слабый не проиграл, а сильный не выиграл, позволяет считать победителями тех, кто просто решил сопротивляться.

Асимметрия конфликтов XXI века приводит воюющие стороны в замкнутый круг, в котором одни не имеют возможностей для безусловной победы, а вторые способны избежать окончательного поражения, но не более. «Слабость сильного против силы слабого» делает такие конфликты если не бесконечными, то весьма продолжительными по времени. Пользуясь аналогией ван Кревельда, конфликт низкой интенсивности выходит из крутящейся двери, в которую входит «старое доброе» противостояние суверенных государств – правда, на новый, асимметричный манер.

Автор: Евгения Наумова, эксперт Евразийского учебного института МГИМО МИД России.