19.05.2003
Европа единая, но делимая
№2 2003 Апрель/Июнь

Понятие «европеизм» существует много веков. В широком смысле
слова это общий взгляд на Европу, ее географию и историю,
народонаселение и экономику, быт и культуру, психологию и образ
мышления. Для некоторых политиков и мыслителей европеизм – это
критерий принадлежности к Старому Свету тех или иных стран и
народов. Наконец, иногда под европеизмом понимают отличие Европы от
других континентов.

Но в политическом и идеологическом смысле европеизм на
протяжении веков имел весьма конкретное значение. Это понятие
подразумевало разнообразные планы европейского единства, проекты
объединения Европы, которые ученые и политики выдвигали начиная с
XIV–XV веков, а особенно в XVIII–XIX столетиях. Важно отметить, что
такие проекты предлагались философами, общественными и
политическими деятелями в разных частях Европы. Когда говорят или
пишут о европейских проектах, то прежде всего вспоминают имена
немца Иммануила Канта (идея «союза народов», который обеспечит
«вечный мир») и француза Жан-Жака Руссо с его всеобщим
«общественным договором». Можно обратиться к еще более ранним
временам, упомянув чешского короля Иржи Подебрада (XV век),
призывавшего к объединению главных европейских монархов во имя, как
сказали бы сегодня, коллективной безопасности, и английского
квакера Уильяма Пенна (основателя будущего американского штата
Пенсильвания), который в XVII веке предлагал объединить все
государства Европы под эгидой Европейского федерального совета.

Органическим продолжением этой традиции стало и панъевропейское
движение XX столетия. В 1923 году австрийский граф Рихард фон
Куденхове-Каллерги выпустил нашумевшую книгу «Пан-Европа», в
которой доказывал, что континент должен объединиться во избежание
катастроф, подобных той, какой стала Первая мировая война. Эти идеи
активно обсуждались в 1920-е и начале 30-х годов, на их основе был
разработан план французского премьера Аристида Бриана по
объединению континентальной части Старого Света под эгидой
Европейской конференции. В 1930-е в противовес нацистским идеям
покорения Европы родились проекты классика европейского федерализма
итальянца Альтиеро Спинелли, в 1941 году они нашли свое выражение в
манифесте группы европейских федералистов, известном как Манифест
Вентотене.

Наконец, реальное объединение Европы, начавшееся вскоре после
Второй мировой войны, стало осуществлением идей и проектов
«отцов-основателей» современной интеграции – французов Жана Моне и
Робера Шумана, британца Уинстона Черчилля, бельгийца Поля-Анри
Спаака, итальянца Альчиде Де Гаспери, немца Конрада
Аденауэра…

Авторы перечисленных идей и проектов воспринимали Европу как
вполне определенную общность – географическую, историческую,
экономическую, политическую и духовно-психологическую. После
полувека успешного европейского строительства европеизм, несмотря
на естественные трудности и шероховатости, утвердился как
объективная реальность. На начальном этапе интеграции в центре
дискуссий был вопрос о том, какой будет создаваемая Европа –
«Европой отечеств» или «Европой как отечество». После бурных споров
вопрос был решен в пользу сохранения национальной идентичности
различных государств. Вся последующая практика показала, что страны
– члены Европейского союза сохраняют свои национальные различия и
интересы, свое культурное своеобразие. Недавние события вокруг
Ирака продемонстрировали, что даже по фундаментальным политическим
и военным вопросам между членами объединенной Европы сохраняются
противоречия. К тому же грядущее присоединение к Европейскому союзу
большой группы стран Центральной и Восточной Европы не только
значительно расширяет границы объединенной Европы, но и делает ее
еще более многообразной.

Европа обретает новое дыхание. Еще несколько лет назад трудно
было поверить, что жители большинства западноевропейских стран с
такой легкостью откажутся от собственных денег в пользу единой
валюты евро. А ведь национальная валюта всегда была одним из
главных символов государственного суверенитета! Это еще одно
проявление того, что миллионы граждан стали воспринимать свою
национальную историю и специфику как неотъемлемую часть европейской
идентичности.

Где расположено сердце Европы? Европейские нации издавна
соперничали за право считаться центром Старого Света. Французы
никогда не сомневались, что сердце – Париж; австрийцы стоят горой
за прекрасную Вену; в Риме уверены, что колыбелью культуры является
Рим; не меньше прав считать так и у Афин – ведь античное наследие
действительно во многом определило судьбы и будущее континента.
Спорить можно до бесконечности. Но европейская идентичность
немыслима без Лондона, Берлина и Брюсселя, Стокгольма и Мадрида,
Варшавы и Праги, Будапешта, Риги и Таллина, Белграда, Хельсинки,
Копенгагена….

А что же Россия? Вопрос о взаимоотношениях Европы и России вот
уже несколько веков остается в центре внимания политиков,
мыслителей и общественных деятелей по обе стороны «разделительной
линии». Русский европеизм, то есть восприятие Европы как некоей
общности, имеет длительную традицию.

Во-первых, представители российской общественной и политической
мысли всегда внимательно следили за проектами объединения Европы.
Многочисленные исторические документы дают основание сделать вывод,
что в петербургских салонах начала XIX века хорошо знали проекты
Руссо и других «европейцев». А директор Царскосельского лицея
Василий Федорович Малиновский составил собственный обширный проект
объединения Европы, в котором и в концептуальном, и в практическом
плане обрисовал Россию как неотъемлемую часть Европы и непременного
участника «общеевропейского строительства». Другие идеи объединения
Европы, выдвигавшиеся на протяжении XIX столетия, также не
оставались незамеченными в Санкт-Петербурге и Москве.

Сразу, однако, обозначился очевидный водораздел в подходах к
европейским идеям. В середине XIX века идейное размежевание
западников и славянофилов условно можно соотнести с разногласиями
между сторонниками и противниками европеизма. В ХХ столетии
активными противниками общеевропейских теорий выступили большевики.
Известна резкая и жесткая критика Лениным лозунга Соединенных
Штатов Европы («Соединенные Штаты Европы при капитализме либо
невозможны, либо реакционны»), а панъевропейские амбиции фон
Куденхове-Каллерги оценили в Москве как «империалистические» и
нереальные.

Столь же негативно восприняли в Кремле и первые шаги европейской
интеграции после Второй мировой войны. В конце 1950-х и в 1960-е
годы Политбюро ЦК КПСС специально рассматривало известные планы
Робера Шумана и Рене Плевена и, осудив их, отвергло возможность
подключения Советского Союза к европейским инициативам. Тем самым
«русский европеизм» лишался всякой общей основы с
западноевропейской политической мыслью и европейскими планами и
реалиями.

Пожалуй, только в середине 1970-х советские лидеры,
подключившись к хельсинкскому процессу, приняли один из
составляющих компонентов европеизма – общую ответственность стран и
жителей Европы за безопасность континента, за его роль в развитии
международных отношений.

Но в то же время в Москве ясно и жестко отвергли такие
существенные черты европеизма, как традицию защиты прав человека,
формирование гражданского общества, принципы демократии,
плюрализма, гуманизма и пацифизма. Возможное вхождение в Европу
Москва ограничила политическими и военно-стратегическими аспектами.
Тем самым европеизм как совокупность гуманитарно-психологических и
демократических компонентов лишился фактически своей сердцевины.
Россия выводилась за скобки понятий европейской идентичности и – в
более широком плане – классической европейской цивилизации.

Подобное отношение к проектам и планам объединения континента,
взгляд на него не «изнутри» (с позиции части Европы), а «извне»
(как у наблюдателя со стороны) были органически связаны с более
общим восприятием Европы и с проблемой принадлежности к ней России.
«Окно», насильственно прорубленное Петром I, и просвещенные
абсолютистские методы Екатерины II приближали Россию к Европе (в
том числе и в интеллектуальном плане), но не снимали глубоких
разногласий и даже раскола в российской общественной и политической
мысли в отношении к европейским ценностям. Идеи самобытности,
подчеркивающие не просто отличие России от Европы, а зачастую и
враждебность двух цивилизаций в разных вариациях пропагандировались
в России и в XIX, и в ХХ столетиях.

Нередко в этом мнении сходились российские реакционеры и
либералы. Во многих сочинениях и трактатах «русская идея» прямо
противопоставлялась идее европейской. Русский мыслитель Николай
Данилевский в своей знаменитой книге «Россия и Европа» так отвечал
на вопрос о том, принадлежит ли Россия к Европе: «К сожалению или к
удовольствию – нет, не принадлежит. Она не питалась ни одним из тех
корней, которыми всасывала Европа как благотворные, так и
вредоносные соки непосредственно из почвы ею же разрушенного
древнего мира, – не питалась и теми корнями, которые черпали пищу
из глубины германского духа». Напрасно Россия стремится внедриться
в семью европейских народов, она всегда будет там чужаком,
утверждал Данилевский. По его убеждению, Запад всегда будет открыто
или скрытно проявлять солидарную враждебность по отношению к
России. А «бороться с соединенной Европой может только соединенное
славянство». Понятно, что в подобных построениях трудно было
говорить о каких-либо вариантах «русского европеизма», понимаемого
в общеевропейском контексте.

Советское время добавило к этому новые «аргументы». В
идеологических постулатах той эпохи европеизм трактовался как
выражение космополитической теории и практики, воплощение
отрицательных черт буржуазного либерализма и реформизма. Со своей
колокольни советские идеологи имели все основания так считать,
поскольку на протяжении многих десятилетий европейские идеи
действительно развивались в русле европейского либерализма и
реформизма. Выступая на заседании Политбюро ЦК КПСС при обсуждении
плана Шумана, тогдашний министр иностранных дел СССР Андрей Громыко
повторял, цитируя Ленина, что идеи объединения Европы проникнуты
духом империализма и утопии.

Коренным образом ситуация начала меняться во второй половине
1980-х годов. При всей метафоричности и утопизме горбачевская идея
общеевропейского дома с участием Советского Союза знаменовала
качественно новый этап в эволюции и «русского европеизма». Москва
принимала то направление в европеизме, которое не признавалось в
предшествующие годы. Как ни относиться сегодня к эпохе Горбачева,
его выступление в Страсбурге на заседании Европейского парламента в
июле 1989-го открыло новый этап в российском отношении к
европейским ценностям. Депутаты Европарламента стоя рукоплескали
словам советского генсека о том, что мы принимаем такие
основополагающие европейские ценности, как приоритет прав человека
и гражданского общества, принципы гуманизма и пацифизма. Подобный
подход основательно сближал Россию с Европой, создавая основу для
подключения «русского европеизма» к классическим европейским
идеям.

События конца 1980-х и 1990-х годов в России положительным
образом повлияли на отношение к Европе и со стороны российской
политической элиты, и на уровне массового сознания. Но одновременно
с этим в 1990-е снова проявились тенденции, которые не позволяют
говорить о совпадении «русского европеизма» и классического. С
новой силой вспыхнули острые дискуссии о судьбах России, ее прошлом
и будущем, о ее историческом предначертании. Сторонники российской
самобытности, предполагающей неприятие ценностей Европы, критикуют
многие проявления «западной бездуховности». И хотя острие критики
направляется против США, которые воспринимаются не только как
бывший главный противник, но и как символ западного образа жизни,
она затрагивает и Европу.

Именно с этим связан новый всплеск интереса к евразийству как
своеобразной антитезе европеизму. Некоторые современные идеологи
даже повторяют, хотя и в завуалированном виде, старую уваровскую
триаду «православие, самодержавие, народность», что может
трактоваться как альтернатива европеизму и его ценностям. Возникает
более общий вопрос о природе подобных взглядов и настроений и о
том, почему сей феномен столь устойчив и распространен в российской
политической мысли и в российском сознании. В этом, видимо, кроется
и ответ на вопрос о характере «русского европеизма», его
трансформации и будущем.

Причины, во-первых, коренятся в географическом и геополитическом
положении России. Ее огромные территории находятся и в Европе, и в
Азии. С древнейших времен российская цивилизация формировалась во
взаимодействии влияний Запада и Востока. Это взаимодействие не
могло не сказываться на формировании политического и культурного
сознания населения России. Сказывалось оно и на настроениях элиты.
Пожалуй, ни одно государство мира не имеет такого географического и
природного разнообразия и таких различий в экономическом и
культурном развитии.

Конечно, ускоренная модернизация в конце XIX и в начале XX века,
а также усилия советских лидеров по унификации страны существенно
изменили политическую и культурную карту, но не могли устранить
глубоких различий двух великих цивилизаций – Запада и Востока,
разных мировосприятий и культурно-исторических традиций,
сосуществовавших в России.

Даже такие географические факторы, как климатические пояса,
влиявшие, к примеру, на уклад жизни населения Крайнего Севера и
жаркого Юга, воздействовали на формирование облика страны и
мироощущение ее жителей.

Именно на этой основе в последние годы получила широкое
распространение идея о том, что Россия представляет собой мост
между двумя цивилизациями, связующее звено между Европой и Азией и
что это обстоятельство не может не влиять на вопрос о
принадлежности России к Европе.

Во-вторых, на отношение россиян к идеям европеизма повлияли
исторические факторы и особенности. Ордынское нашествие, разруха в
формирующемся едином государстве в XII–XIV веках надолго
затормозили развитие России и отбросили ее в сторону от европейских
стандартов. В течение столетий это отставание временами ослабевало
или нарастало, но всегда присутствовало в истории страны, включая и
XIX столетие. Даже значительные усилия Петра I и Екатерины II по
сближению с Европой, принося свои благотворные плоды, не могли
полностью устранить отставание.

Как следствие этих процессов, в России постоянно существовало
стремление различных, порой весьма влиятельных сил компенсировать
экономическое отставание акцентом на духовное превосходство России
перед Западом. Подобные тенденции есть и сегодня. Во многих трудах
ряда современных российских общественных деятелей и представителей
культуры и науки активно популяризируется идея «духовной
деградации» Запада и превосходства вечных ценностей русской
духовной мысли.

В-третьих, развитие и утверждение «русского европеизма» самым
непосредственным образом связаны с успехами демократического
реформирования России. Внедрение в повседневную практику принципов
гражданского общества, правового государства, рост политической
культуры населения – все это непременные условия укрепления и
расширения связей России с Европой.

Демократический компонент постоянно присутствовал в европейском
и русском общественном мнении – так было, в частности, в XIX
столетии; естественно, в советское время о сближении в этой сфере
не могло быть и речи. Да и сейчас важная задача состоит в
реформировании и совершенствовании российской политической,
законодательной и судебной системы.

Наконец, многое в эволюции «русского европеизма» зависит от
западноевропейской стороны. Мысль об органической принадлежности
России к Европе постоянно и настойчиво подвергалась сомнению на
западе континента. И если раньше муссировалась мысль о неведомой и
загадочной России, о ее азиатской сущности, то в последние годы
снова много пишут о традиционном российском «экспансионизме» (в
частности, по отношению к странам СНГ), о невосприимчивости
российского общества к европейским ценностям.

Конечно, жизнь уже далеко ушла от тех времен, когда
культивировались представления о «классической» Европе – от
французского Бреста до Бреста белорусского. Но рецидивы подобных
интерпретаций случаются. Ныне, в связи с расширением Европейского
союза, многие говорят о «границах Европы», причем получается, что
на востоке она проходит именно по российским рубежам.

Разумеется, в разные периоды своей истории Россия считалась
неотъемлемой частью концерта европейских держав, без которой было
немыслимо построение любой политической системы в Европе. Но в
трактовке европейских идей с акцентом на культурно-психологические
факторы, на теории европейской идентичности и на восприятие самого
понятия «европеец» западноевропейские общественные деятели и
представители научной и культурной элиты зачастую довольно-таки
далеки от признания за Россией и ее гражданами «европейского
статуса». Непростые переговоры с Евросоюзом по конкретным вопросам
взаимодействия, например таким, как проблема Калининграда,
усиливает у многих россиян ощущение того, что в Европе нас не ждут,
а заявления европейцев о готовности сближаться с Россией – не более
чем общие слова.

Все перечисленные факторы в совокупности оказывают влияние на
то, что мы обозначили как «русский европеизм». Сочетание внутренних
и внешних обстоятельств образует причудливую и достаточно
противоречивую картину того, что мы можем назвать проблемой «Россия
и Европа».

И все же, говоря о перспективах на будущее, можно было бы
употребить формулировку «осторожный оптимизм». Многое будет
зависеть от внутренних факторов, от успехов или неудач на пути
экономических реформ и стабилизации политико-правовой системы в
России. Вхождение России в экономическую жизнь Европы, подключение
России ко многим политическим, культурным, образовательным и
научным европейским структурам и установлениям несомненно будут
способствовать утверждению и эволюции связей России с Европой.

Этому могут содействовать также и дальнейшая активизация
личностного фактора и многочисленные поездки российских граждан в
европейские страны. Существенным в таком процессе, несомненно,
будет и низкий уровень антиевропейских настроений в сознании
россиян. Так что европеизм имеет большие шансы стать важным
фактором политической и интеллектуальной жизни России. Следующий
этап развития российской идентичности, который, надеюсь,
когда-нибудь наступит, – это новое психологическое восприятие нами
Европы, осознание нашей страны как естественной составной части
Европы, а не просто ее крупнейшего соседа. Вот тогда европеизм
россиян перестанет быть антиподом европеизма европейцев.