22.04.2007
Америка: уязвимая
и опасная
№2 2007 Март/Апрель

Западные историки не раз отмечали тот факт, что движущей силой
расширения Российской империи служило исконное стремление
обезопасить свои рубежи от воинственного и зачастую враждебного
окружения. Это вековое чувство уязвимости Россия компенсировала,
подчиняя себе один за другим народы, которые в процессе
передвижения границ невольно становились ее соседями. В результате
она оказалась втянута в инерционный процесс, обретший собственную
логику.

Казалось бы, уж кто-кто, а Соединенные Штаты не должны
испытывать подобные комплексы. Страна обладает огромным
экономическим и политическим потенциалом, тремя дюжинами спецслужб
и множеством рычагов давления. На военные нужды Вашингтон тратит
суммы, превосходящие совокупный оборонный бюджет восемнадцати
других наиболее развитых держав. Однако же Америка озабочена своей
безопасностью, как никакое другое государство: в любой точке
планеты она найдет врагов и угрозы своим интересам. А реагирует она
на эти вызовы более глобально, пытаясь всеми средствами, вплоть до
оружия, превратить другие нации в себе подобные.
Чем же объясняется столь острая чувствительность к угрозам и
компенсирующая ее агрессивность?

ЮНОСТЬ ИМПЕРИИ

Империя — это механизм с собственной жизнью, сам себя питающий,
поддерживающий и воспроизводящий. В некотором смысле он управляет
сегодня Америкой даже в большей степени, чем Америка рулит им.
Соединенные Штаты не могут соскочить с имперской иглы точно так же,
как Россия — с нефтяной.

Генерирование конфликтов заложено в сущности и логике любой
цивилизующей империи. Миссия обновляющего политического и
культурного воздействия на «отстающие» народы сама по себе
сопряжена с конфликтом, ибо устранение последнего варвара, язычника
или диктатора подразумевает использование силы и «сопутствующий
урон». Как говорил английский философ, экономист и общественный
деятель Джон Стюарт Милль, «дух совершенствования не всегда
совпадает с духом свободы — иногда его требуется налагать силой на
не расположенных к совершенствованию людей». По мере того как
империя набирает мощь, ее мечты становятся желаниями, желания —
потребностями, потребности — требованиями. Расширяется видение
причитающихся прав и интересов. Соответственно множатся сначала
факторы, воспринимаемые как угрозы, а затем и действия,
рассматриваемые как необходимые ответы на эти угрозы.

С точки зрения исторических масштабов времени Америка — это
совсем молодая страна. Как держава она родилась в конце XVIII века,
когда большинство крупных государств той эпохи уже прожили долгую
жизнь; как империя она начала оформляться с победой во Второй
мировой войне. В переводе на человеческий возраст США времен
Джорджа Буша-младшего переживают поздний подростковый период (лет
восемнадцать), когда мускульная сила достигла максимума,
тестостерон бьет ключом и верится, будто мир можно изменить.
Юношеский максимализм проявляется в том, что Соединенные Штаты не
будут даже разговаривать с другими государствами, пока те не
поступят согласно их воле. Страна эгоцентрична и считает, что знает
все лучше других; как говорил союзник Америки Уинстон Черчилль, она
перепробует все возможные решения, прежде чем найти
правильное.
 
ХРУПКАЯ РЕСПУБЛИКА С МИССИЕЙ СПАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Как таковые, американские идентичность и национальная идея тоже
характеризуются высоким уровнем конфликтогенности. Ведь в их основе
— целый набор представлений. Это и чувство постоянной опасности,
завезенное беженцами из Европы. И привычка выживать в тяжелейших
условиях, в которых оказались колонисты. И стремление построить
идеальное государство как пример остальному человечеству и
противопоставление тирании Старого Света. И убеждение в особой
миссии спасения мира. И видение себя как воплощение Добра в схватке
со Злом. И осознание хрупкости «экспериментальной» конструкции
демократии, следовательно, необходимости ее ежедневной защиты. И
демонизация других для подтверждения своей добродетели. Все эти
представления были институционализированы основополагающими
документами.

С тех давних пор национальный генетический код
выкристаллизовался в конструкцию с отполированными гранями и
острыми углами. Пуританство, наиболее радикальная ветвь
протестантизма, видело мир черно-белым, разделенным на «добрых
христиан» и «порочных безбожников», «праведных» и «грешных»
(Reverend John Cotton, quoted in: Miller P. The American Puritans.
New York: Columbia University Press, 1982. P. 314). Именно оно
завещало американскому народу веру в то, что он вовлечен в
праведное усилие по обеспечению триумфа Света над Тьмой. Согласно
английскому философу эпохи Просвещения Джону Локку (1632-1704),
сыгравшему наиболее значительную роль в идейном строительстве
Америки, только Добро и Зло, поощрение и наказание суть «шпоры и
узды, которыми все человечество приводится в действие и
направляется». Эта же святая простота и незамутненное восприятие
мира эхом откликаются в утверждениях сегодняшних лидеров: вы «либо
с нами, либо против нас». Религиозное усердие в Америке, где
верующие составляют 92 % населения, питает и ее «гражданскую
религию» — либеральную демократию.

Антипримером для американской государственности послужила
Британия. Отрицание ее основных атрибутов — монархии, аристократии,
тирании, религиозных гонений — выполнило роль рычага в формировании
национального кредо молодой страны: демократия, свобода, права
человека, законность. Поскольку поселенцы и британцы являлись одной
нацией, было бессмысленно требовать независимости, ссылаясь на
незаконность господства одного народа над другим, и Бенджамин
Франклин находчиво обвинил Британию в нарушении ее собственных
принципов свободы и законности. Он представил американское
сопротивление как «поддержку свобод Англии». Таким образом Британия
стала прототипом идеологического врага.

Сами отцы-основатели рассматривали строительство первой
демократии как эксперимент с негарантированным результатом.
Уникальность, хрупкость и уязвимость этой модели в окружении
монархического абсолютизма были болезненно очевидны. Идея Джона
Локка о том, что Бог наделил всех людей равными правами, являлась
революционной в эпоху, когда люди верили, будто правами от Бога
обладает лишь один-единственный индивид (помазанник Божий монарх).
Уникальность американского примера, его противопоставление
остальному миру обязывали Америку рассчитывать только на свои силы,
а также и на враждебность других.

Пресловутый американский изоляционизм, вопреки сложившемуся
мнению, был обусловлен не столько равнодушием к остальному миру,
сколько стремлением уберечь чистоту своих нравов и идеалов.
Отрекшись от Старого Света, колонисты стремились свести к минимуму
контакты с коррумпированной Европой, чтобы не подхватить «заразную
болезнь роскоши» и не задушить «деликатные ростки добродетели». Как
пишет современный американский историк Уолтер Рассел Мид,
«убеждение, будто американская нация, по сути своей, одержима
универсальными принципами, постоянно сталкивается с идеей о том,
что американские ценности принадлежат исключительно американскому
народу и должны быть скорее защищены от чуждого влияния, нежели
разделены со всем человечеством» (Mead W. R. The Jacksonian
Tradition // The National Interest. 1999/2000. # 58, Winter).

Тот факт, что нынешние поколения хранят верность заветам первых
поселенцев, подтверждается результатами исследования
политико-культурных ценностей, проведенного в 1996-м Университетом
штата Виргиния. 87 % опрошенных не сомневаются, что Америке с
самого начала «было предназначено служить примером для других
наций»; 94 % полагают, что «роль Америки состоит в распространении
свободы, с тем чтобы ее получило как можно больше людей». Эти
настроения лишь усилились после трагических событий 11 сентября
2001 года.

ВРАГ: ВИРТУАЛЬНЫЙ

Построив национальную идею на противопоставлении себя остальному
миру, Америка предопределила постоянное наличие у себя «врагов».
Война, реальная или потенциальная, всегда присутствует в жизни
государства, а «национальная безопасность» — стержневая идея
внешней политики.

Безусловное доминирование в США либерально-демократической
идеологии столь категорично, что навязчивая сила либерализма
парадоксальным образом создает угрозу самой свободе. Сталкиваясь с
военным и идеологическим давлением извне, либеральное сообщество,
по словам историка либерализма Луиса Хартца, трансформируется в
«колоссальный либеральный абсолютизм», который отождествляет
«другое» с недобрым, провоцирует тревогу и истерию внутри страны и
препятствует конструктивным действиям в мире (Hartz L. The Liberal
Tradition in America. New York: Harcourt, 1991. P. 11-12). К такому
политическому экстремизму особенно склонны прежде всего те, кто
неистово настаивает на чистоте американской традиции.

Америка не понимает, как другие нации могут не разделять ее
видение и не стремиться ей помогать, — ведь эта страна, построенная
как идеальное государство на благо всех людей, воплощает Добро. Кто
же захочет противиться Добру? Только тот, кто введен в заблуждение
дурными правителями, или тот, кто представляет собой Зло. Здесь
выстраивается классический силлогизм: Америка есть Добро — «Другой»
не согласен с Америкой — «Другой» есть Зло. Непонятно Соединенным
Штатам и то, что кто-то может не доверять их словам и ставить под
сомнение благородство их намерений. Поэтому многие американцы
искренне удивлены скептическим отношением Москвы к заявлению
Вашингтона о том, что его планы разместить элементы системы
противоракетной обороны в Польше и Чехии, Украине и Грузии,
дескать, обусловлены необходимостью защиты Европы (!) от Ирана.

Под руководством Джорджа Буша США ненасытны в коллекционировании
врагов. На традицию государственного мессианства накладывается
мессианство лидера, убежденного в том, что он исполняет волю Бога.
«Глобальная война» против терроризма, полномасштабные, очень
сложные военные действия в Ираке и Афганистане, активизация
экстремистских движений на всем Ближнем Востоке, только раззадорили
американских силовиков-неоконсерваторов. Мало-помалу они начинают
выращивать врага из Китая, который теперь рассматривается на
будущее как наиболее вероятный противник. И еще хватает сил на то,
чтобы объявить потенциальным врагом Россию, причем без каких-либо
реальных провокаций со стороны последней.

Еще совсем недавно военные меры в отношении Ирана казались не
более чем дурной шуткой. Теперь уже, похоже, вопрос не в том,
проводить их или нет, а в том, как это делать. Дождаться установки
всех центрифуг, чтобы несколькими ударами их уничтожить, либо,
поскольку уж занялись демократизацией Ближнего Востока, заодно
«сменить режим» и в Иране? Чем крупнее и злее враг, чем
«глобальнее» война, тем выше в глазах Америки как ценность ее
идеалов, так и необходимость их защиты и тем полнее она может
выполнить свою миссию. Складывается впечатление, что президент Буш
превратился в заложника идеи демократизации мира.

Ирония заключается в том, что, помимо Британии, «реальных»,
всерьез угрожавших ее территории, у Америки практически никогда не
было: последний раз нога неприятеля (британского) ступала на
американскую территорию в 1812 году. Но для того чтобы отнести
кого-то к категории недругов, Америке не требуется посягательства
на ее территорию. Враг Соединенных Штатов — это заведомо тот, чьи
ценности и идеология не совпадают с американскими, а угрозы —
воспринимаемая опасность интересам США, рассеянным по всему
миру.

Такому специфическому определению врага способствовало еще и то,
что Соединенные Штаты никогда не жили при системе баланса сил
европейского образца. Баланс сил обязывает государства к
скрупулезному анализу возможных результатов каждой
внешнеполитической акции, значительно сокращает пространства для
маневра и заставляет платить высокую цену за ошибки. Америка же с
ее обширнейшими территориями, немногочисленными слабыми соседями и
естественной защитой, обеспечиваемой океанами, могла позволить себе
делать размашистые, невыверенные внешнеполитические шаги. С
соседями — индейцами и мексиканцами — тонкое дипломатическое
балансирование не практиковалось; просчеты не грозили
территориальными потерями.

В итоге Вашингтон взял привычку не тратить слишком много времени
на раздумья при принятии внешнеполитических решений, не обременять
себя попытками точно рассчитать реакцию других сторон. Альянсы,
которые США заключают с другими странами, носят злободневный и
скоротечный характер. Иногда они воюют против тех, кого
поддерживали, скажем, 15 лет назад. В конце 2001-го одной из
первоочередных целей американских войск в Афганистане стал лидер
моджахеждов Гульбеддин Хекматиар, который в 1980-е годы получал от
ЦРУ крупные партии оружия на борьбу с Советским Союзом. Еще более
яркий пример такого рода — сам Усама бен Ладен, ныне —  «враг
номер один». Во время ирано-иракской войны 1980-1988-го президент
Рональд Рейган активно помогал Саддаму Хусейну, свергнутому Бушем в
2003 году.
Известно, что, «если нечто мыслится реальным, оно имеет реальные
последствия». Так и Америка, настойчиво обращаясь с 
«несимпатичными» ей государствами, как с врагами, в конце концов
делает из них настоящих врагов. Стремление к абсолютной
безопасности (которой не существует) эффективно способствует этому
процессу.

ОТВЕТ НА УГРОЗЫ: ВОЙНА И ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ МИРА

Проживание в приграничной зоне во времена освоения Запада,
любовь к военному делу, успешные локальные войны, отсутствие
трагического опыта опустошительных народных войн, отношение к
кровопролитию как к необходимости плюс огромная кинетическая мощь
армии… Все эти факторы закрепили и поддерживают в Соединенных
Штатах всепроникающий воинственный дух, который доминирует и над
либеральным пацифизмом, и над гедонизмом общества потребления.

Такой менталитет подсказывает: наиболее предпочтительный ответ
на угрозу родине — это война. Причем речь идет о войне на
упреждение, ибо, как говаривал бывший министр обороны США Доналд
Рамсфелд, «если мы не покажем готовность применить силу в данном
конкретном случае, то доверие к нам в мире упадет до нуля». И более
того — о войне безжалостной и сокрушительной, при которой число
жертв противника на порядки превышает собственные потери, поскольку
война, в соответствие с давней американской традицией, должна
вестись с применением всей наличествующей силы.

Яркой демонстрацией этого духа является «доктрина одного
процента», известная также как «доктрина Чейни», сформулированная в
ноябре 2001 года (Suskind R. The One Percent Doctrine. New York:
Simon & Shuster, 2006). Она гласит, что, даже если вероятность
ядерной угрозы, например создание ядерного оружия пакистанскими
учеными для «Аль-Каиды», составляет лишь 1 %, американское
руководство при подготовке ответных мер должно расценивать эту
маловероятную угрозу как несомненный факт.

Война и кровопролитие неотъемлемы от борьбы за свободу, а
свобода требует кажддодневной борьбы за себя. «Древо свободы время
от времени должно быть освежено кровью патриотов и тиранов. Кровь —
естественное удобрение свободы», — писал отец-основатель США Томас
Джефферсон. Америка, кровью заплатившая за свою независимость и
свободу, ожидает, что другие пойдут по ее стопам: лучше война и
кровь, чем «стабильность» при отсутствии свободы. «Стабильность» в
понимании Соединенных Штатов — негативное явление в случае, если
реальность не соответствует идеалам, и некоторый период хаоса — не
слишком большая цена за будущую вечную свободу. Америка вполне
комфортно чувствует себя в атмосфере хаоса, тем более что она
создает его на своих условиях — подальше от своей территории.
Сенатор Джозеф Байден, в частности, предлагает дать  иракцам
возможность «повоевать между собой до тех пор, пока те не поймут,
что сами в этом виноваты». То есть пока противоборствующие стороны
не устанут проливать кровь либо не истребят одна другую.

Историческая миссия в совокупности с логикой империи порождает в
США желание переделать мир по своему образу и подобию.
Исключительная мотивирующая сила и действенность этого подхода
заключаются в том, что он одновременно служит достижению как
материальных (национальные и коммерческие интересы), так и
идеалистических (распространение свободы) целей. Необузданная
алчность, которую вызвал к жизни экономический либерализм,
сочетается с морализаторским превосходством и праведными призывами
протестантских активистов, рисующих Соединенные Штаты как рыцаря
демократии и универсальных прав человека. В итоге получается
сильнодействующий коктейль, который пьянит разум Америки и
ориентирует ее на всеобщую демократизацию мира. США не только
используют демократию для продвижения своих интересов — они в нее
еще и верят. Это и создает проблему.

По мнению Соединенных Штатов, правильность избранного ими курса
подтверждается и успешной «перековкой» иммигрантов. Действительно,
поварившись в плавильном котле несколько месяцев или лет,
переселенцы начинают рассуждать о «свободе и возможностях», как
стопроцентные американцы. Поэтому, подсказывает американская
логика, если эти ценности будут «доставлены» на их родину, тамошние
жители тоже примут их с воодушевлением. Да и сама многонациональная
структура США «стягивает» мир воедино, поскольку, как правило,
родственные и эмоциональные узы связывают иммигрантов со своим
историческим «домом».

ОТВЕТ АМЕРИКЕ

Как обращаться с такой Америкой — чувствительной к угрозам и
опасной в своей чувствительности? Как должна вести себя разумная и
ответственная держава, чтобы и защищать свои интересы, и не
провоцировать США?

Соединенные Штаты — партнер для взаимодействия очень сложный.
Они по-большевистски категоричны и радикальны, предпочитают
ультимативные методы урегулирования разногласий. Они практикуют
старый советский подход: «Что моё — то моё, а о вашем поговорим!»
Разговор с Вашингтоном возможен только по волнующим его вопросам.
Решений, предлагаемых другими странами, администрация США не
принимает, даже если они выгодны Америке.

Разные страны уживаются с ней по-разному. Например, Франция,
которая так же, как и Россия, страдает фантомными имперскими
болями, время от времени позволяет себе столкновения с Соединенными
Штатами. Самый серьезный ущерб, который она несет вследствие этих
атак, — потеря крупных коммерческих контрактов. В рядах врагов
Америки Франция не окажется, поскольку у них общие ценности, и это
дает Парижу простор для маневра.

Но и страны, которые исповедуют ценности, отличные от
американских, тоже вовсе не обязательно попадают в список врагов.
Это касается прежде всего государств, играющих важнейшую роль в
системе национальной безопасности США, например, Саудовская Аравия
и Пакистан. Даже тот факт, что их правительства этих стран
финансируют фундаменталистские движения, допускают наличие у себя
лагерей подготовки террористов и принимают активное участие в
распространении ядерного оружия, не заставил Америку увидеть в них
врагов. Важнее оказалось то, что данные державы богаты нефтью,
обладают большим весом в регионе, содействуют Вашингтону в борьбе с
исламским экстремизмом и предоставляют США территории для военного
базирования.

Особую позицию в американской табели о рангах занимает Китайская
Народная Республика: она пока не зачислена официально ни в
партнеры, ни во враги. С одной стороны, Китай отвергает
демократические ценности, активно вооружается, угрожает Тайваню,
обладает слишком большим коммерческим влиянием на Соединенные
Штаты. С другой — он не отвергает частную собственность и
капитализм, служит гигантским рынком сбыта и труда для американских
корпораций и является держателем огромной части американского долга
и резервов в долларах. Именно благодаря деловым связям, от которых
не могут отказаться ни государство, ни частные компании, серьезно
влияющие на внешнюю политику, КНР не вызывает широкой критики.
Пекин придерживается мудрой и эффективной тактики: не отвечает на
эпизодические упреки «шумного соседа», не ищет «уважения», а
спокойно и уверенно проводит ту политику, которую считает нужной. А
по важным для него вопросам занимает весьма жесткую позицию
(Тайвань, инцидент с американским самолетом в воздушном
пространстве Китая, попадание натовских бомб в китайское посольство
в Белграде).

Российская Федерация, по словам американских официальных лиц и
специалистов по России, не станет партнером США, пока полностью не
разделит западные ценности. До тех пор она будет пребывать в ряду
стран, которые «назначаются» партнерами либо союзниками по
необходимости или ради выгоды Америки.

В обозримом будущем Соединенные Штаты вряд ли решат, что Россия
выполнила их требования о ценностях, — отчасти потому, что мы сами
не стремимся показать это Западу, отчасти из-за того, что тот и не
хочет замечать у нас позитивных изменений. Удивительно, однако, что
Россия с ее значительной ролью в таких сферах (можно сказать,
ключевых с точки зрения реальных политических интересов Америки),
как нераспространение ядерного оружия, взаимодействие со
странами-«изгоями», энергобезопасность, так и не стала для
Вашингтона достаточно важным актором, чтобы он не стремился искать
идеологических разногласий.

В коммерческом плане Россия также не заинтересовала США
настолько, чтобы это связало обе страны взаимными интересами и
подталкивало влиятельнейшее деловое лобби Америки к оказанию
поддержки Москве. Свой вклад внесли также априорное предубеждение и
недоверие к России, намертво въевшиеся в сознание американских
идеологов за десятилетия холодной войны. Необходимо также понимать,
что критика в адрес нашей страны, набирающая обороты в последние
годы, не является спланированной кампанией. Это было бы слишком
хорошо и просто. Отношение Америки заложено в самой ее идентичности
и рождается спонтанно, без «приказа сверху».

Какого принципа следует придерживаться России во взаимодействии
с Соединенными Штатами? «Выяснять отношения» надо только по
действительно важным для Москвы вопросам — и уж тогда действовать
жестко. Не стоит втягиваться в перепалки по второстепенной
проблематике: они лишь генерируют ненужное напряжение. Необходимо
также убрать со стола переговоров все, что выражается в терминах
«уважение» и «признание», — ведь уважение приходит не иначе как
вместе с самоуважением и соответствующей политикой.

Российский дискурс необходимо настроить на частоту американского
сознания, то есть оперировать понятиями, принятыми в США, и
наполнять их «американским» смыслом. Те немногие коммуникативные
усилия, которые предпринимала Москва, за редкими исключениями
выглядели топорно и лишь подливали масла в идеологический
огонь.

Американская система с ее противовесами и многообразием
общественных организаций, индустрией массовой коммуникации
предоставляет широкие возможности и множество эффективных
инструментов для формирования общественного мнения. Чтобы улучшить
восприятие России, надо действовать через самих американцев. Тем
более что большинство из них настроены сегодня очень критично по
отношению к тем аспектам деятельности администрации Буша, которые
вредны и для России. О трезвомыслии многих влиятельных американцев
свидетельствует, в частности, тот факт, что, реагируя на мюнхенское
выступление президента Путина, некоторые серьезные комментаторы
признали, что у Кремля есть основания для такой аргументации.

Россия могла бы ответить Америке тем же, чем та ответила
Британии в 1776 году: обвинением в измене собственным идеалам и
организацией движения «в поддержку универсальных прав и свободы».
Такая суперидея, основывайся она на действительно универсальных
ценностях, послужила бы достойным наполнением российского
мессианства. Жаль только, что подобный сценарий относится скорее к
области фантастики, нежели реальности.

Содержание номера
Косово как позитивный прецедент
Саломе Зурабишвили
Америка: уязвимая
и опасная
Вероника Крашенинникова
Грядет ли холодная война?
Алексей Арбатов
Цели и приоритеты военной политики
Павел Золотарев
Чем грозит американская ПРО?
Владимир Дворкин
Россия – ЕС: готовимся к переговорам
Сергей Соколов
«Тони Блэр Лимитед»
Алексей Громыко
Российский федерализм и эволюция самоопределений
Иван Сухов
Два хельсинкских принципа и «атлас конфликтов»
Владимир Казимиров
Размножение полюсов
Фёдор Лукьянов
Грузинский парадокс российской политики
Сергей Маркедонов
СНГ: ядерный терроризм реален
Андрей Новиков
Фактор ислама в российской внешней политике
Алексей Малашенко
Ирано-российские связи: проблемы и перспективы
Махди Санаи
Время для разрядки в отношениях с Ираном
Рей Такей
«Понятие “нация” станет отзвуком былых реалий»
Жак Аттали
Новый «новый мировой порядок»
Даниел Дрезнер
Настоящее и будущее глобальной политики: взгляд из Москвы
Сергей Лавров