Данный текст основан на тезисах, прозвучавших в выступлении автора на XXIII Ежегодном заседании Международного дискуссионного клуба «Валдай».
Любое крупное бедствие, будь то пандемия, война или климатические катаклизмы, имеет социальные последствия, которые не сводятся только к человеческим потерям или обнищанию населения. Когда мы говорим о длительных бедствиях, один из центральных вопросов – что позволяет обществу сохранять социальную устойчивость в условиях, когда систематические удары по гражданской инфраструктуре нарушают привычный уклад жизни и усиливают неопределённость и непредсказуемость.
То, что любая крупная война стирает грань между военным и гражданским и меняет жизни людей и обществ, – не ново. Наиболее известное систематическое описание последствий взаимосвязанных социальных бедствий – войн, революций, голода и эпидемий – принадлежит Питириму Сорокину, пережившему российские революции, гражданскую войну и опубликовавшему свой труд «Человек и общество в условиях бедствий» в самый разгар Второй мировой войны – в 1942 году.
Но в прошлом от войны можно было укрыться и подготовиться к ответному удару в тылу; уехать в невоюющую страну – и переждать там. В сегодняшних военных конфликтах грань между пространством боевых действий и тылом становится всё более зыбкой по причине развития технологий. От военных конфликтов последних лет из-за усилившейся взаимосвязанности систематически страдают не вовлечённые в них страны, сталкиваясь, например, с последствиями нарушения логистических цепочек в поставках продовольствия или удобрений.
Удары по гражданской инфраструктуре, используемые всеми сторонами военных конфликтов, направлены на то, чтобы нарушить «нормальность» тыловой жизни – ограничить мобильность, разорвать связность, ухудшить потребление. И здесь нельзя, конечно, не вспомнить Зигмунта Баумана, автора концепции текучей современности, который, анализируя последствия глобализации, писал, что она разрывает связи между властью и ответственностью за последствия. Современные технологии позволяют наносить удары на всё большие расстояния, хотя последствия разрушения остаются локальными – нарушая жизнь конкретных людей, семей, территорий. И ответственность за эти последствия ложится на местные власти и на центральные власти стран, которые участвуют в конфликте.
Тот же Бауман подчёркивал, что технологические изменения, аннулирующие пространственно-временные расстояния, становятся катализатором резкой поляризации условий жизни людей, ещё одним фактором роста неравенства. Для людей, живущих на территориях, попадающих под удары, война становится социально тотальной – даже если территории расположены далеко от линии непосредственных военных столкновений. Это позволяет поставить вопрос о том, как организовано распределение социальных последствий военных конфликтов.
Динамика масштабов и положения бедного населения и средних классов – важные составляющие социальной устойчивости государства. Опыт Второй мировой войны, приведшей к радикальному снижению неравенства и расцвету социальных государств, долгое время не воспринимался как исключительный. Между тем в мировой истории можно найти немало примеров того, как неравенство росло в ходе и в результате военных конфликтов. Синиша Малешевич в недавно переведённой на русский язык книге «Война и общество» хорошо показывает, что «организованное насилие остаётся одним из факторов поддержания и распространения социального неравенства» (с. 361).
Достаточно вспомнить пандемию, которую кто-то мог переживать в спокойном уединении загородных домов, работая дистанционно, а кто-то оказывался в изоляции душных городских квартир без необходимой помощи или ежедневно сталкивался с опасностью заразиться, обслуживая чьи-то нужды – в логистике, здравоохранении, социальном обслуживании. И это неравенство не является результатом удачного стечения обстоятельств или личных усилий, а отражает структурные неравенства, сложившиеся до начала бедствия.
Вопреки популярным представлениям, что в условиях новых технологий территориальный фактор утрачивает значение, представляется, что роль этого фактора в преодолении бедствий просто трансформируется. Как в Средние века большие пространства России и низкая плотность расселения помогли ей избежать массовых потерь от чумы, поразившей Европу, так и сейчас большая территория по-прежнему облегчает поиск безопасных мест, расширяет возможности мобильности – как человеческой, так и экономической. И тем самым усиливает выносливость – экономики и общества.
Но одновременно пространственные неравенства на большой территории в периоды бедствий становятся более артикулированными. Это формирует запрос на обеспечение социальной справедливости – от регионов, которые в различной степени не могут избежать последствий больших потрясений. И те решения, которые принимаются или не принимаются в отношении пространственного неравенства, могут стать источником роста внутренней напряжённости.
Способность общества выдержать бедствия, справиться с ними в значительной мере связана с фактором темпоральности: с тем, какова длительность этого бедствия и о каком этапе его прохождения мы говорим. В первые недели и месяцы наряду с растерянностью и паникой преобладают мобилизация, рост ситуативной, низовой солидарности как ответ на дезорганизацию. Эта солидарность позволяет делиться, помогать друг другу, терпеть неудобства. На этом этапе население может выдать кредит доверия государству. Военные конфликты в их начале могут приводить к мобилизации экономики и создавать условия для экономического роста.
Здесь уже формируются притязания и претензии – население, особенно непосредственно затрагиваемых конфликтом территорий и групп, может ожидать большей поддержки со стороны государства, а государство – в условиях сокращения ресурсов – может начать перекладывать больше ответственности на бизнес и семьи. Именно длительные потрясения, включая военные конфликты, формируют запрос на перераспределение ответственности за последствия.
В обществах текучей современности, о которых писал Зигмунт Бауман, существует асимметрия между контролем и ответственностью: бизнес и власти могут дистанцироваться от последствий военных конфликтов, переложив их тяжесть на семьи.
И такая ситуация не обязательно провоцирует открытые конфликты, она может внешне считываться как устойчивость, способность справиться. Но в рамках этой иллюзорной стабильности может происходить нормализация дефицита, упрощение потребления, привыкание к нестабильности, перегрузка семей бременем обеспечения жизнедеятельности, ухода, эксплуатация сетей межсемейной поддержки.
Истощение ресурсов в отсутствие поддержки ведёт к снижению ожиданий от институтов и от жизни. И такое состояние скорее сродни молчаливости и иммобильности тяжелобольного. Цена такой устойчивости в длительной перспективе может быть избыточно высокой.
Концепция резильентности сообществ, разрабатываемая социальными психологами, и, в частности, Фран Норрис, подчёркивает: не меньше, чем от материальных ресурсов или социального капитала и грамотной коммуникации, устойчивость зависит от доверия и коллективной компетентности – умения договариваться и распределять усилия и ответственность. Эту логику можно распространить на уровень крупных сообществ, и в этой модели государство, безусловно, часть решения, но не единственный его источник.
Главная задача в условиях длительных бедствий – сделать риски предсказуемыми и управляемыми, обеспечить компенсацию потерь. Удары по гражданской инфраструктуре ставят целью хотя бы на время остановить нормальную жизнь. И успех определяется отчасти тем, насколько быстро удаётся восстановить и инфраструктуру, и производство, и потребление, и мобильность. Насколько полно удаётся снизить потери в благосостоянии людей. Без как минимум регулирующей роли государства решить эту задачу невозможно.
В ходе глобального финансового кризиса и пандемии мы уже видели возвращение государства как проводника контрциклической макроэкономической политики. Когда перераспределение ресурсов помогало смягчить негативные социальные и экономические последствия кризисов. Но ресурсы государств также не безграничны, и это становится особенно заметным в условиях затяжных конфликтов и бедствий. Пожалуй, главное изменение, которое могут принести современные военные конфликты, состоит в возвращении государства как силы, которая может ограничить свободу бизнеса уходить от последствий – то, что мы наблюдали на протяжении последних десятилетий.
Главное условие долгосрочной социальной устойчивости – в умении распределить ответственность за последствия крупных бедствий – между различными уровнями государства, национальным бизнесом, семьями.
Автор: Оксана Синявская, заместитель директора Института социальной политики НИУ «Высшая школа экономики».
