18.04.2007
Фактор ислама в российской внешней политике
№2 2007 Март/Апрель
Алексей Малашенко

Доктор исторических наук, профессор, член научного совета Московского Центра Карнеги, председатель программы «Религия, общество и безопасность».

В первые годы после распада CCCР Москва отказалась от
самостоятельных шагов в ближневосточной политике, полностью уступив
инициативу американским и европейским партнерам. Впрочем, роль
Советского Союза в регионе резко пошла на убыль еще в 1977 году с
началом переговорного процесса между Египтом и Израилем под
патронатом Вашингтона.

Деградация отношений с мусульманским миром и индифферентность
России к исламу, тем не менее, не привели к исчезновению исламского
фактора из отечественной внешней политики. С концом биполярной
системы ислам полноценно вписался в глобальную политическую
конъюнктуру, а силы, действующие под религиозными лозунгами,
превратились в субъект мировой политики.

«МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ» ПОСТСОВЕТСКОГО ПРОСТРАНСТВА

Бывшие советские республики Средней Азии, а также Казахстан и
Азербайджан, стремившиеся дистанцироваться от метрополии, охотно
обозначали свою принадлежность к мусульманскому миру. Правящие
элиты постсоветских стран не мечтали инкорпорироваться в
мусульманское сообщество (они были бы в нем инородным элементом),
но отношения с зарубежными единоверцами открывали дополнительную
возможность для маневра. Наконец, многие тамошние политики
рассчитывали обменять свое пробудившееся пристрастие к исламу на
экономическую помощь.

В первой половине 1990-х Россия, пытавшаяся удержать в сфере
своего влияния становившееся «бесхозным» постсоветское
пространство, столкнулась с экспансией мусульманских государств.
Зарубежные мусульмане рассчитывали совершить прорыв в регион и
быстро освоить его рынки. Активнее прочих поначалу действовали
турки, делавшие ставку на пантюркизм, на культурную и языковую
близость с тюркскими народами. Анкара демонстрировала уверенность в
том, что в будущем станет членом европейского сообщества, — это
должно было повысить ее авторитет в глазах бывших советских
тюрок-мусульман. Турки задействовали и религию, подчеркивая, что и
они, и народы Центральной Азии принадлежат к самому терпимому и
открытому ханафитскому толку суннитского ислама, который поощряет
позитивные перемены и благоприятствует реформам.

Наиболее последовательно ставку на ислам в процессе «освоения»
постсоветского пространства делали арабы, в первую очередь
подконтрольные им международные организации. Они выделяли средства
на строительство мечетей, институтов, оплачивали разного рода
религиозные издания и, разумеется, предоставляли тысячам молодых
людей из центральноазиатских республик возможность обучения в
арабских странах.

Тегеран ограничивал свою деятельность в основном Таджикистаном и
Азербайджаном, причем его активность сдерживалась сравнительно
незначительными финансовыми возможностями Исламской Республики
Иран, различиями культур, а также тем, что в Центральной Азии и на
Кавказе у иранских шиитов не может быть сильной клерикальной опоры.
К тому же большинство местных мусульман боятся религиозного
радикализма, который ассоциируется в том числе с исламской
революцией в Иране.

«Медовый месяц» в отношениях между бывшими советскими
республиками и мусульманским миром оказался коротким. Несмотря на
прогресс (прежде всего в торговле), к середине 1990-х годов стало
очевидным, что надеяться на широкомасштабную помощь единоверцев
особо не приходится, ибо те преследовали собственные цели, а новых
друзей считали младшими партнерами. Показательно, что в большинстве
высказываний президентов республик Центральной Азии и Азербайджана
о приоритетах во внешней политике мусульманский мир оказывался лишь
на третьем месте, пропуская вперед США и Россию.

Тем не менее вдоль южной границы России образовывался кипучий
мусульманский пояс уже с несоветской идентичностью и со
спорадическими проявлениями религиозного радикализма.

«ВОСХОД ПОЛУМЕСЯЦА»

Один из сценариев, предложенных в 1994-м Службой внешней
разведки РФ (ее тогда возглавлял Евгений Примаков), предполагал
возрастание «исламской угрозы» для России. Авторы прогноза
предупреждали об опасности проникновения в остальную Центральную
Азию исламизма из Таджикистана, где шла гражданская война, и
Афганистана, где резко усиливалось движение талибов. В том же году
началась война в Чечне, которая дестабилизировала весь Северный
Кавказ, а в 1996 году к власти в Кабуле пришли талибы. Афганистан
превратился в центр международного исламизма, где проходили обкатку
экстремисты из Центрально-Азиатского и Кавказского регионов. Четко
обозначился «полумесяц нестабильности», один «рог» которого
начинался на Кавказе, а другой упирался в китайский Синьцзян.
Нервозность охватила весь мусульманский мир, и мусульмане из
бывшего СССР не были исключением.

«Восход полумесяца» произошел, конечно же, раньше. Его принесла
с собой исламская революция в Иране, афганская война привела к
интернационализации джихада, символом которого станет через
некоторое время «Аль-Каида». У одних конфликт в Афганистане породил
иллюзию, что исламским радикализмом можно безнаказанно
манипулировать, у других — что воевать против него бессмысленно.
Для России наступило «Время Юга» (именно так мы с коллегой Дмитрием
Трениным озаглавили монографию, вышедшую в 2002-м).

11 сентября 2001 года не открыло ничего принципиально нового в
отношениях между мусульманским миром и Западом, включая Россию.
Трагедия ярчайшим образом продемонстрировала их остроту и
неразрешенность. Читая книги, написанные сотрудниками спецслужб и
изданные после атаки на Соединенные Штаты, утверждаешься в мысли,
что главная ошибка была допущена не ими, а политиками. Последние,
несмотря на предупреждения ученых и экспертов-практиков,
воспринимали исламизм лишь как мутацию, частное проявление
экстремизма и терроризма. Мнение о том, что исламизм едва ли не
исключительно является порождением ближневосточного конфликта, а
также талибского Афганистана, бытует и поныне. Не далее как в
2006-м лидер британских консерваторов Дэвид Кэмерон назвал
Афганистан «колыбелью 11 сентября».

Повторяется и ходульная мысль о том, что исламские
экстремистские группировки были созданы иностранными спецслужбами,
агентами которых (сознательно или неосознанно) становились и
радикальные религиозные харизматики. Невозможно отрицать вклад,
внесенный в сотворение движения «Талибан» разведкой Пакистана,
Усама бен Ладен был знаком с американскими спецслужбами, КГБ
оказывал поддержку палестинским экстремистам. Однако все эти
«проекты» могли  быть успешными только при наличии
благоприятных условий, а также людей, которых можно было
соответствующим образом настроить. Сами условия складывались помимо
воли спецслужб, и мобилизация на джихад имела куда более глубокие
корни. Организации «Талибан», «Аль-Каида», «Хизб ат-тахрир» (может
быть, под другими названиями) в конце концов возникли бы и без
интеллектуальной поддержки высоколобых аналитиков и без усердия
агентов КГБ и ЦРУ.

России предстояло не только определить свое отношение к
исламскому фактору в его наиболее агрессивной ипостаси, то есть
исламистской угрозы, но и подумать о возможности использования его
во внешней политике.

РОССИЯ КАК ПОСРЕДНИК

В середине 2000-х годов Москва все чаще позиционирует себя в
качестве посредника между исламскими радикалами, с одной стороны, и
Америкой и Европой — с другой. Это заметно на примере иранского
кризиса.

В затянувшейся игре вокруг ядерной программы Ирана Россия
сохраняла уверенность, что сможет уговорить Тегеран пойти на
предложенные ею уступки: обогащение урана на российской территории,
установление строгого контроля над материалами двойного
предназначения, отказ от полного ядерного цикла. Москва полагала,
что ей принадлежит ключевая роль в этом споре, а позиция
«покровителя» Ирана, как считалось, позволяла защитить и
собственные экономические интересы.

Символично, что в отношениях с Тегераном Москва пользуется
услугами Русской православной церкви (РПЦ). Ее иерархи с
подчеркнутым уважением относятся к фундаменталистам-аятоллам,
превратившим радикальную версию шиитского ислама в официальную
идеологию страны.

Церковь вообще рассматривается Москвой в качестве запасного
дипломатического канала. В феврале 2006-го Сергей Лавров на встрече
в Вене (в штаб-квартире МАГАТЭ) выразил надежду, что «РПЦ сыграет
свою роль в урегулировании нынешних противоречий и смягчении
конфликта цивилизаций». Среди сотрудников российского МИДа идея
такого конфликта довольно распространена.

В том же году шанс сыграть роль посредника появился у России
после победы на выборах в Палестине Исламского движения
сопротивления (ХАМАС). Его триумф стал знаковым событием. Менялось
соотношение сил внутри палестинского общества, непредсказуемыми
становились израильско-палестинские контакты, перечеркивался план
урегулирования «Дорожная карта», инициированный США и выработанный
квартетом посредников.

Москва попыталась перехватить инициативу и вернуться на Ближний
Восток в качестве самостоятельного игрока, имеющего собственные
нетривиальные наработки. Позиция России казалась одновременно и
перспективной, и авантюристичной, поскольку организация ХАМАС
пользовалась устойчивой репутацией несговорчивой экстремистской
силы. Российская дипломатия рассчитывала своим рискованным
поступком получить признание в мусульманском мире, и ее надежды
поначалу оправдывались. Однако мусульманские режимы не стали
выражать Москве свои восторги. Тем более что в Египте, Иордании,
Алжире, других странах движение ХАМАС воспринималось настороженно,
а то и даже просто негативно. По мнению американского журналиста
Стивена Ли Майерса, коллизия вокруг новых палестинских властей
«прежде всего была борьбой за престиж».

Именно на желании некоторых хамасовских руководителей добиться
респектабельности в глазах мирового (немусульманского) сообщества и
хотел сыграть Кремль, пригласив делегацию ХАМАС в Москву в марте
2006 года. Осенью того же года Россия сделала еще один «красивый
жест»: ни ХАМАС, ни «Хезболла» не были включены в список 17
террористических организаций, подготовленный Федеральной службой
безопасности РФ. Помимо всего прочего, это напоминало вызов
Соединенным Штатам, в чьем списке обе организации
присутствовали.

В общении с исламистами российская дипломатия обнаружила
растерянность и несостоятельность. «Обработка» хамасовцев
напоминала канадский хоккейный стиль в дурном исполнении, в основе
которого лежит такой принцип: главное — протолкнуть шайбу в зону
противника, а там уж как получится. «Шайбу вбросили», но
последующие ходы выглядели непродуманными. Ни президентская
администрация, ни МИД не позаботились о выработке четкой линии
поведения.

Делегацию ХАМАС, прибывшую в Москву весной прошлого года,
возглавлял лидер организации Халед Машаль. Обращала на себя
внимание ущербность программы визита, которая не предполагала
встречу с первыми лицами. Состоялись неофициальные контакты с
депутатами и дипломатами. Полуконфиденциальная беседа с
председателем Комитета Совета Федерации по международным делам
Михаилом Маргеловым (арабистом по образованию) не могла
рассматриваться в качестве официальной. Встречи не носили
«обязательного» характера как для хозяев, так и для гостей.
Наиболее заметное, но и нелепое впечатление от визита произвела
общая молитва в Московской соборной мечети. Руководил ею
председатель Совета муфтиев России Равиль Гайнутдин, который
неоднократно осуждал религиозный радикализм.

Контакты между Москвой и ХАМАС не прерываются. В начале
нынешнего года Россию проездом посетил министр иностранных дел
палестинского правительства Махмуд Захар, затем здесь вновь побывал
Халед Машаль. Визиты хамасовцев в Москву оставляют чувство
недоумения. Позиция исламистов в отношении признания Израиля
нисколько не смягчилась. России не удалось сделать исламистов более
уступчивыми и, таким образом, представить себя самостоятельным
«солистом» в ближневосточном «концерте». Москва убедилась в том,
что исламисты продолжают играть в свою игру и сближение с Россией —
это не более чем дополнительный козырь в их общении с Западом,
прецедент (хотя и зыбкий) для диалога с Европой, а возможно, и с
Америкой. После ни к чему не обязывающего посещения Москвы
руководство ХАМАС могло делать вид, что организация дипломатически
вышла за пределы мусульманского мира. (Кстати, схожий сценарий
наблюдается и во время взаимных визитов иранских и российских
дипломатов: для России результат всякий раз оказывается
неудовлетворительным.)

Летом 2006-го у России, казалось, могла появиться еще одна
возможность вступить в диалог с исламистами. На этот раз с
ливанской группировкой «Хезболла», которой в ходе кратковременной
войны с Израилем удалось одержать нечто вроде моральной победы,
добиться небывалой популярности в Ливане и стать авторитетной силой
в глазах Европы. Но «Хезболлу» в Москву не пригласили. Хотя, будь
Кремль более последователен, он мог бы на это пойти.

То, что представители этой организации не появились в Москве,
объясняется двумя обстоятельствами.

Президент Путин не хотел идти на очередное обострение отношений
с Соединенными Штатами. Вряд ли такой шаг встретил бы понимание и в
Европе, где, несмотря на симпатии к Ливану, не были готовы к тому,
чтобы поддержать диалог с лидером группировки шейхом Хасаном
Насруллой. Прямые контакты с радикалами могли окончательно
разрушить и без того ухудшившиеся отношения с Израилем.

Кроме того (и это, пожалуй, самое главное) в Кремле понимали,
что беседы с представителями «Хезболлы», скорее всего, окажутся
безрезультатными. Для их успеха требовалась поддержка Ирана, но
Тегерану посредничество Москвы в ливано-израильском столкновении
было не нужно. Иранское руководство могло самостоятельно
корректировать позиции «хезболлахов», что оно и делало, когда
советовало им выдать израильских заложников (по определению
«хезболлахов», военнопленных). Наконец, руководство этой
организации не рассматривало Россию в качестве эффективного
посредника и предпочитало контактировать с Москвой через своих
сирийских покровителей. Последние в свою очередь также не горели
желанием подвигнуть «Хезболлу» на контакты с Россией.

Попытки диалога с исламистами вызывают одобрение в российском
мусульманском сообществе. Между тем его лидеры не могут не
испытывать некоторое смущение, поскольку вслед за властью они
вынуждены делить исламистов на «хороших» зарубежных и «плохих»
своих, действующих в России.

Радикальные мусульманские идеологи пытаются представить
российское посредничество как основу для стратегического консенсуса
с исламистами да и вообще с диктаторскими режимами. Летом 2006 года
в разгар войны между «Хезболлой» и Израилем глава Исламского
комитета России Гейдар Джемаль сделал созвучное официальной позиции
заявление, что «Сирия и Иран нуждаются в возрождении России».
Однако так ли это на самом деле? В конце концов, ведь и Сирия, и
Иран, и ХАМАС добиваются благосклонности Америки и Европы. В этом
случае они смогут обходиться без российского посредничества.

Получая благодаря России выигрыш во времени, радикалы-исламисты
впоследствии наверняка откажутся от ее услуг.

Во-первых, российская политика представляется им своего рода
фрондой, демонстрацией перед Западом способности действовать
самостоятельно.

Во-вторых, с их точки зрения, Россия, объявившая себя преемницей
СССР, настроена по отношению к исламу негативно, о чем
свидетельствуют как ее политика на Северном Кавказе, так и,
разумеется, участие (пусть ставшее к настоящему времени почти
формальным) в антитеррористической коалиции. Открытие в сентябре
2006-го в Нью-Йорке преподнесенного Россией памятника жертвам 11
сентября вызвало раздражение на Ближнем Востоке и в Иране (где в то
время состоялся конкурс карикатур на тему Холокоста). Не забылось и
то, что в 2002-2003 годах Россия, выступив против военного
вмешательства в Ираке, не дерзнула пойти на решительные меры и в
конечном счете смирилась с происшедшим. 

Официальные российские идеологи-пропагандисты помалкивают
относительно будущего сотрудничества с исламскими радикалами.
Выработать четкую позицию им мешают как ситуация внутри России, так
и общая неочевидность российской внешнеполитической стратегии.
Многие подвергают сомнению, насколько дальновидным является такой
курс. О продолжении отношений с движением ХАМАС, руководство
которого Москве так и не удалось приручить, не говорит почти никто,
поскольку неизвестно, как сложится будущее этой организации в
Палестине. Показательно уже то, что ни одно прохамасовское
(впрочем, как и антихамасовское) высказывание невозможно обнаружить
среди «подыгрывающих» Кремлю, но не разделяющих до конца его
позиций.

Ни в Америке, ни в Европе нет серьезных опасений относительно
устойчивого взаимодействия России и радикальных исламистов. Как
писал журнал Time в июле 2006-го, американцы отнеслись к контактам
Москвы с движением ХАМАС спокойно, ибо «оно получило правильное
послание о признании Израиля, об отказе от терроризма и поддержке
всех взятых на себя Палестинской администрацией обязательств».
Когда в дальнейшем эта организация пошла на обострение
внутрипалестинских отношений, Россия оказалась перед пикантным
выбором — поддерживать светское умеренное движение, руководимое
главой Палестинской администрации Махмудом Аббасом, или с
пониманием относиться к исламистам. Выбор этот так и не сделан.

ДОЛГАЯ ДОРОГА В ОИК

Посреднические контакты Москвы с исламскими радикалами
вписываются в общую стратегию, которая предусматривает особые
отношения с мусульманским миром. Они строятся на том, что Россия
является поликонфессиональной, главным образом
христианско-исламской, страной, и это предопределяет ее право на
одновременное пребывание сразу в двух цивилизациях.

В 2004 году в Государственной думе создано парламентское
объединение «Россия и исламский мир: стратегический диалог», цели
которого депутат Шамиль Султанова формулирует следующим образом:
«Законодательное обеспечение развития отношений России с
мусульманскими странами и международными исламскими организациями,
прежде всего с ОИК <…>; выдвижение инициатив, направленных
на участие в интеграционных процессах исламского мира; <…>
создание условий для обеспечения конструктивного диалога между
политическими и экономическими элитами России и исламского мира» и
т. д.

Утверждению особых отношений служит вхождение России в
Организацию Исламская конференция на правах страны-наблюдателя с
мусульманским меньшинством. (В ОИК, существующую с 1969-го, входят
57 стран, в том числе две европейские, две латиноамериканские, а
также шесть государств СНГ.) Спорадические контакты с ОИК имели
место еще в советские времена: в частности, она оказывала
содействие в деле возвращения военнопленных из Афганистана. В 1994
и 1997 годах Россию посещали генеральные секретари этой
организации. 

Идея приобщения России к ОИК витала в воздухе. В середине 1990-х
ее неоднократно озвучивал Евгений Примаков, убеждавший зарубежных
мусульманских политиков, среди которых он пользовался большим
уважением, в обоюдной выгоде такого шага. Вопрос о вступлении
поставил в 1997 году глава Союза мусульман России (СМР) Надиршах
Хачилаев, в то время популярный мусульманский политик.
Необходимость вступления России в ОИК он мотивировал в беседе с
автором этих строк тем, что российские мусульмане обретут благодаря
этому больше прав и повысят свой статус. Во властных структурах, в
том числе в МИДе, эта мысль встречала понимание. Зато вызывала
отторжение фигура ее автора, который пытался действовать слишком
самостоятельно. Хачилаев вел переговоры в структурах ОИК,
участвовал в ее мероприятиях, где высказывался не как представитель
России, а от имени СМР.

Сближение с Организацией Исламская конференция не могло, однако,
принести России конкретные дивиденды в экономике и реальной
политике. Оно носило скорее характер символа, который в глазах
Кремля служил аргументом в пользу диверсификации внешней политики,
прежде однобоко ориентированной на Запад. (Стремление «приобщиться»
к мусульманскому миру и приобщить его к себе порой приобретало
экзотический характер. В 1998 году Борис Березовский, в то время
исполнительный секретарь СНГ, предлагал включить в Содружество
мусульманские страны, в частности Иран.)

Бытовало мнение, будто единственной прагматической причиной
желания попасть в ОИК был расчет на то, что мусульманский мир будет
менее негативно реагировать на чеченскую войну.

В 1994-м конференция глав государств ОИК отвергла резолюцию о
поддержке Чечни. Тогда же была отклонена просьба президента Ичкерии
Джохара Дудаева о принятии его мятежной республики в ОИК. Признаком
того, что мусульманские руководители избегали обострения отношений
с Россией в связи с чеченским вопросом, свидетельствует та
легкость, с какой 10 лет спустя, в 2004 году, власти Катара выдали
Москве сотрудников российских спецслужб, ликвидировавших в этой
стране одного из ичкерийских лидеров, знаковую фигуру сопротивления
Зелимхана Яндарбиева.

О лояльности ОИК к России свидетельствует и то, что
представители этой исламской организации вместе с делегацией Лиги
арабских государств даже присутствовали в 2003-м на президентских
выборах в Чечне, на которых победу тогда одержал ставленник Кремля
Ахмат-хаджи Кадыров. Так что вожди воюющей Чечни имели все
основания жаловаться на неполноценность исламской солидарности.
Несмотря на участие в войне двух-трех сотен зарубежных моджахедов,
по большому счету она так и не стала интернациональной.
Поэтому не «чеченский вопрос» явился основной причиной, по какой
Россия добивалась для себя членства в ОИК. Главным вопросом
оставался поиск «своего места в мире», стремление восполнить
ухудшавшиеся отношения с Западом на иных направлениях. При
Владимире Путине мусульманский вектор политики усилился.

Разработка этого направления была возложена на МИД, но и сам
президент при случае всегда был готов напомнить о желательности
российско-мусульманского сближения. На самом высоком уровне этот
вопрос поднимался в 1999 году во время визита в Москву делегации
ОИК, которую возглавлял министр иностранных дел Ирана Камаль
Харрази. В апреле 2003-го президент Путин в разговоре с муфтием
Таджикистана Амонуллой Нематзаде высказал соображение о возможности
вступления России в ОИК в качестве наблюдателя, заметив, что страна
«является в известной степени частью мусульманского мира». Эту
точку зрения приветствовали и патриарх Алексий II, и, конечно,
глава Совета муфтиев России Равиль Гайнутдин.

В Москву зачастили миссии Организации Исламская конференция. В
январе 2003 года по приглашению министра иностранных дел РФ прибыл
тогдашний генеральный секретарь организации марокканец Абдельвахид
Бельказиз. МИД учредил специальную должность посла по особым связям
с ОИК. В том же году внушительная российская делегация участвовала
в саммите ОИК в Куала-Лумпуре. Возглавлял ее лично Владимир Путин,
а в состав группы входила плеяда известных российских
политиков-мусульман: министр имущественных отношений Фарит
Газизулин, заместитель главы президентской администрации Джахан
Поллыева, президенты Башкортостана, Кабардино-Балкарии, Чечни,
председатель Координационного центра мусульман Северного Кавказа
Исмаил Бердиев. Речь президента РФ на саммите изобиловала
рассуждениями о межцивилизационном диалоге, о недопустимости
исламофобии. Отдельно было сказано о Чечне.

Во время этой поездки произошло ЧП, озадачившее главу российской
делегации. Выступая на конференции, премьер-министр Малайзии
Махатхир Мохамад заговорил о «еврейском засилье», к чему высокий
российский гость оказался не готов. Он никак не отреагировал на
произнесенные слова, что вызвало у некоторых российских политиков
сомнение в том, стоит ли вообще посещать мероприятия, где звучат
подобные суждения. Думается, вина за молчание Путина в значительной
мере лежит на его советниках, не подготовивших президента к этим
типичным для мусульманских ассамблей эксцессам. Зато путинская
пауза была благожелательно встречена находившимися в зале
лидерами.

В 2004 году по окончании заседания XXXI сессии министров
иностранных дел стран — членов ОИК в Стамбуле присутствовавший там
Сергей Лавров сказал, что «Россия и ОИК могут очень много сделать,
чтобы не допустить раскола по цивилизационному и религиозному
признакам». Правда, как осуществить это на практике, никому
по-прежнему не известно.

Активность России на мусульманском направлении позитивно
воспринимается в мусульманском сообществе, которое готово оказывать
ей всяческое содействие. Порой поддержка выражается слишком
эмоционально, и тогда властям приходится «дезавуировать» слова и
дела своих излишне ревностных сторонников. В марте 2003-го глава
Центрального духовного управления мусульман (ЦДУМ) России муфтий
Талгат Таджутдин совершил поездку в Ирак, где заявил, что готов
остаться до конца боевых действий в качества «живого щита». В
апреле того же года, выступая перед студентами, он объявил джихад
членам коалиции, принимавшим участие в иракской кампании. И хотя
его заместитель по ЦДУМ Мухаммедгали Хузин отметил, что речь шла
лишь о «духовном джихаде», прокурор Республики Башкортостан Флорид
Бойков объявил ему предупреждение о недопустимости нарушения закона
«О противодействии экстремистской деятельности». Тогда же в
Дагестане горячие головы бросили клич собрать и послать в Ирак для
оказания помощи единоверцам народное ополчение. (Говорили, что
республика может выставить 6 тысяч вооруженных бойцов.)

Трудно сказать, что конкретно ожидали мусульмане России от ее
вступления в Организацию Исламская конференция. Возможно,
российское присутствие могло улучшить их психологическое
самочувствие, уменьшить уровень исламофобии. (Любопытно, что в 2003
году ОИК создала в составе своего Секретариата наблюдательную
группу по контролю над проявлениями исламофобии. В России этого
порока пока не обнаружено.) Высказывались догадки, что для
мусульманского мира вопрос о вступлении в ОИК России означает
надежду на ее исламизацию: мол, раньше или позже, но она станет
полноценной мусульманской страной.

«Мягкость» мусульман в отношениях с Россией объяснима: они ищут
дополнительных союзников в условиях экспансии Соединенных Штатов.
Мусульмане не склонны преувеличивать значимость Москвы, но
отказываться от дополнительной поддержки не собираются.

Вступление России в ОИК не повлекло, да и не могло повлечь за
собой принципиальных сдвигов в российско-мусульманских отношениях.
Москва и не ожидала от членства в ОИК исключительных преференций и
«объятий». Участие в этой организации просто фиксировало
пресловутое «особое место» России и служило напоминанием о том,
что, будучи страной христианской, она не подходит под принятые в
мусульманском мире стереотипы Запада. Трудно представить себе,
например, присутствие в ОИК Франции, где процентное соотношение
мусульман и христиан сопоставимо с российским (во Франции
мусульмане составляют примерно 10 %, в России — 12-13 %
населения).

ВОСТОК В ПИКУ ЗАПАДУ

Разработка мусульманского направления внешней политики России
сопровождается заявлениями, что этому препятствует Запад (будь то
Вашингтон либо папа римский), который хочет столкнуть ее с миром
ислама и «мешает развитию отношений с исламскими государствами».
Чаще всего с такими заявлениями выступают «неоевразийцы»,
представители мусульманского духовенства. При этом они забывают,
что не Запад инициировал советскую интервенцию в Афганистане и
ввергнул Россию в «маленькую победоносную войну» на Северном
Кавказе.

Российские политики любят напоминать, что, в отличие от Запада,
Россия относится к исламскому миру с бЧльшим пониманием, «прощая»
ему излишнюю нервозность. Всякий раз, когда в Европе или в США
возникают связанные с исламом скандалы, из Москвы раздаются почти
менторские призывы к умеренности и осторожности.

Однако те российские чиновники, которые отвечают за отношения с
мусульманским миром и отслеживают ситуацию внутри исламского
сообщества, ясно дали понять мусульманским духовным авторитетам,
что они (эти чиновники. — Ред.) не в восторге от буйного поведения
«мусульманской улицы», а заодно и некоторых политиков во время
«карикатурного скандала» и после выступления Папы Римского
Бенедикта XVI. В результате на фоне своих зарубежных коллег
большинство российских имамов и муфтиев достаточно сдержанно и
дипломатично критиковали тех, кто покусился на ислам.

В целом российский подход к мусульманскому миру остается
амбивалентным. Несмотря на официальные проявления любви к исламу,
сближение с этим миром, пользуясь выражением националистически
настроенного «государственника», отставного генерал-полковника
Леонида Ивашова, «относится к  тактическим ходам».

Показательно, что, несмотря на свое громкое название,
вышеупомянутое парламентское объединение «Россия и исламский мир:
стратегический диалог» не проявило особой активности, оставшись в
рамках своего рода «декларации о намерениях». Организованные этой
структурой редкие дебаты не имели никакого реального значения и
носили демагогический характер. Заявленные цели работы объединения
выглядели схоластично.

Попытки путинской России сблизиться  с мусульманским миром
не рассеивают взаимное недоверие. И в Москве, и в мусульманских
столицах взаимную симпатию чаще всего рассматривают как «любовь
напоказ», как средство смутить и вызвать «ревность» у Запада, роман
с которым ни у России, ни у мусульманского сообщества не
складывается.
В конце концов, прочность российско-мусульманской «дружбы» зависит
от того, насколько Россия будет сильна военно-политически и
насколько будет продвинута экономически. Эти два момента определят
ее привлекательность как партнера в глазах мусульман.

Содержание номера
Косово как позитивный прецедент
Саломе Зурабишвили
Америка: уязвимая
и опасная
Вероника Крашенинникова
Грядет ли холодная война?
Алексей Арбатов
Цели и приоритеты военной политики
Павел Золотарев
Чем грозит американская ПРО?
Владимир Дворкин
Россия – ЕС: готовимся к переговорам
Сергей Соколов
«Тони Блэр Лимитед»
Алексей Громыко
Российский федерализм и эволюция самоопределений
Иван Сухов
Два хельсинкских принципа и «атлас конфликтов»
Владимир Казимиров
Размножение полюсов
Фёдор Лукьянов
Грузинский парадокс российской политики
Сергей Маркедонов
СНГ: ядерный терроризм реален
Андрей Новиков
Фактор ислама в российской внешней политике
Алексей Малашенко
Ирано-российские связи: проблемы и перспективы
Мехди Санаи
Время для разрядки в отношениях с Ираном
Рей Такей
«Понятие “нация” станет отзвуком былых реалий»
Жак Аттали
Новый «новый мировой порядок»
Даниел Дрезнер
Настоящее и будущее глобальной политики: взгляд из Москвы
Сергей Лавров