01.07.2022
О ранней истории и географии российской внешней политики
Истоки современности: гипотеза
№4 2022 Июль/Август
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-22-45
Тимофей Бордачёв

Доктор политических наук, научный руководитель Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай».

AUTHOR IDs

SPIN РИНЦ: 6872-5326
ORCID: 0000-0003-3267-0335
ResearcherID: E-9365-2014
Scopus AuthorID: 56322540000

Контакты

Тел.: +7(495) 772-9590 *22186
E-mail: [email protected]
Адрес: Россия, 119017, Москва, ул. Малая Ордынка, 17, оф. 427

Для цитирования:
Бордачёв Т.В. О ранней истории и географии российской внешней политики // Россия в глобальной политике. 2022. Т. 20. No. 4. С. 22-45.

Современная дискуссия о положении России в международной политике является естественным продолжением исторических, культурных и философских переживаний периода наивысшего расцвета нашей имперской государственности во второй половине XIX века.

Тогда уже отчётливо стали видны проблемы, приведшие через несколько десятилетий к драматическим событиям прошлого столетия, – технологическое отставание от наиболее опасных соперников, национализм окраин, сложность управления огромной территорией и многонациональным обществом. Эти вопросы полно раскрыты в отечественной историографии и знакомство с их содержанием необходимо любому образованному гражданину России. Именно поэтому даже наиболее просвещённый наблюдатель, рассуждая о духовных истоках нашей государственности, обращается к именам Пушкина и Чаадаева, политико-философским исканиям и спорам западников и славянофилов XIX в., но не испытывает необходимости вспомнить более ранние периоды отечественной истории.

 

Постановка проблемы

Историки согласны, что именно неспособность сначала царской империи, а затем, при всех его достижениях, Советского Союза найти ответ на перечисленные вызовы стала причиной катастроф, пережитых Россией. Их последствия мы ощущаем и сейчас. Не менее важно, что необходимость вновь обращаться к решению тех же проблем может быть связана с удивительной жизнеспособностью российского государства. Ведь его европейские соперники давно распрощались с задачами, присущими державам огромного масштаба и международного значения. Британия, Франция, Германия, Австрия и Турция нашли себя в нынешнем качестве, избавившись от необходимости решать проблему национализма и управления огромными территориями, что позволяет им в первую очередь сосредоточиться на экономическом развитии.

Россия сохранила гигантскую территорию и многонациональное общество. Поэтому факторы, связанные с имперским характером державы, остаются важнейшими в плане понимания задач, стоящих перед нами, и опыта других многонациональных держав[1]. Однако это мало помогает понять, как мы подходим к решению этих проблем, и уж совершенно бесполезно для понимания того, как Россия реагирует на внешнеполитические вызовы и возможности. Концентрация только на имперском периоде ограничивает способность более глубоко взглянуть на факторы, сформировавшие уникальные особенности российского способа думать о внешней политике.

А они появились задолго до возникновения Российской империи. Тень её побед и поражений настолько велика, что полностью заслоняет собой другой важнейший отрезок жизни Государства российского – с момента возникновения Московского удельного княжества и до конца XVII века. Центральное место занимают, конечно, события второй половины XV и начала XVI столетия, знаменующие собой формальное обретение Россией суверенной государственности при Иване III и начало территориальной экспансии за пределы Великорусского Северо-Востока. Именно в это время Россия возникла, или продолжилась, на основе Великороссии как уникальная социальная общность, сформировался её политический уклад[2]. Это происходило в специфичных географических, внешнеполитических и культурных обстоятельствах, выйдя за пределы которых в имперский период она начала отвечать на вопросы, над которыми мы теперь ломаем голову.

Проблема сохранения России как могущественной и самостоятельной державы в условиях технологического прогресса и нарастающей экспансии Запада была решена Петром Великим – в этом его историческое значение и основа сформировавшегося вокруг него культа. Но неправильно отрицать, что опыт государства в эпоху, которая протянулась от его рождения до вступления в пору окончательной зрелости, имеет для внешнеполитического поведения не меньшее значение, чем последовавшие за этим победы и поражения. Тем более что к моменту провозглашения империи в 1721 г. Россия достигла геополитических масштабов, обеспечивающих ей наибольшую среди всех государств мира стратегическую глубину. Соответственно, приобрела свой, обусловленный уникальными обстоятельствами, способ реагировать на внешние вызовы. Не говоря уже о том, что сейчас Россия занимает практически те же географические пределы, как перед началом борьбы за украинские земли в середине XVII века.

Нельзя упускать из виду важнейшую особенность отношений России и западноевропейской международной политики. Россия – единственное государство с непрерывной суверенной историей на протяжении как минимум пятисот лет, которое на этапе формирования не испытывало значимого воздействия западноевропейской международной политики и само не оказывало на неё влияния. Ключевский, правда, писал, что «Московское государство есть вооружённая Великороссия, боровшаяся на два фронта»[3]. Но на Западе ему противостояли наиболее слабые из потенциальных соперников – шведы, ливонцы, Литва и поляки, никогда не игравшие центральной роли в западноевропейской международной политике, а то и вовсе в неё не вовлечённые.

Политическая организация России возникла самостоятельно, и в этом её отличие от держав Западной Европы, с которыми она начала контактировать только с середины XVI века.

Для них важнейший этап становления внешнеполитической культуры прошёл в напряжённой борьбе друг с другом. Франция и Британия пережили его в период позднего Средневековья, в Германии и Италии процесс растянулся и завершился только во второй половине XIX века. Такое взаимодействие предопределило тесную связь между внутренней политической организацией наиболее важных стран Западной Европы и всего европейского пространства.

Даже в случае с меньшими по масштабу европейскими державами (Австрией, Испанией или странами Скандинавии) появление государств в современном виде сопровождалось интенсивным взаимодействием с соседями, т.е. в рамках европейской системы межгосударственных отношений, экстраполированной в XVIII–XIX вв. на весь мир. Таким образом, Россия на основе Великороссии исходно формировалась в иной среде, чем её будущие и настоящие европейские партнёры. Характер нашего государства определил его совершенно уникальный опыт. Уже само это позволяет иначе смотреть на вопрос о гипотетической принадлежности России к европейской политической цивилизации. Это не означает отрицания культурного родства в рамках изначального сосуществования западной романо-германской и восточной греко-славянской частей Европы, вторая из которых была (за исключением России) поглощена первой, более мощной в военно-политическом смысле.

Россия сравнительно поздно появилась в системе межгосударственных взаимодействий Западной Европы и никогда не преодолевала своего периферийного положения в ней. Хотя уже в ходе Великой Северной войны 1700–1721 гг. Россия под водительством Петра Первого нанесла поражение одной из ведущих военных держав своего времени, подлинное влияние на состояние европейского баланса сил пришло к ней только после Семилетней войны 1756–1763 годов. По этому поводу российские и зарубежные историки достигли относительного согласия. Но в тот период Российское государство уже было, как определяет Хэмиш Скотт, «наиболее успешным и динамичным континентальным государством второй половины XVIII столетия»[4].

Только тогда Российское государство вступило в прямое соприкосновение с ведущими европейскими державами, а его действия стали частью баланса сил, являвшегося к тому времени и следующие 150 лет центральным для всей мировой политики. Россия начала всё чаще сталкиваться с необходимостью учитывать силовые возможности европейских государств, когда принимала свои внешнеполитические решения, чего ей ранее делать не приходилось. Но окончательно такой ограничитель могущества проявился только в XIX веке. Фундаментальные отличия российской внешнеполитической культуры от того, чем руководствовались остальные участники строительства нового европейского порядка, стали очевидны на Венском конгрессе. Возможно, именно тогда и была впервые чётко и по объективной необходимости обозначена разделительная линия между Россией и Западной Европой, наиболее сильные державы которой определяли в XVI–XIX вв. природу и содержание международной политики.

 

В чём состоит наша гипотеза

На эти отличия обращает внимание Генри Киссинджер в своей главной работе «Восстановленный мир: Меттерних, Касльри и проблемы мира», отмечая особое положение императора Александра I и фундаментальные отличия логики его поведения от того, как вели себя его собеседники из Австрии, Британии, Испании, Пруссии или Франции[5]. Вместе с тем даже столь уважаемый автор ограничивается тем, что связывает особенности политики с индивидуальными особенности этого монарха, либо (весьма неохотно) с исключительными военными возможностями России после победы над Наполеоном. Впрочем, главным объектом того исследования было создание международного порядка после революционной ситуации, а не анализ российского поведения.

Вплоть до третьей четверти XVIII в. Россия не могла испытывать влияния системы прав и обычаев международного общения, которая в предыдущем столетии получила условное определение Вестфальской. Наполнение этого порядка – баланс сил – никак не могло влиять на способность России решать внешнеполитические задачи в ходе многочисленных войн, а западноевропейская культурная и дипломатическая традиция не представляла для России большого интереса в силу её малой практической значимости для борьбы Российского государства за выживание. Конфликты с европейцами, которые находились наиболее близко и могли нанести вред, Россия улаживала самостоятельно как свои личные дела, о чём Иван III и писал императору Священной Римской империи Максимилиану I, информируя того о намерении войной вернуть себе Киевское княжество. Широко известная якобы «переписка» Ивана Грозного с британской королевой Елизаветой I рассматривается как забавный исторический курьёз, в то время как аналогичные по форме коммуникации между европейскими государями часто становились элементами серьёзных геостратегических изменений. Дипломатические отношения между Москвой и европейскими дворами имели консульский характер и не решали принципиальные вопросы региональной политики, среди которых на первом месте всегда стоял территориальный.

Гипотеза следующая. К моменту появления на сцене западноевропейской (стало быть, мировой) международной политики Россия уже обладала целостной основой внешнеполитической культуры, определявшей, как государство реагировало на вызовы и какими могли быть внутренние регуляторы его поведения. Например, поскольку вопросы войны и мира являются для науки о международных отношениях центральными, именно в ранний период возникает то, что Карамзин в своём, если пользоваться определением Якова Лурье, панегирике Ивану III называет «системой войны и мира», основанной «на дальновидной умеренности»[6].

И тогда же, на самой заре существования государства, формируется его упорный характер, энергия властителей, по мнению Александра Преснякова, была направлена на «объединение северной Руси в борьбе на три боевых фронта»[7]. В ходе этой борьбы Русское государство, согласно определению Алексея Петрова, «воцерковилось», произошла «сакрализация общественного и бытового укладов», где не было грани между религиозной и светской сторонами культуры[8]. Именно близкий к теократическому характер Российского государства до середины XVII в. привил ему такую важную часть византийского политико-религиозного наследия, как «отчуждение» по отношению к совершившему предательство Западу (это создало условия для того, чтобы преисполниться к нему презрением наиболее высокого духовного свойства).

Сейчас Россия даже геополитически наиболее близка к своим границам до начала распространения на территории с доминирующим инородным населением. Поэтому начинать осмысление опыта только с того момента, как она взялась отвечать на насущные и сейчас вопросы, значит искусственно загонять себя в рамки дискуссии, возникшей в специфических условиях XIX столетия. Но если отложить в сторону фаталистическую интерпретацию известного тезиса о невозможности понять Россию умом, можно надеяться, что ранняя и малоизученная часть истории государства заключает в себе возможности для научного познания российской внешней политики. Если мы не сделаем этого, поиски будут ограничены рамками имперского периода, который, в действительности, является весьма непродолжительным.

 

Три истока русской внешней политики

Внешняя политика России, как и любого государства, опирается на три взаимосвязанных элемента – географию, историю и культуру (центральный элемент которой – доминирующая религия). Каждый из них имеет фундаментальное значение для особенностей общения с другими социальными организациями и для базовых внутренних условий, на фоне которых действуют субъективная диалектика и фактор случайностей. Даже наиболее значимое потрясение российской истории – революционные события начала ХХ в. – не смогло сломить действие этих факторов внешнеполитической культуры, и уж тем более такая задача не по силам менее значительному явлению, которое представляет собой нынешнее военно-политическое столкновение России и Запада.

Это не означает, что дискуссия об изменениях, которые могут произойти в российско-европейских отношениях, не имеет практического смысла – она может сделать более комфортным для национального самосознания неизбежный процесс адаптации России к международному порядку, где Западная Европа уже не занимает центрального места. Однако сам по себе текущий конфликт с Западом является, помимо действий противоположной стороны, продуктом нашей внешнеполитической культуры, того, как Россия решает основные дилеммы взаимодействия силы и справедливости в международной политике.

 

География

Только этот фактор представляет собой наиболее устойчивый физический базис внешней политики, задаёт ей направление, изменить которое не могут никакие события, помимо гибели государства как такового. Как сформулировал в одном из своих трудов выдающийся систематизатор науки о международных отношениях Ганс Моргентау, «пирамида силы государства произрастает на сравнительно стабильном фундаменте его географического положения»[9]. Ландшафт формирует возможности хозяйственной деятельности, оценку угроз, восприятие пространства в контексте выживания социальной общности, способность или неспособность народа контролировать свои устремления, понимание наличия естественных границ или отсутствие такового.

Русский ландшафт – не знающее внешних физических пределов и покрытое реками открытое пространство, в равной степени опасное с точки зрения внешних угроз и приспособленное для непрерывной колонизации, когда для этого есть возможности. В этих условиях политика Московского государства, по определению Валентина Бочкарёва, «шла за колонизационным продвижением широких масс населения, интересы которого в этом отношении совпадали с династическими стремлениями»[10].

Географически колыбель российской государственности – Великорусский Северо-Восток – была расположена на наибольшем удалении от основных цивилизационных центров Евразии, где кипела междоусобная борьба народов в разных её проявлениях – от Западной Европы, Восточной и Южной Азии. Первоначальное расширение российской территориальной базы происходило вне пространства, куда распространялись силовые возможности ведущих держав, возникших в этих центрах. Русское государство сталкивалось с серьёзными противниками, но с малым количеством, они были стратегически слабы, не смогли создать крепкую государственность в самый решающий период истории, и никто из них не сохранился до настоящего времени.

Именно с географическим положением Русского государства связано то, что его участие в европейских или азиатских делах стало продуктом самостоятельного развития, а не объективных факторов, которые могли бы сделать это необходимостью.

В этом основное отличие России от её непосредственных соседей на Западе, где в силу географии формирование государств в современных пределах было органически связано с процессами в их ближайшем окружении. На ранних этапах истории Россия также испытывала влияние соседей – Золотой Орды и Русско-литовского, а затем Польско-литовского государства. Однако ещё большее значение имели отношения между самими русскими княжествами, сохранившимися после ордынского нашествия. При этом и в первом, и во втором случае окружение не сохранилось в качестве постоянного фактора российской внешней политики, а было поглощено Русским государством на протяжении нескольких сот лет территориальной экспансии. Позже упадок могущественных соседей обусловил то, что Россия начала осваивать их прежние территории, «пришла» в Азию, а затем и в Европу, полностью сформировавшись в качестве суверенного государства в пределах проживания великорусского этноса в начале XVI века. К этому моменту Россия уже заполнила собой всё доступное географическое пространство и включила в свой состав народы, общение с которыми формировало её исторический опыт внешней политики.

Именно в силу географии Россия появляется на европейском театре силовой политики уже состоявшимся государством, для которого европейский порядок был не фактором выживания, а источником человеческих, экономических и технологических ресурсов. Приобретение их на протяжении XVII–XVIII вв. привело Россию в большую европейскую политику, но даже самый решительный шаг по преодолению географии – перенос столицы на берега Балтийского моря – не смог существенно смягчить последствия удалённого положения и производного от него восприятия интересов. Не случайно такой яркий представитель исторической науки, как Доминик Ливен, объединяет культуру и географию – «средневековое византийское наследие и географическое положение России», когда объясняет, почему она «никогда не впишется полностью в европейскую схему»[11].

После разгрома населённых восточными славянами территорий в результате татаро-монгольского нашествия в середине XIII в. новое Русское государство возникает там, где, по выражению Николая Васильевича Гоголя, «местоположение, однообразно-гладкое и ровное, везде почти болотистое, истыканное печальными елями и соснами, показывало не жизнь живую, исполненную движения, но какое-то прозябение, поражающее душу мыслящего»[12]. Согласны мы или нет с такой меланхолической оценкой топографии Северной Руси, но именно она указывает на основную особенность жизненного пространства, где, с точки зрения Преснякова, «соотношение между количеством населения и размерами заселяемого пространства оставались неблагоприятными для интенсивной хозяйственной и социальной культуры»[13].

Именно такие топографические условия были характерны для России на протяжении 350 лет с начала борьбы московских князей за власть в пределах Великороссии и до первых шагов по присоединению Украины в середине XVII века. Сибирь в этом отношении дала немного – территории, куда пришли русские, были огромны и, за редкими исключениями, также малопригодны для интенсивного сельского хозяйства. На всём пространстве от Урала до Тихого океана только Алтай годился для эффективного и богатого земледелия, а на всей остальной территории русские сталкивались со столь же неблагоприятными для тесного расселения природными условиями.

В таких географических обстоятельствах была заложена и приобрела окончательный вид политическая организация России как «колонизируемой страны», где территории за пределами исторического ядра в междуречье Оки и Волги – результат собирания в одних руках сил, имеющих критическое значение для выживания государства как такового и складывания его, по определению Владимира Мавродина, «одиначества»[14]. Другими словами, то, что Доминик Ливен определяет как «управление полиэтничностью»[15], для России с самого начала было централизованным и сравнительно унифицированным управлением колоссальными территориями, необходимым для существования государства – силы, способной защитить его обитателей от восточных, южных и западных хищников.

Русский «Левиафан» в силу географического расположения должен контролировать и расширять территории, чтобы выжить.

Поэтому Россия намного раньше появления империи и свойственного для неё вызова этнического национализма, особенно ярко проявившегося в XIX в., столкнулась с задачей организации земель, населённых преимущественно русскими, но занимающих пространства, намного большие, чем самые крупные европейские державы вроде Франции. Даже сейчас актуален вопрос управления регионами, которые имеют в основном одинаковую этническую структуру, но расположены так удалённо друг от друга, что у них могут возникать разные интересы. Но уже на самом раннем этапе истории России административная целостность была, по мнению специалистов, практически единственным средством избежать исчезновения населяющего её народа под давлением более единых и многочисленных сообществ.

Топография Русского государства в период его формирования была исключительно благоприятной для формирования его силовой базы: реки как важнейший способ коммуникации и горы как непреодолимые разделительные барьеры. Центр объединения земель под властью Москвы находился в уникальном районе истока множества рек, делавших военную экспансию, внутреннее сообщение и торговлю исключительно удобными с транспортной точки зрения. В отличие от большинства континентальных государств мира, Россия в период становления была не разделена реками, как, например, Франция, Германия или Китай, а объединялась ими в единый организм, связанный возможностями круглогодичного сообщения – на плавательных средствах или по льду в зимнее время.

В последующие столетия продвижение русских в Сибири также осуществлялось по рекам, которые становились сравнительно безопасными внутренними путями коммуникации. Ни одна из великих сибирских рек не смогла остановить движение русских до тех пор, пока они не столкнулись с «рекой Чёрного дракона» (Амур), за которой начиналась уже другая великая цивилизация. Рек в России всегда было слишком много, чтобы растущее государство могло быть локализованным вокруг лишь одной из них. В последующие столетия все военные и экономические форпосты России основывались на реках, что обеспечивало внутреннюю связанность территорий, в центре которых находится Москва.

Россия до перехода через Уральские горы не имела внутри ни одной топографической преграды, в отличие от Западной Европы, где горные цепи стали важнейшим фактором национально-государственного размежевания. Московским великим князьям топографические особенности окружения, наоборот, позволили консолидировать власть и расширить пределы могущества. Сформированная на самых ранних этапах безграничность российских представлений о возможности собственного присутствия делает сложным определение политических, искусственных пределов, взаимное признание которых традиционно служит основой дипломатических отношений между равными державами.

В эпоху, которая может считаться решающей для формирования политической карты, Россия не соприкасалась с непреодолимыми физическими преградами и это, весьма вероятно, накладывает глубокий отпечаток на её отношение к проблеме естественных границ. В первые столетия истории России не требовалось приобретать привычку к границам в качестве естественных разделительных линий. Сейчас мы наиболее остро воспринимаем появление виртуальных преград, которые по политическим причинам являются непреодолимыми, и стремимся решить эту проблему.

 

Политика

Первоначальные, самые важные для обретения критически важной массы населения этапы формирования Российского государства пришлись на борьбу великокняжеской власти за контроль над ресурсами. Её целью, пишет Пресняков, было «сплотить внутренние силы страны и взять в свои руки все нити её международных отношений»[16]. Эта борьба велась с другими русскими княжествами, которые становились первыми объектами в экспансии, начавшейся с присоединения Коломны и Переславля-Залесского и установления контроля над всем бассейном реки Москвы к 1302 году. Азиатская империя Золотой Орды и глубоко периферийное по отношению к основным европейским процессам Великое княжество Литовское, находившееся с конца XIV столетия в унии с Польским королевством, могут рассматриваться в качестве внешних факторов, хотя и это не бесспорно. В первую очередь потому, что в обоих случаях существовала высокая степень взаимного переплетения на уровне родственных связей аристократии, а в случае с Ордой – и фактической вассальной зависимости вплоть до 1480 года.

Собирание в руках Москвы русских земель было завершено только при Василии III в начале XVI века. Широко известно, что исторический процесс «борьбы за власть над Великороссией» разворачивался в двух связанных между собой плоскостях: отношения с другими русскими княжествами и этнически отличающимися внешними силами, которые сами находились либо за пределами, либо вне европейской цивилизации.

С самого начала отношения с остальными русскими княжествами были внешнеполитическими, поскольку, по определению Сергея Михайловича Соловьёва, уже в конце XIII столетия «место родовых споров между князьями заступило соперничество по праву силы» – главным вопросом было не кто прав по обычаю, а кто сильнее[17]. Первыми актами такого соперничества стали походы московского удельного князя Даниила (сын Александра Невского) на завоевание, успешное, Переяславля Рязанского (1301), а его сына Юрия двумя годами позже – на другое соседнее княжество, Можайское. Гораздо позже великие московские князья обращаются к династическому вопросу уже в контексте возвращения территорий Киевской Руси, принадлежащих им по праву.

Особое политико-стратегическое положение Москвы, не соприкасавшейся с Литвой и Ордой напрямую, давало возможность вести более гибкую и терпеливую внешнюю политику, но осложняло действие центростремительных сил постоянным тяготением обоих Новгородов, Рязани, Пскова и Твери к «многовекторности», возникновением у них соблазна сохранить независимость с опорой на внешнего союзника[18]. Таким образом, Москва решала две параллельные задачи: интеграции в единое государство собственно русских земель и борьбы с их враждебными внешними соседями. Необходимость действовать в таких обстоятельствах на протяжении почти двухсот лет выработала особенность вести себя, как «поток, который постоянно движется там, где ему позволено двигаться к заданной цели», что Джордж Кеннан несколько поверхностно записывает на счёт последствий «войн с кочевниками на открытых пространствах»[19].

В этих условиях русская внешнеполитическая традиция развила особенный стиль дипломатии, содержанием которой является не поиск баланса сил, а стремление нарастить собственные ресурсы, необходимые для выживания во враждебном окружении. Само окружение также не было полностью чуждым Великороссии: Литовско-русское государство и Орда содержали значительные элементы, позволявшие рассматривать их как естественные источники территориального приращения и интеграции населения в Россию. Другими словами, вплоть до середины XVI в. Русское государство не имело дела с соседями, право которых на сохранение самостоятельности подкреплялось бы чётко выраженными этническими и религиозными отличиями.

Именно тогда, по всей видимости, заложена уникальная по сравнению с остальными европейскими империями традиция равноправного включения аристократии новых территорий в состав русского служилого сословия и связанного с этим взгляда на приобретённые владения не как колонии, а как часть единого организма. Этой особенности уделяет внимание Доминик Ливен, находя в ней источник российской устойчивости к внутренним потрясениям и одновременно неспособности вернуться в национальное «ядро», как это сделали в ХХ в. Британия, Франция, Австрия или Османская империя[20]. Только последняя демонстрировала, по мнению историков, схожую с российской готовность интегрировать в себя другие народы и элиты, но так и не смогла вырваться из узкого географического ареала проживания собственно османского населения.

Другой важный аспект внешней политики государства – способ определять место внешних партнёров, их силовых возможностей и интересов в системе собственных приоритетов и связанных с ними решений. Мы видели, как географические факторы привели к тому, что на имеющих наиболее фундаментальное значение этапах развития Российское государство могло решать центральную проблему выживания без взаимодействия с европейскими державами. Посольство императора Священной Римской империи ко двору Ивана III в 1487–1489 гг. не смогло вовлечь Москву в европейскую политику. Хотя уже в это время сам Иван III не скрывал намерений «отвоевывать свою отчизну – Великое княжество Киевское, которым владеет Казимир и его дети», о чём он откровенно известил Максимилиана I в 1490 году. Но эта задача, на взгляд Москвы, должна была и могла решаться самостоятельно, без помощи других государств, соответственно, не было нужды идти навстречу их предложениям. Это было фактически внутреннее дело России, часть которой по стечению исторических обстоятельств временно находилась под властью польского короля, но неизбежно должна была быть возвращена.

Тем более что в конце XV в. Россия как новая политическая сила выступила, по определению Александра Преснякова, уже «в сознании своей независимости и своих собственных интересов»[21]. Последнее особенно важно: сознание независимости не было связано для России с признанием, т.е. обретением некой абстрактной легитимности в рамках европейского порядка. Источник её легитимности был совершенно другого рода: «Божьей милостью государи на своей земле <…>, а поставление имеем от Бога»[22]. В Москве, видимо, хорошо понимали, что такой высокомерный ответ не чреват серьёзными неприятностями – если император ищет союза ради борьбы с поляками, уж точно у него нет сил угрожать. И гораздо более важным с точки зрения стабилизации государства было не внешнее, а внутреннее признание, основанное на творческом развитии легенды о том, что царский титул получен русским государем непосредственно от византийского императора ещё при Владимире Мономахе[23].

При этом речь идёт об историческом эпизоде, случившемся всего через восемь лет после того, как Иван III вынужден был лавировать между, с одной стороны, нежеланием «богатых и брюхатых» московских бояр принимать риск прямого столкновения со слабеющей Ордой и требовавших, чтобы он (Иван) «царю бы не грубил», с другой – давлением иерархов церкви в лице митрополита и ростовского архиепископа Вассиана[24]. Эти колебания, как известно, являются одним из наиболее интригующих сюжетов отечественной истории, что указывает на подлинный характер выбора, сделанного Иваном III в 1480 г., и риск, с которым этот выбор был связан.

Буквально через несколько лет предельно осторожный и дипломатичный Иван III занимает столь горделивую позицию по отношению к самой могущественной европейской державе. Отношения со Священной Римской империей – политическим центром западного мира – не имели для России значения, даже приблизительно близкого по масштабам тому, что касалось её дел на востоке и юге. Силовая политика России развивалась в другом географическом направлении, и Западная Европа в конце XV в. действительно мало что могла предложить России. В этом смысле, даже если бы отношения России и ведущих держав Западной Европы на решающем повороте нашей истории и не определялись церковными разногласиями (о чём речь ниже), они не могли быть союзническими просто в силу удалённости театров, на которых державы решали свои внешнеполитические задачи. Нараставшее с третьей четверти века присутствие в России европейских специалистов, среди которых больше всего было греков и итальянцев, никак не было связано с качеством межгосударственных отношений.

России предстояло непосредственно столкнуться с европейскими силами только в середине XVI века и особенно в Смутное время. Однако в первом случае речь идёт о том, что сейчас называется «война по доверенности», которую империя если и вела против России, то силами мало подчинявшейся императору Польши. Второе же вторжение поляков и шведская экспансия стали следствием обрушения Русского государства в результате династического кризиса. В этот период сами европейские государства вели политику изоляции России и активно боролись с её попытками внедриться в европейские дела, либо развивать торговлю в Европе. Уже в 1547–1548 гг. империя и её ливонские союзники решительно пресекли попытку массовой вербовки европейцев на русскую службу, предпринятую Гансом Шлитте[25].

Первый настоящий опыт дипломатии ради достижения военно-политических целей при Петре Великом решал задачи территориальной экспансии за пределы русских земель, а не обеспечения их собственной безопасности. Выраженное в середине 1780-х гг. канцлером Безбородко желание России «быть арбитром в европейских делах» стало конечным продуктом исторического опыта, которым страна обладала к моменту появления на европейской сцене, её масштабов и уверенности в своих силах, приобретённых на востоке[26].

Россия возникла отдельно от политической цивилизации Западной Европы, её дипломатическая и внешнеполитическая культура сложилась в иных условиях, за пределами сообщества сильнейших государств, формирование которого не имело к ней отношения.

 

«Кости мои останутся в сём граде»

Тем более что в культурном отношении, производным от которого являются политико-философские основы национальной внешней политики, русская цивилизация изначально развивалась под воздействием двух важнейших особенностей. Во-первых, осознания истинности своей веры и глубокой уникальности единственного, по воле обстоятельств, православного государства, которое не покорилось исламу. Во-вторых, связанного с убеждённостью в истинности веры превосходства над соседями на Западе, хотя оно и не имело ничего общего с радикализмом «нервно-впечатлительного» Ивана Грозного. К тому же на юге и востоке она соприкасалась с язычеством инородцев Сибири и исламом Золотой Орды, а затем Османской империи, политические противоречия с которыми не содержали настолько ярко выраженного культурно-религиозного аспекта.

И если география средневекового Русского государства и его важные внешнеполитические задачи в XIV–XVI вв. делали отношения с Западом неактуальными, то вопросы веры изначально создавали условия антагонизма.

Можно предположить, что теократический характер России доимперского периода занимает слишком большое место в национальном самосознании, чтобы его могли вытеснить европейские привычки, внедрённые Петром, или участие в континентальной дипломатии, всё равно остававшиеся частными эпизодами на фоне более масштабной веры в собственную исключительность. Но не потому, что церковь занимала тогда особое место в государственной системе, – это положение начало меняться реформами Никона (XVII в.) и завершилось в 1721 г. реформой Петра I. Центральный фактор, определяющий место религии в российской внешней политике, состоит в том, что исключительное на ранних этапах положение церкви позволило её идеалам заложить основу (политического) мировоззрения народа и государства.

Нашей задачей не является подробное описание эволюции положения православной церкви и её отношений со светской властью в период собирания великорусских земель. Известная всем канва событий такова, что с самого начала «процесса социально-политической организации великорусского племени» правители Москвы прекрасно осознавали необходимость тесного союза с церковью[27]. Его фундаментом стало завещание митрополита Киевского и всея Руси Петра (вторая половина XIII века – 1326 г.), похоронить его в «сём граде» Москве[28]. Это решение оказало важное моральное воздействие на всех его преемников, которые вплоть до Ферраро-Флорентийского собора 1438–1445 гг. также назначались в Константинополе, но выбирали для постоянного пребывания столицу нового растущего государства[29].

После татаро-монгольского разорения и в условиях постоянной борьбы князей церковь становилась центральным институтом русского общества и, опосредованно, самого государства. Как отмечал Сергей Соловьёв, «единство Руси поддерживалось единым митрополитом»[30]. Более того, как это определил Гелиан Прохоров, «церковное и духовное сплочение Великой Руси вокруг Москвы предшествовало сплочению политическому»[31]. Помимо формальных возможностей митрополитов это делало церковные идеалы доминирующими не только в сознании народа, но и для способа мысли о природе развивающегося государства, его месте в мире и соотношении с другими державами. Православие стало играть роль, недостаточно присущую ему на киевском этапе развития, и тем более в период феодальной смуты, предшествовавшей монгольскому нашествию – «религии, которая более всего связывает и образует народы»[32].

Идеология растущего государства была основана на идее преемственности Киевской Руси, преимущественно в той мере, в какой этого требовали «специфические особенности средневекового политико-правового сознания», но даже сейчас мы видим истинные масштабы её присутствия в российском внешнеполитическом мышлении[33]. Она подразумевает, что государство и его институты способны эффективно действовать в настоящем и будущем только при условии, если они укоренены в прошлом. Это формировало политическую концепцию преемственности власти московских князей от киевских, включая право на обладание всеми родовыми землями. Но ещё более фундаментальное значение имела постоянно подвергавшаяся усовершенствованию легенда «царских даров», на основе которой окончательно оформилась российская государственная идеология.

Лежащее в её основе понятие истинного, боговенчанного, христианского царя и идея предназначения власти как служения православному христианству получило логическое завершение в работах монаха Филофея. Сейчас его труды известны широкой общественности преимущественно в связи с оформлением концепции «Москва – третий Рим», хотя, как свидетельствуют историки, само по себе указание на прямую преемственность земной роли Русского государства от Византии появляется намного раньше. Важно другое: в работах Филофея, как отмечает, например, Владимир Томсинов, присутствует идея «Ромейского царства» Господа Бога – идеальное неразрушимое государство, образ которого после «предательства» и крушения Константинополя принимает на себя Московское царство[34]. Русское государство, таким образом, является не просто новым носителем идеала православного христианского государства.

Тезис о «третьем Риме»указывает на то, что Россия – это именно последний земной носитель данного идеала.

Возникающая на этой основе интерпретация политической царской власти – «без царя нет святой Руси, без святой Руси нет царя» – основана на византийской «унитарной» идее. Согласно ей, как определяет французский богослов Ив Конгар, «земное правление и земной порядок вещей следует порядку небесному – на земле есть лишь один порядок, одна истина, одна справедливость, одна власть, носителем которой является образ и представитель Божий: единому Богу на небесах соответствует на земле, по меньшей мере в правовом отношении, единый монарх»[35]. Поскольку в идеологии Московского государства утверждается идея о переносе Рима, то происходит и перенос связанного с ним экклезиологического примата, в рамках которого христианское общество созидается по образу Царства Небесного и небесной politeia; оно объединяет единым порядком под властью императора все аспекты жизни[36].

Позиция Русского государства по отношению к латинскому Западу формировалась на основе интеграции политических представлений князей и богословско-канонической мысли Церкви. Конгар пишет: «С точки зрения византийского идеала многие эпизоды из истории христианского Запада представляются настоящим предательством»[37]. Он «оказался под владычеством варваров и перешёл к варварам, совершал свою измену, создавая как бы римского, а на самом деле германского, то есть варварского императора»[38]. Именно это, будучи перенесено на русскую почву, заложило основу и политического, и культурного отчуждения двух миров: византийского, утверждавшего себя в качестве единственного правопреемника Рима, и латинизированного варварского мира.

Единственная попытка решить проблему разделения, предпринятая Римом в рамках чрезвычайных обстоятельств, предшествовавших падению Константинополя, провалилась в России не в результате политической воли князей. Как отмечает в своих работах Юрий Кривошеев, делегацию Русской православной церкви на Ферраро-Флорентийском соборе 1438‒1439 гг. возглавлял недавно поставленный митрополит Исидор, ранее известный своей приверженностью компромиссам с Римом и преодолению раскола 1054 г., и великий князь Московский особенно этому не противился[39]. Возвращение в 1441 г. митрополита, уже в сане кардинала-пресвитера, в русские земли было встречено молодым князем Василием II с настороженностью[40]. Однако окончательное слово сказали противники объединения внутри церкви и народ, что позволило в 1448 г. поставить точку в исторически сложившейся традиции назначения митрополита Константинополем[41].

Таким образом, к моменту, когда погибающая Византия, цепляясь за жизнь, решилась, с точки зрения православной традиции, на самое страшное преступление, Россия уже прошла исторический путь, позволивший выступать самостоятельно и на основе идеологии, поколебать которую не могла даже воля императора и патриарха. К тому моменту был заложен фундамент отношений России и Запада, основанный на осуждении и отрицании всего пути, избранного Западной Европой после падения Римской империи. Для Московского государства европейские соседи были изначально поражены предательством, которое, согласно переданному из Византии учению, совершил «первый» Рим по отношению к христианству, и вся его идеология не предполагала вероятности компромиссного решения, когда речь идёт о таком важном вопросе. Не случайно, что именно на тезисе об отступничестве ближайших соседей на Западе – ливонцев – от христианской веры была основана идеологическая подготовка уже первого военного наступления России на силы Западной Европы в конце 1550-х – начале 1560-х годов[42]. Отчуждение и осуждение предательства (готовность примириться с западной церковью) – два важнейших понятия, определяющих русское отношение к Западу, и поколебать их центральные позиции не смогли даже триста лет имперской и советской истории, когда Европа была наиболее близка России.

 

Лучшее знание себя

Все высказанные здесь гипотезы, безусловно, не означают, что исторический и культурный опыт, накопленный Россией в имперский или советский период, не является ценным. Именно он формирует массив знаний и предположений, направленных на решение непосредственно возникающих сейчас внешнеполитических проблем, среди которых центральная – трудности, испытываемые Россией в процессе самостоятельного встраивания в глобальную политику и экономику. Требования осознать себя вне традиционного европейского пространства и тем самым проложить путь к устойчивому развитию в будущем всё ещё не встречают массовой поддержки и понимания. Это не удивительно – именно с присутствием в Европе и решением близких к ней задач на протяжении всего времени существования в России университетов была связана вся её интеллектуальная, политическая и деловая жизнь. Но если мы предположим, что наступающий раскол непреодолим, в первую очередь – не по нашей воле, а в силу объективных факторов глобального и регионального развития, нам имело бы смысл увидеть Россию более глубоко, не ограничиваясь только имперским периодом, каким бы великолепным он ни был.

Жатва глобализма
Андрей Цыганков
В русской идее традиционно важен мотив развития региональной евразийской идентичности. Концепции евразийцев о «самостоянии» и «месторазвитии» применимы сегодня. В них заключено понимание важности обустройства сложного континента.
Подробнее
Сноски

[1]       Miller A. The Value and the Limits of a Comparative Approach to the History of Contiguous Empires on the European Periphery. In: K. Matsuzato (Ed.) Imperiology: From Empirical Knowledge to Discussing the Russian Empire. Sapporo, 2006. Р. 11-24.

[2]      Пресняков А.Е. Московское царство. Петроград: Огни, 1918. С. 22.

[3]      Ключевский О.В. Курс русской истории. М., 1937. Ч. 2. С. 47.

[4]      Scott H.M. The Emergence of the Eastern Powers, 1756–1775. Cambridge University Press, 2004. P. 252.

[5]      Kissinger H.A. A world restored: Metternich, Castlereagh and the problems of peace, 1812–22. Boston: Houghton Mifflin, 1957. P. 152–153.

[6]      Лурье Я.С. Две истории Руси XV века. М.: Квадрига, 2021. С. 224.

[7]      Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 11.

[8]      Петров А.В. Славянофобия глазами историка русских древностей // Россия и Удмуртия: история и современность. Материалы Межд. научно-практ. конференции, посв. 450-летию добровольного вхождения Удмуртии в состав Российского государства. Ижевск: Издательский дом «Удмуртский университет», 2008. С. 314–324.

[9]      Morgenthau H.J. Politics Among Nations: The Struggle for Power and Peace. New York: McGraw Hill, 1948. P. 165.

[10]    Бочкарев В.Н. Феодальная война в удельно-княжеской Руси XV в. Борьба за создание Русского национального государства: дисс. д-ра. ист. наук. В 2 т. М., 1944. Т. 2. С. 166. Цит. по: Кривошеев Ю.В., Соколов Р.А., Гусева С.В. Москва в эпоху Средневековья: Очерки политической истории XII–XV столетий. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2021. 432 с.

[11]    Ливен Д. Российская империя и ее враги с XVI века до наших дней. М.: Европа, 2007. C. 331.

[12]    Гоголь Н.В. Россия. Путь истины. М.: РИПОЛ классик, 2018. С. 39.

[13]    Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 14.

[14]    Мавродин В.В. Образование единого Русского государства. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1951. С. 153.

[15]    Lieven D. The Russian Empire and the Soviet Union as Imperial Polities // Journal of Contemporary History. 1995. Vol. 30. No. 4. P. 608.

[16]    Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 23.

[17]    Соловьев С.М. Сочинения в восемнадцати книгах. М.: Мысль, 1988. Книга II. История России с древнейших времен Т. 3–4. С. 209.

[18]    Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 22.

[19]    X. The Sources of Soviet Conduct // Foreign Affairs. 1947. Vol. 25. No. 4. Р. 566–582. JSTOR, https://doi.org/10.2307/20030065 (дата обращения: 12.06.2022).

[20]    Lieven D. Dilemmas of Empire 1850–1918. Power, Territory, Identity // Journal of Contemporary History. 1999. Vol. 34. No. 2. P. 163–200, 180.

[21]    Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 2.

[22]    Томсинов В.А. История русской политической и правовой мысли. X–XVIII века. М.: Зерцало, 2003. С. 67.

[23]    Там же. С. 66.

[24]    Лурье Я.С. Указ. соч. С. 255.

[25]    Черникова Т.В. Россия и Европа: начало диалога. М.: Культура, 2019. С. 288.

[26]    Scott H.M. The Emergence of the Eastern Powers, 1756–1775. P. 255.

[27]    Пресняков А.Е. Указ. соч. С. 13.

[28]    Кривошеев Ю.В., Соколов Р.А., Гусева С.В. Указ. соч. С. 214.

[29]    Русское православие. Вехи истории / Отв. ред. А.И. Клибанов. М.: Политиздат, 1989. С. 75.

[30]    Соловьёв С.М. Указ. соч. С. 222.

[31]    Прохоров Г.М. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. СПб.: Алетейя, 2000. С. 43.

[32]    Гоголь Н.В. Указ. соч. С. 36.

[33]    Томсинов В.А. История русской политической и правовой мысли. X–XVIII века. М.: Зерцало, 2003. С. 63.

[34]    Там же. С. 70–71.

[35]    Конгар И. Девять веков спустя. Заметки о восточной схизме. Киев: Дух и литера, 2011. С. 26.

[36]    Там же. С. 26.

[37]    Там же. С. 28.

[38]    Там же. С. 28.

[39]    Кривошеев Ю.В., Соколов Р.А., Гусева С.В. Указ. соч. С. 297.

[40]    Малето Е.И. Средневековая Русь и Константинополь. Дипломатические отношения в конце XIV – середине XV в. М.: Центрполиграф, 2018. С. 102.

[41]    Кривошеев Ю.В., Соколов Р.А., Гусева С.В. Указ. соч. С. 300.

[42]    Курукин И.В. Жизнь и труды Сильвестра, наставника царя Ивана Грозного. М.: Квадрига, 2020. С. 126.

Нажмите, чтобы узнать больше
Содержание номера
Неожиданный индикатор перемен
Фёдор Лукьянов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-5-8
Идеи и ценности
Жатва глобализма
Андрей Цыганков
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-10-21
О ранней истории и географии российской внешней политики
Тимофей Бордачёв
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-22-45
Национальная идентичность на Украине: история и политика
Алексей Миллер
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-46-65
Если не урок, то проект
Леонид Фишман, Виктор Мартьянов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-66-85
Большие цели, свобода научного творчества и университеты будущего
Руслан Юнусов, Алексей Фёдоров, Фёдор Лукьянов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-86-94
Институты и рефлексия
Два взгляда на международные отношения и холодную войну
Роберт Джервис
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-96-109
Стратегические основания украинского кризиса
Андрей Сушенцов
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-110-113
Альтернативы нет?
Томас Мини
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-114-131
Вестфальская система: переосмысление
Дарио Вело
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-132-135
Сомнительная эффективность? Санкции против России до и после февраля
Иван Тимофеев
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-136-152
Возвращение к искусству государственного управления
Элиот Коэн
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-153-168
Рецензии и обзоры
Холодная война тридцать лет спустя: (не)усвоенные уроки
Лев Сокольщик
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-170-177
«Мировая закулиса»: истоки концепции
Константин Душенко
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-178-186
Сбалансированная зависимость
Пол Лукман
DOI: 10.31278/1810-6439-2022-20-4-187-189