Политическое руководство Российской Федерации в ходе специальной военной операции обратилось к теме атомного оружия, что обострило спор о сигнальной составляющей стратегического ядерного сдерживания.
В первые дни СВО, когда победа России представлялась близкой, публичное обращение к ядерному фактору должно было продемонстрировать стремление окончательно и бесповоротно закрепить желаемый внешнеполитический результат. Угрожающий намёк, прозвучавший в телеобращении Владимира Путина 24 февраля 2022 г.[1], преследовал цель поставить Запад перед свершившимся фактом и в идеале полностью исключить иностранное вмешательство.
Когда борьба на фронте приняла затяжной характер, роль «ядерного аргумента» вынужденно трансформировалась. В обращении 21 сентября 2022 г. в связи с объявлением в России частичной мобилизации президент вновь упомянул атомное оружие[2]. Теперь Москва надеялась указать Западу предел его вовлечения в украинские дела, ограничить материальную подпитку ВСУ и по возможности возместить недостаток сухопутных сил на театре военных действий.
Осенью 2022 г., на пике неудач российской армии, мир ближе всего подошёл к порогу ядерного кризиса[3]. Эскалация была на первый взгляд «бессимптомной». Внешние признаки эскалации, характерные для Берлинского кризиса 1961 г., Карибского кризиса 1962 г., а также менее известных инцидентов типа DEFCON 1973 г. и Able Archer 1983 г.[4], на сей раз практически отсутствовали. Не было угрожающих военных демонстраций и зеркальных попыток их парировать, не проводились манёвры и командно-штабные учения с двусмысленными легендами. За исключением временного развёртывания XVIII воздушно-десантного корпуса на восточном фланге НАТО, американские войска не накапливались на передовом европейском театре.
Успехи ВСУ на поле боя вели не столько к военно-политическому унижению Москвы, сколько к опасной зоне «предпороговых действий»[5], в которой прежде невероятные реакции оппонента становились возможными.
Одним из результатов масштабных боевых действий в предполье ядерной державы стал пересмотр базовых доктринальных документов Российской Федерации. 19 ноября 2024 г. опубликована новая редакция «Основ государственной политики в области ядерного сдерживания». По сравнению с документом 2010 г., обновлённая доктрина допускала несомненное понижение ядерного порога[6]. 21 ноября 2024 г. территория завода «Южмаш» под Днепропетровском была поражена экспериментальным ракетным комплексом «Орешник», предположительно созданным в результате модификации ядерного комплекса РС-26 «Рубеж». Однократное применение подобной боевой системы не вносило принципиальных изменений в расстановку сил, но служило недвусмысленным предупредительным сигналом – на сей раз невербальным – для западных союзников Украины.
Сигнальная функция ядерной эскалации
Формы ядерной эскалации многообразны. Она бывает преднамеренной и непреднамеренной, контролируемой и неконтролируемой. Она – в теории – может применяться для деэскалации[7], чтобы разрядить нависшую над союзником угрозу, зафиксировать успех, либо предотвратить неудачу на важнейшем театре развернувшейся борьбы[8]. Наконец, в ней может быть зашифрован сигнал – решимость продолжать повышение ставок как до начала реальных боевых действий, так и в разгар таковых, в надежде прекратить конфликт на более благоприятных условиях. В сущности, это крайняя мера по восстановлению подорванного ядерного сдерживания после того, как все иные способы окажутся исчерпаны[9]. В этом случае «последнее предупреждение» не обязательно сводить к боевому применению спецбоеприпасов. Сигналом способны стать любые действия, имеющие соответствующий ядерный подтекст, но ещё не принявшие характер стратегической рутины, как американский “nuclear sharing” в Западной Европе или его зеркальное российское отражение в Белоруссии. Например, поражение ключевых объектов военной и промышленной инфраструктуры системами двойного назначения, полигонные испытания либо демонстративные подрывы одиночных зарядов над необитаемыми районами вблизи театра военных действий. При наличии соответствующего темперамента изобретение градуированной шкалы предупредительных ядерных сигналов может стать увлекательным интеллектуальным упражнением[10].
Следует ещё раз подчеркнуть, что как угроза, так и фактическое применение спецбоеприпасов в данной ситуации предназначаются не для достижения конкретных результатов, а для демонстрации решимости и непреклонности.
Расширительная же трактовка функции ядерного сдерживания, предполагающая возможность использования ядерного оружия не только для удара возмездия[11], сопряжена с ещё более серьёзными рисками неверной интерпретации сигнала. Украинский кризис, образно говоря, развивается в двух изолированных плоскостях стратегической коммуникации: внутренней (российско-украинская) и внешней (российско-западная). Они достаточно чётко разграничены географическими рамками. Как показал опыт применения «Орешника», предупредительный сигнал, посланный в какой-либо форме в пределах актуального театра, скорее всего, окажется проигнорирован за его пределами. Более того, его могут расценить как проявление слабости, свидетельство того, что Россия признаёт неспособность одержать победу обычными средствами. Сигнал же, адресованный вовне, то есть направленный, минуя Украину, непосредственно её западным союзникам, чреват неуправляемой эскалацией – в такой ситуации цель удара вряд ли будет склонна размышлять, демонстрационный удар по ней готовится или, допустим, обезоруживающий. Более того, подобные действия неизбежно вызовут осложнения с нейтральными державами, благожелательное отношение которых исключительно важно для смягчения последствий западных санкций и бесперебойной работы российского военно-промышленного комплекса.
Может ли ядерная угроза компенсировать недостаток обычной мощи?
История холодной войны в принципе не знает прецедентов успешного ядерного сигнализирования в интересах компенсации недостаточной мощи сил общего назначения. В 1950 г. на Корейском полуострове американская ядерная сигнализация не сработала ни как компенсирующий фактор (китайские и северокорейские войска отважились на штурм Сеула, не посчитавшись с ядерным арсеналом сверхдержавы и существованием у Соединённых Штатов фактической монополии на средства его трансконтинетальной проекции), ни как «умиротворяющий» (направленный на стимулирование переговоров о перемирии в 1953 г.)[12]. Перспективы применения атомного оружия по территории Кореи или Китая вызывали серьёзный скепсис у главного союзника США – Великобритании[13]. Сильнейшая экономика мира, ядерное оружие и стратегическая бомбардировочная авиация не смогли повергнуть заведомо более слабого оппонента[14]. Одержать победу в битве обычным оружием, не ввергая страну в режим военной и экономической мобилизации, оказалось невозможно. Ограниченные политические цели не оправдывали применения крайних средств, тем самым ядерный арсенал не обеспечивал актуального преимущества.
На потенциальном европейском театре не возникало острой необходимости в сигнальных действиях для восстановления подорванного сдерживания. Вследствие запредельно высоких рисков СССР никогда не пытался протестировать на практике действенность американской стратегической компенсации[15]. Ответом на достигнутый ядерный паритет могла быть ставка на технологическое превосходство в обычных вооружениях, хотя движение в этом направлении и подрывало веру американских союзников в решимость Соединённых Штатов использовать ядерное оружие для их защиты. Когда в 1970-е гг. в Европе ядерное оружие потенциальных противников в режиме “in-being” стратегически уравновесило друг друга[16], США оказались вынуждены пойти на симметричное расширение сухопутных сил. Советская же военная теория к началу 1980-х гг. описала замкнутый логический круг. Если удавалось избежать либо хотя бы ограничить применение атомного оружия, то разработанные сорока годами ранее основные принципы глубокой наступательной операции вновь становились актуальными, хотя и на принципиально более высоком технологическом уровне[17]. Таким образом, на исходе холодной войны тактическое ядерное оружие в Европе играло роль не столько компенсатора, сколько стоп-крана, не позволявшего эскалационной пружине раскрутиться и удерживавшего развитие военных событий в традиционных неядерных рамках.
Военные, политики и учёные не в полной мере представляют себе конкретный алгоритм ядерной эскалации: к счастью, на практике он ещё ни разу не достигал кульминации. Как именно в критический момент будет выглядеть скольжение по спирали, что, помимо естественного страха пропустить первый удар противника, побудит конфликтующие стороны действовать на опережение? Всё это остаётся не до конца прояснённым.
Мобилизационный кризис 1914 г. как прототип эскалационного срыва
Ошибка применения военно-стратегических средств не по назначению типична, но оттого не менее опасна. Прошлое хранит некоторые поучительные примеры. При рассмотрении закономерностей ядерной эскалации, понимая её уникальные параметры, полезно обратиться к истории. Например, в эпоху многомиллионных массовых армий демонстрационную сигнальную функцию выполняли мобилизационные мероприятия.
Мобилизационная эскалация, разумеется, никак не может считаться просто более ранней версией ядерной. В ряде аспектов между ними есть принципиальные различия. Если на протяжении своей истории ядерное оружие постепенно переставало быть практическим боевым средством, мобилизация всегда оставалась в первую очередь стратегическим актом перевода армии мирного времени в боевое положение. Пространство возможного использования мобилизации в демонстрационных целях было сравнительно узким, а на выбор между сценарием частичной и всеобщей мобилизации влияло не только восприятие достоверности потенциальной угрозы и степени решимости противника, но и трудоёмкость самого процесса мобилизации.
В Российской империи, а затем и в Советском Союзе одноактная мобилизация представляла собой дело исключительной сложности вследствие колоссальных размеров нашей страны, её относительной хозяйственной слабости, низкой плотности населения, территориальной разобщённости потенциальных театров военных действий и удалённости наиболее густонаселённых центров от западной границы. Затруднительность проекции силы в приграничной полосе исторически служила оборотной стороной огромной оборонительной глубины России. Никакие капиталовложения в инфраструктуру, в частности, строительство железных дорог, не обещали простого выхода из положения. Если в Германии резервиста достаточно было переместить на триста километров, в России пришлось бы перевозить на тысячу.
Сложность и громоздкость массовой армии означала, что любой элемент импровизации в момент приведения механизма в действие создавал повышенную опасность. Малейшая ошибка вносила бы в процесс мобилизации элемент хаоса и беспорядка, следовательно, замедляла приведение армии в штаты военного времени, осложняла перемещение её сил в пространстве и срывала развёртывание. Проигрыш мобилизационной гонки и, как следствие, отставание от противника в темпах выдвижения на границу сил, необходимых для первой операции, таили смертельный риск. Упреждение же в развёртывании могло повлечь за собой срыв стратегического сосредоточения, привести к проигрышу приграничного сражения, а в дальнейшем (в результате гибели наиболее подготовленной части армии) направить весь последующий ход боевых операций по катастрофическому сценарию.
Выдающийся советский теоретик маршал Борис Шапошников поместил мобилизацию в логический центр начального периода Первой мировой войны. Он окрестил её «одиумом», то есть преддверием развернувшегося конфликта: «Приказ правительства с объявлением мобилизации есть фактическое объявление войны. Мобилизация есть война, и иного понимания её мы не мыслим»[18]. Шапошников в 1920-е гг. не был одинок во взглядах на политико-стратегическую необратимость решения о мобилизации. В эмиграции его точку зрения вполне разделял бывший начальник Мобилизационного отдела Главного управления Генерального штаба генерал-лейтенант Сергей Добророльский[19], а в СССР – такой признанный военный теоретик, как Александр Свечин[20].
Массовая армия, основанная на идее вооружённого народа и концепции гражданина-воина, была порождением фундаментальных социальных трансформаций нового времени. Начавшись в эпоху Великой Французской революции, постепенный переход европейских держав к новой системе комплектования и боевого развёртывания в основном произошёл во второй половине XIX века. В истории императорской России 1914 г. был первым опытом всеобщей мобилизации. Развёртывание в 1876 г. накануне войны с Турцией затронуло шесть корпусов, а затем в 1877‒1878 гг., по мере обострения отношений с Великобританией и германскими державами, осуществлялось последовательно[21]. В 1904 г. в начале войны с Японией русская армия приводилась в режим частичной мобилизации.
Однако формула маршала Шапошникова «мобилизация – это и есть война» верна лишь для условий межблокового противостояния начала XX столетия. Сложное переплетение взаимных гарантийных обязательств нескольких великих держав, образующих враждебные друг другу коалиции, создавало взрывоопасную обстановку. Сама возможность прибегнуть к военной силе зависела от своевременного завершения, следовательно, и от незамедлительного начала мобилизационных приготовлений. Таким образом, объявление одним из участников конфликта открытой, пусть даже частичной мобилизации вызывало необратимую цепную реакцию. В многомиллионных армиях XX столетия однажды раскрученный маховик мобилизации обладал колоссальной инерцией и, стремительно вращаясь, растирал в пыль последнюю возможность сохранить мир.
В то же время выводы, сделанные военными теоретиками 1920-х гг., отнюдь не выглядят аксиомой, если принимать за точку отсчёта не начальный период Первой мировой войны, но события второй половины XIX века. В 1850‒1913 гг. прусско-германская армия приводилась в режим частичной либо всеобщей мобилизации шесть раз, в половине случаев это не приводило к войне, один раз переросло в локальную и дважды – в полномасштабную войну. В некоторых случаях мобилизация содержала в себе знакомый нам по ядерной эпохе мотив демонстрации решимости с элементами игры на нервах. Прусские мобилизации 1850 г. и 1859 г., равно как и полузабытое австрийское развёртывание в 1870 г.[22] не привели к войне и осуществлялись либо в порядке военно-стратегической перестраховки, либо в сигнальных целях.
Июльский мобилизационный кризис 1914 г. сопровождался на ранней стадии попытками эскалационного доминирования. Мотив политической демонстрации читался как в действиях Австро-Венгрии против Сербии, так и в действиях России против Австро-Венгрии. Пережив «дипломатическую Цусиму» 1909 г., исчерпав лимит на внешнеполитические уступки и не желая терять лицо, официальный Петербург был полон решимости надавить на Вену и оградить сербского союзника от её домогательств через демонстрацию силы. И лишь на более поздних этапах кризиса хитросплетения взаимных союзнических обязательств, помноженные на опасную негибкость мобилизационного аппарата вооружённых сил, привели к эскалационному срыву в общеевропейскую войну.
Крупнейшие европейские армии боялись опоздать с завершением мобилизационных приготовлений. В особенно уязвимом положении находилась русская армия, у которой не было шансов на своевременное завершение мобилизации в случае её начала одновременно с Германией и Австро-Венгрией. Каждая великая держава находилась в уникальном коридоре возможностей применения данного стратегического инструмента. Немцев и австрийцев страшила перспектива войны на несколько фронтов, русские были озабочены значительным отставанием по расчётным срокам развёртывания, французам мешали постоянные колебания при выборе исходной группировки сил для первой операции.
Если изъясняться на экспертном новоязе ядерной эпохи, в ходе июльского кризиса, помимо демонстрационной компоненты, в действиях России прослеживались ещё и черты так называемых «предпороговых» действий. Это касалось в первую очередь немецкой интерпретации российских военных приготовлений накануне формального объявления мобилизации. Именно здесь, на стыке психологического давления, манипуляции рисками и необратимого стратегического решения лежала тема, которую в своей работе затронул британский историк Энтони Хейвуд[23]. Речь о противоречиях «подготовительного к войне периода» – особого режима предмобилизационной готовности русской армии и железных дорог империи. Возможность двойного толкования таких мероприятий, как формы скрытой мобилизации, делала их опасными детонаторами эскалации. В разгар июльского кризиса 1914 г. упреждающие действия России диктовались опасением опоздать с началом мобилизации, однако впоследствии они навлекли на неё тяжкое обвинение в провоцировании войны с Германией.
В свою очередь корни особого режима боевой готовности русской армии лежали в событиях ноября-декабря 1912 года. Тогда, в разгар Балканского кризиса, австрийские военные приготовления на сербской и русской границе также имели все признаки скрытой частичной мобилизации. Сигнальная мера в виде призыва из запаса 222 тысяч человек, или 25 процентов мобилизационных ресурсов империи Габсбургов подействовала и оказалась обратимой. Россия не решилась на повышение ставок, и Сербии пришлось пойти на уступки в вопросе о порте на Адриатике. В тот раз действия Дунайской монархии не разожгли общеевропейскую войну, однако оставили горький привкус[24]. Опасения того, что и в следующий раз австрийская скрытая мобилизация не будет своевременно обнаружена, а потому России придётся проглотить очередное дипломатическое унижение, отчасти объясняет эмоциональную и, возможно, излишне поспешную реакцию на июльские события 1914 года.
Конечно, Венская система международных отношений к началу XX столетия уже была опасно разбалансирована, и в Европе накопился изрядный конфликтный потенциал. Но хотя все великие державы готовились к войне, это не делало трагедию неизбежной.
Россия желала продемонстрировать силу и решимость, надавить на австрийцев для защиты младшего союзника, но не вступать войну. Монархия Габсбургов вовсе не желала выяснять отношения с Россией на полях сражений. Австро-Венгрия была уверена, что ликвидация Сербии как политического фактора на Балканах не выльется в общеевропейскую войну. Берлин, как и в марте 1909 г., предполагал решительно поддержать своего австрийского сателлита и повторить жёсткое дипломатическое давление на Россию, пребывая в твёрдой уверенности, что Петербург блефует. Франция вовсе не желала прямого столкновения с Германией из-за русско-австрийского соперничества на Балканах. Необходимость гарантировать интересы восточного союзника в его потенциальном конфликте с Австро-Венгрией всегда воспринималась французской дипломатией в качестве вынужденной меры. Дважды, в 1909 г. и в 1912 г., парижский кабинет уже уклонялся от содействия Николаю II. Решимость Раймона Пуанкаре летом 1914 г. отчасти объяснялась тем, что ещё один отказ ставил союз с Россией под угрозу. В результате ввода в действие взаимных гарантийных обязательств именно Франция попала под каток плана Шлиффена, приняв на себя основной удар германской армии. К необходимости предъявить Франции ультиматум по причине русско-австрийского столкновения на Балканах немцев подталкивала стихия начавшейся мобилизационной эскалации, а вовсе не «всеобщность» подготовки к войне.
Характерно, что в 1920-е гг. тема мобилизации не вызвала во Франции и Германии столь же глубокой рефлексии, как в СССР или в русской эмиграции. Обе эти державы вступали в войну во многом реактивно. В их глазах Россия своими опережающими действиями снимала с франко-германских военных кругов изрядную долю исторической ответственности за перерастание международного кризиса в войну. Для России же необходимость опережающих мобилизационных действий диктовалась угрозой победы немцев на Западном фронте при срыве российского боевого развёртывания и отсроченной военной катастрофы, потому что Германия и Австро-Венгрия совокупными силами гарантированно били её насмерть.
Сигнальная функция мобилизации и её провал
В ядерной стратегии невоенный подтекст, как правило, выражен значительно сильнее, чем это было в одноактной мобилизации, однако последняя всё же заключала в себе сигнальный потенциал. Кроме того, на протяжении первых пятнадцати лет существования ядерное оружие также воспринималось не как сложный элемент баланса сил или инструмент стратегического сдерживания, а как боевое оружие. Ядерная война выглядела всего лишь развитием привычной и понятной доктрины стратегических бомбардировок[25].
Военная теория изучала вопрос мобилизации исключительно в прикладном ключе. Опыт 1850‒1913 гг. не смог стать надёжным основанием для правильных суждений о будущем, хотя прусская мобилизация 1859 г. и австрийская 1870 г. были демонстрационными мерами внешнеполитической перестраховки. В остальном развёртывания второй половины XIX столетия не имели двойного дна. Они осуществлялись либо для подготовки к войне, либо для выдвижения на границу обсервационных армий. Однако кризисы 1912 и 1914 гг. уже сопровождались манипуляцией мобилизационными рисками, условно предпороговыми действиями и проблемой неверной трактовки поведения оппонента. Желание психологически надавить на соперника незаметно для участников событий перетекало в необратимый и уже чисто стратегический акт войны. Вводя в действие режим «Подготовительного к войне периода», Россия менее всего думала о политических сигналах, однако потенциальный противник усмотрел в её действиях прямой вызов для себя. России пришлось играть в «предпороговые» игры, поскольку она не могла позволить себе начать мобилизацию одновременно с германскими державами. С германской же точки зрения всё это выглядело скрытой мобилизацией, хотя, по сути, и не было таковой.
В 1914 г. рациональность принимаемых конфликтующими сторонами решений не ставилась под сомнение. В чистом виде намеренное манипулирование рисками тогда ещё не практиковалось, хотя под воздействием «неверных интерпретаций», «зеркального эффекта» и прочих когнитивных аберраций потенциальный противник вполне мог придать зловещий смысл обнаруженным приготовлениям недружественной державы. В критический момент никто не пожелал оценивать конфликтную ситуацию с точки зрения оппонента, никто не вспомнил об эмпатии и не проявил интереса к сложным логическим построениям.
Если в ядерном оружии постоянно совершенствуются тактико-технические параметры арсенала и устойчивость контура управления силами и средствами, то в развитии мобилизационного аппарата на рубеже веков улучшалась пропускная способность железных дорог, росло число поднимаемых из запаса резервистов, усложнялась связь стратегии с внешней и внутренней политикой. Опасность обращения к мобилизации в демонстрационных и сигнальных целях, очевидно, недооценивалась. Для 1850‒1913 гг. изобретённая маршалом Шапошниковым формула мобилизации как «одиума» войны была бы нонсенсом. И лишь постфактум, в тиши кабинетных исследований 1920-х гг., явление мобилизации было осмыслено во всей многосложности, чтобы по иронии судьбы оказаться совершенно невостребованным летом 1939 г., когда международный кризис, приведший к следующей общеевропейской войне, вовсе не сопровождался мобилизационной гонкой[26].
* * *
Понимание необратимости мобилизации, установленное военной теорией 1920-х гг., полезно при оценке рисков ядерной эскалации сегодня, когда значение стратегического сдерживания вновь повышается. Если обратить внимание не на сами события, но на нюансы их взаимовлияния во времени и пространстве конфронтации, мы увидим, что мобилизационная гонка может быть рассмотрена как архаичная, доядерная форма эскалационного доминирования. В отличие от ядерных кризисов, которые, по счастью, ни разу не увенчались Армагеддоном, мобилизационный кризис 1914 г. в конечном итоге перерос в войну.
Не подготовка к войне провоцировала мобилизационную эскалацию, но мобилизационная эскалация предопределяла конкретный оперативно-стратегический рисунок начального периода будущей общеевропейской войны. Не случайно русская Ставка даже в разгар стратегического развёртывания испытывала колебания в вопросе распределения войск между Северо-Западным и Юго-Западным фронтами, то есть окончательный выбор «антиавстрийского» и «антигерманского» вектора стратегии осуществлялся с изрядной долей импровизации. Исчерпанность сюжетной линии мобилизации даёт нам – с поправкой на многократное ускорение хода событий – подсказку для выявления закономерностей, относящихся к ядерной эпохе. Стратегическая необратимость массовой одноактной мобилизации в режиме, образно говоря, «замедленной съёмки» способна приоткрыть тайны ядерной эскалации.
Нынешний конфликт невозможно сравнивать с теми, что вспыхивали в начале ХХ века, по многим причинам. Отличается сама схема противостояния. В 1914 г. сигналы направлялись до начала масштабных боевых действий, сейчас они посылаются в их разгар.
И если в первом давно грохочет классическая война, то во втором, несмотря на очевидное вовлечение США и союзников, говорить о прямом военном столкновении пока нельзя, хотя оно не исключено. С этим и связана актуальность рассмотрения темы сигналов.
Трагедия 1914 г. программировалась самой логикой функционирования военной машины, построенной вокруг массовой кадрово-резервной армии. Однако опасность неконтролируемого развития событий недооценивалась, пожалуй, даже сильнее, чем это сегодня можно сказать по отношению к экспериментам в области ядерного сдерживания. Как и сложная метафизика стратегической стабильности, мобилизация к началу Первой мировой войны была явлением не статичным, многослойным и не до конца познанным. Их роднило сцепление боевого и небоевого, стратегического и политического, технического и психологического, актуального и потенциального, обратимого и необратимого. Когда речь заходит о сигнальном потенциале ядерного оружия и возможной компенсации недостатков сил общего назначения, такую предысторию не следует забывать. Участники событий 1914 г. пытались применить стратегическое средство не по назначению и заплатили за это срывом в общеевропейскую войну. Хочется верить, что, зная сегодня о ядерной эскалации много больше, чем наши предки в 1914 г. знали о мобилизационной эскалации, мы не повторим их ошибок.
Статья подготовлена при поддержке гранта Министерства науки и высшего образования РФ на проведение крупных научных проектов по приоритетным направлениям научно-технологического развития № 075-15-2024-551 «Глобальные и региональные центры силы в формирующемся мироустройстве».
Автор: Алексей Кривопалов, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Центра постсоветских исследований Национального исследовательского ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН
[1] «<…> Ответ России будет незамедлительным и приведёт вас к таким последствиям, с которыми вы в своей истории ещё никогда не сталкивались». См.: Обращение Президента Российской Федерации // Президент России. 24.02.2022. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/transcripts/speeches/67843 (дата обращения: 13.12.2025).
[2] Обращение Президента Российской Федерации // Президент России. 21.09.2022. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/news/69390 (дата обращения: 13.12.2025).
[3] Kühn U. The Fall Crisis of 2022. Why Did Russia Not Use Nuclear Arms? // Defense & Security Analysis. Vol. 41. No. 2. P. 280– 300.
[4] Kaplan F. The Bomb. Presidents, Generals and the Secret History of Nuclear War. N.Y.: Simon & Shuster, 2020. P. 147–151.
[5] Теоретическую схему неядерного или предъядерного сдерживания см. здесь: Кокошин А.А. Политико-военные и военно-стратегические проблемы национальной безопасности России и международной безопасности. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2013. С. 208–223.
[6] Подробнее см.: Богданов К.В. Не здороваться через порог // Россия в глобальной политике. 2025. Т. 23. №. 1. С. 24–29.
[7] Лившин В.И., Неделин А.В., Сосновский М.Е. О применении ядерного оружия для деэскалации военных действий // Военная мысль. 1999. № 3. С. 34–37.
[8] Лауч З. Основы оперативного мышления НАТО. Ретроспективный анализ оперативного мышления 1980-х гг. и оценка перспектив развития. Тула: Аквариус, 2022. С. 199.
[9] Богданов К.В. Сигнальный компонент в стратегиях ограниченного применения ядерного оружия // Мировая экономика и международные отношения. 2022. Т. 66. № 5. С. 6.
[10] Пример возможной градации сигналов см.: Тренин Д.В., Авакянц С.И., Караганов С.А. От сдерживания к устрашению. М.: Молодая гвардия, 2024. С. 95–101.
[11] Там же.
[12] Dingman R. Atomic Diplomacy during the Korean War // International Security. 1988. Т. 13. No. 3. P. 50–91.
[13] Hastings M. The Korean War: An Epic Conflict. L.: Pan Books, 2020. 608 с.
[14] Doughty R.A. The Evolution of U.S. Army Tactical Doctrine, 1946–1976. Fort Leavenworth, KS: Combat Studies Institute, U.S. Army Command and General Staff College, 1979. 57 p.
[15] Лауч З. Указ соч. С. 69–70.
[16] Hines J.G. Soviet Strategic Intentions 1965–1985; an Analytical Comparison of U.S. Cold-War Interpretations with Soviet Post-Cold-War Testimonial Evidence. Doctor of Philosophy [PhD Thesis]. Edinburgh: University of Edinburgh, 1995. Р. 38, 208.
[17] Harrison R.W. Architect of Soviet Victory in World War II. The Life and Theories of G.S. Isserson. L.: McFarland, 2010. P. 355.
[18] Шапошников Б.М. Мозг армии. Кн. 3. М., Л.: Государственное издательство, Отдел военной литературы, 1929. С. 296.
[19] Добророльский С.К. О мобилизации русской армии в 1914 году // Неприкосновенный запас. 2023. No. 2. С. 125–149.
[20] Свечин А.А. Стратегия. М.: Военный вестник, 1927. 263 p.
[21] Айрапетов О.Р. Мобилизация 1876–1877 гг. Первый опыт императорской России // Российская история. 2024. No. 2. С. 90–101.
[22] Lackey S. The Habsburg Army and the Franco-Prussian War. The Failure to Intervene and Its Consequences // War in History. 1995. No. 2. P. 151–159.
[23] Хейвуд Э.Дж. Особенности подготовительного к войне периода и мобилизация железных дорог в России в июле 1914 г. В кн.: Р.Ф. Бауман, С.Г. Маркс, Дж. Кипп и др. (Ред.), Русский сборник. Т. 26. Россия и война. Международный научный сборник в честь 75-летия Брюса Меннинга. М.: Модест Колеров, 2018. С. 413, 419, 421, 423–425, 438–439.
[24] Алпеев О.Е. «Мобилизационный кризис» на Балканах 1912–1913 гг. в донесениях русского военного агента в Австро-Венгрии полковника М.И. Занкевича. В кн.: С.И. Данченко (Ред.), Славяне и Россия: Балканы и российский дипломатический корпус. XVIII–XXI вв. М.: Институт славяноведения РАН, 2024. С. 223–232.
[25] Gray C.S. Airpower for Strategic Effect. Maxwell Air Force Base, AL: Air University Press, 2012. P. 160.
[26] См.: Kennedy R.M. The German Campaign in Poland (1939) // Department of the Army Pamphlet. 1956. No 20–255. P. 25; Mueller-Hillebrand H.B. The Organizational Problems of the Army High Command and Their Solutions, 1938–1945. Fort Leavenworth, KS: Historical Division Headquarters, United States Army, Europe, 1953. P. 52; Гутченко Н.И., Иванов С.П., Ольштынский Л.И. Начальный период войны. М.: Воениздат, 1974. С. 136.
