Россия в глобальной политике

Когда ВМС США атаковали две иранские нефтяные платформы в Персидском заливе 19 октября 1987 г., Уолл-Стрит зафиксировал тяжелейшие убытки за всю историю биржи: 560 миллиардов долларов.

Чёрный понедельник вошёл в историю наряду с крахом 1929 г. как вторая по значимости катастрофа[1]. Однако один всё более влиятельный владелец нью-йоркской недвижимости из Бруклина уже тогда подчёркивал, насколько важно не допустить, чтобы у Ирана появилось ядерное оружие. Это был не кто иной, как Дональд Трамп[2].

Война с Ираном, начавшаяся с ударов Соединённых Штатов и Израиля 28 февраля этого года (после 12-дневного военного наступления летом 2025 г.), зашла в стратегический тупик. Соглашение о прекращении огня существует только на бумаге, тогда как тревога по поводу эскалации конфликта нарастает. Цель данной статьи, опираясь на докторскую диссертацию автора[3], изучить и понять, почему мировая держава номер один с военным бюджетом, превышающим военные бюджеты следующих за ней десяти государств вместе взятых, не может победить среднестатистическую державу[4]. С военной и экономической точки зрения США имеют подавляющее превосходство; это асимметричная война с крайне неравным распределением сил и военной мощи. После Второй мировой войны в основном именно демократии развязывали агрессивные войны или вовлекались в асимметричные войны – и часто терпели в них поражение: Афганистан, Вторая война в Персидском заливе (против Ирака), Сомали, Вьетнам и Алжир служат зловещими предостережениями[5].

Как объяснить эти поражения? Моя гипотеза сводится к тому, что, когда демократия увязает в асимметричной войне, которая по определению не ставит под угрозу само её существование (в отличие от более слабой стороны, такой как Иран), со временем сопротивление широкой общественности этой войне только растёт, особенно при отсутствии чёткой и внятной общей стратегии.

Это вынуждает исполнительную власть под давлением общественного мнения завершить войну как можно быстрее (без достижения поставленных задач и, следовательно, смирившись с поражением).

Асимметричная война – разновидность конфликта, в котором сторона, более слабая с политической, военной и экономической точки зрения, поскольку она не может победить более сильную сторону в открытом столкновении на поле боя (читай: не способна навязать свою волю другой стороне военными или кинетическими средствами, согласно терминологии Клаузевица), использует как некинетические, так и кинетические (военные) средства: атакует общественное мнение через дезинформацию и войну нарративов, дестабилизирует государственные институты, оказывает влияние на официальную политику, формирует настроение в свою пользу, как рекомендовал великий китайский стратег Сунь-цзы, умерший в V веке до нашей эры[6].

Это не означает, что Иран, например, платит влиятельным лицам в Соединённых Штатах за скрытое распространение иранской пропаганды[7]. Но Тегеран эксплуатирует и раздувает антивоенный настрой у американской общественности. В асимметричной войне центр тяжести – где принимается решение о победе или поражении – находится в сфере морали, легитимности, политики и/или экономики, либо в их сочетании. Именно здесь определяется, побеждает Голиаф Давида, или Давид побеждает Голиафа. Во многих случаях центр тяжести также смещается по ходу войны[8]. Что действительно важно, и не только в асимметричной войне – наличие недвусмысленной, чётко определённой и обозначенной политической цели. Напротив, средства достижения этой цели могут и должны развёртываться без ограничений в любом сочетании[9].

В полезной книге, подходящим образом озаглавленной в английском переводе «Неограниченные боевые действия», китайские военачальники и партийные деятели Цяо Лянь и Ван Сянсуй перечисляют следующие возможные виды боевых действий[10], которые они определяют в соответствии с доминирующими средствами в каждом конкретном случае: экологическая война – погода в качестве оружия – через изменение состава атмосферы, создание искусственных землетрясений; взаимодействие через НПО (терроризм); психологическая война; контрабандная война; войны через СМИ; наркотическая война (например, завоз фентанила в Соединённые Штаты); война с применением природных ресурсов и ископаемых; война через предоставление экономической помощи (помощь в развитии может быть лишь ширмой, тогда как подлинная её цель – установление контроля над зарубежным рынком); культурная война (ассимиляция посредством культурной гегемонии); война в сфере международного права.

Однако проблема США и коллективного Запада в целом (а также до некоторой степени и России в украинском военном конфликте) заключается в ошибочном мнении, будто военно-политических и/или экономических целей можно достичь исключительно за счёт технологического превосходства. С точки зрения переосмысления политики, это заблуждение восходит к идеологии прогресса, характерной для эпохи Просвещения с её стремлением к технологической нирване – светскому, материалистическому и атеистическому раю на Земле, который будет создан с помощью новейших технологий. Процитированные выше китайские военные стратеги и мыслители развенчивают это ошибочное суждение с разных позиций. Например, они пишут: «Мы ни в коем случае не отрицаем, что в будущих войнах определённые передовые системы вооружений могут играть ведущую роль. Но, что касается исхода боевых действий, сегодня никто не может претендовать на роль безусловного фаворита»[11]. В отношении Соединённых Штатов они больше всего критикуют тот факт, что там склонны «относиться к войне как к столкновению с противником в марафонской гонке военных технологий и не готовы смотреть на неё как на проверку боевого духа и мужества, мудрости и стратегии»[12]. Один из мудрейших американских военных теоретиков Уильям Линд разделяет такое мнение – не в последнюю очередь применительно к текущей войне с Ираном.

Линд находит, что вера в технологическое превосходство и военно-воздушную мощь – одна из величайших ошибок в стратегии США, которые продолжают терпеть крах в асимметричных войнах и конфликтах.

Линд описывает, как генерал Мерил Макпик, тогдашний главнокомандующий ВВС, откровенно признался на камеру, что «в исторической ретроспективе от превосходства в воздухе ожидали слишком многого, но эти надежды всякий раз оказывались неоправданными»[13]. В этом отношении шумиха вокруг дронов также неуместна, поскольку, согласно последним исследованиям (например, Цюрихского центра исследований в области безопасности, CSS), «хотя новые технологии, их новаторское применение и адаптация имеющихся платформ, таких как дроны, могут быть мультипликаторами силы в определённом контексте, пока ещё они не совершили фундаментальную революцию <…>»[14]. Революция в военном деле (РВД) определяется этим Центром не как применение некого нового чудо-оружия (Wunderwaffe), а как «глубокая трансформация в характере и ведении боевых действий под влиянием инновационного применения технологий вкупе с фундаментальными изменениями в доктрине, организации и операционных концепциях»[15].

Если применить всё вышеизложенное к войне с Ираном, то прежде всего мы не видим чётко сформулированной цели войны, а отсюда вытекает отсутствие последовательной и связной общей стратегии. Напротив, американская администрация до сих пор ссылалась по ходу этой войны на самые разные цели, которые выглядят двусмысленными и нечётко сформулированными:

• предотвратить появление у Ирана ядерного оружия;
• нейтрализовать военные возможности Ирана, в том числе ракетную программу, или уничтожить ВМС Ирана;
• прекратить поддержку Ираном тесно связанных с ним военизированных формирований в Палестине/Израиле, Ираке, Сирии, Ливане;
• добиться смены режима в Иране;
• сдерживать Израиль, который атаковал бы Иран с помощью или без помощи США, посредством тесной координации для снижения потерь;
• защищать свободу навигации (после перекрытия иранцами Ормузского пролива).

Разные цели заявлены потому, что у ведущих представителей администрации разные представления о войне с Ираном. Например, вице-президент Джей Ди Вэнс, которого Трамп направил в Пакистан на переговоры с иранцами, с самого начала был против этой войны[16]. Ещё один поразительный момент в разработке последовательной общей стратегии состоит в том, что Иран уже не один год угрожал заблокировать Ормузский пролив, так что это не было сюрпризом, поэтому данную угрозу необходимо было учитывать при разработке стратегии – особенно это касается мер противодействия. Ещё в декабре 2011 г. Мохаммад Реза Рахими, тогдашний вице-президент Ирана, предупреждал, что «если будут приняты санкции против иранской нефти, ни одна капля нефти не пройдёт через Ормузский пролив»[17].

В отсутствие ясных целей невозможно наладить связь с американской общественностью. Неудивительно, что большинство американцев с самого начала выступали против этой кампании. С начала ударов с воздуха по иранским объектам почти двое из трёх американцев выражали несогласие с войной Трампа против Ирана и негативно оценивали её ход для Соединённых Штатов; даже среди республиканцев большой процент (особенно среди молодого населения) настроен крайне критично[18]. Вот тут-то на первый план и выходит стратегическое закрытие Ормузского пролива – по крайней мере, для стран Запада и союзников США. Блокада оказывает колоссальное влияние на поставки энергоносителей с учётом того, что пятая часть всей мировой нефти и газа транспортируется по этому морскому пути – ведь энергоносители используются ещё в химической и пищевой промышленности. Блокада также препятствует транспортировке удобрений, что приводит к росту цен на продовольствие во всём мире и даже к голоду и его усугублению в некоторых регионах. Поэтому едва ли удивительно, что большинство американцев хотят скорейшего окончания этой войны, а потому приветствовали подписание меморандума о взаимопонимании, призванного гарантировать беспрепятственное прохождение грузов через пролив, как минимум в течение шестидесяти дней с прицелом на поиск окончательного решения[19]. Озабоченность граждан США относительно войны с Ираном связана не с «демократией» и не со сменой режима в этой стране, а преимущественно с ценами на топливо, развёртыванием сухопутных войск, против чего возражает большинство американцев, и с возможными потерями и жертвами[20]. Даже печально известная своей пассивностью Палата представителей уже дважды проголосовала (!) против продолжения войны с Ираном, к этому протестному голосованию присоединились даже некоторые республиканцы[21].

Иран готовился к такой войне с 1979 г., делая это с умом, и не только в плане экономики. Эксперт Мехран Зольфагарие пишет, что цель Корпуса стражей исламской революции (КСИР) – одержать психологическую победу, лишив противника воли к продолжению боевых действий. Али Джафари, главнокомандующий КСИР с 2007 по 2019 гг., сказал: «Асимметричная война <…> – это наша стратегия нейтрализации значительных военных возможностей неприятеля». Согласно такой точке зрения, ключевыми преимуществами Вооружённых сил Ирана являются численность личного состава, стратегическое мышление и готовность принимать и терпеть потери, одновременно используя слабость своих врагов с их склонностью избегать рисков, чувствительностью к потерям и жёсткой привязкой к технологиям или зависимостью от них, а также от военных баз в регионе[22].

Что же делать, мистер Трамп? Соединённые Штаты загнали себя в стратегическую дилемму. В конце концов, чтобы победить в этой войне, придётся прибегнуть к массированной эскалации боевых действий и, к примеру, оккупировать нефтяной хаб – остров Харк.

Кто контролирует остров Харк, контролирует иранскую нефть, а также поставки в Китай одновременно с Ормузским проливом[23]. Однако это означало бы развёртывание наземных сил, неизбежную гибель американских солдат, что, с учётом неприятия американской общественностью потерь и жертв[24], а также противодействия сухопутной операции, будет означать дальнейшее падение акций республиканцев в преддверии промежуточных ноябрьских выборов в Конгресс. Оккупация за пределами острова Харк была бы авантюрой с рисками, которые невозможно заранее просчитать. Крупные иранские города и важные военные базы с их ядерной инфраструктурой защищены горным хребтом Эльбурс на севере и горной цепью Загрос на западе. На востоке находятся Соляная пустыня и пустыня Лут. Чтобы оккупировать весь Иран, армии США понадобятся 3,3 миллиона солдат[25]. С другой стороны, положение дел не меняется, поскольку Иран по-прежнему угрожает соседним странам и американским базам в регионе, и сегодня велика вероятность того, что он ещё больше захочет обладать ядерным оружием[26]. Важный момент не только с точки зрения Соединённых Штатов, но и для Европы заключается в том, что контроль над Ормузским проливом остаётся за Ираном, который, возможно, будет взимать плату за проход – не исключено, что даже в китайских юанях, что было бы ещё одним шагом в направлении дедолларизации[27].

Иран сознательно эксплуатирует безвыходное стратегическое положение американцев; Трамп не может двигаться ни вперёд, ни назад и сегодня находится именно там, где хочет Иран. Урок истории, применимый ко всем асимметричным войнам, гласит: «Если у стратегов мало уверенности, что намечающуюся войну можно быстро закончить, тогда единственным благоразумным политическим решением будет отказаться от вступления в неё»[28]. В конце концов, как именно можно в течение длительного срока убеждать общественное мнение, что целесообразно отправить войска для выполнения дорогостоящих и опасных миссий за рубежом?[29] Эта жизненно важная истина была уже совершенно понятна шестому президенту Соединённых Штатов Джону Куинси Адамсу (1825–1829): «Всюду, где раскрывается или будет развёрнуто знамя свободы и независимости, там будет сердце Америки, её благословения и её молитвы. Но она не отправится за границу в поисках монстров ради их уничтожения»[30].

Кризис с захватом в заложники сотрудников посольства США в Тегеране в 1979 г. не привёл к прямому военному вмешательству. Вместо этого Америка заморозила золотовалютные резервы Ирана, ввела эмбарго на поставки оружия и поддержала Ирак в его войне с Ираном, что помогло американцам, в сочетании с последовавшими дипломатическими переговорами, добиться своих целей[31]. Сегодня, как и тогда, пора встать на путь дипломатии – понятное дело, в сочетании с (военным) давлением – не в последнюю очередь потому, что другие пути не представляются реалистичными.

Автор: Антон Фризен, старший научный сотрудник по вопросам внешней политики парламентской фракции партии «Альтернатива для Германии», экс-депутат Бундестага.