14.11.2009
Без идеологии и порядка
№5 2009 Сентябрь/Октябрь
Тимофей Бордачёв

Кандидат политических наук, научный руководитель Центра комплексных европейских и международных исследований НИУ «Высшая школа экономики», программный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай».

Аффилиация

SPIN РИНЦ: 6872-5326
ORCID: 0000-0003-3267-0335
ResearcherID: E-9365-2014
Scopus AuthorID: 56322540000

Контакты

Тел.: +7(495) 772-9590 *22186
E-mail: tborda[email protected]
Адрес: Россия, 119017, Москва, ул. Малая Ордынка, 17, оф. 427

Самым важным достижением для российской внешней политики за
последние 20 лет стал окончательный отказ от любых форм мессианства
и попыток распространения на другие государства и народы
собственной модели общественных отношений. Избавление от
обязанностей единственной системной альтернативы глобальному
господству либеральной демократии принесло российскому
политическому классу большое облегчение. Предполагалось, что
главным ориентиром во внутренней и внешней политике станет
экономическая выгода.

Но сейчас Россия вновь стоит перед выбором между политикой,
основанной на глобальных идеях, которую в первую очередь проводят
Соединенные Штаты, и суверенным прагматизмом, схожим с
внешнеполитическим поведением Китая, Индии и – все больше –
Европы.

Окончательному торжеству прагматизма в 1991–2000 годах помешали
обязанности, которые накладывала на Россию система международных
отношений. К числу наиболее важных обязанностей подобного рода
относились поддержание статуса второй ядерной сверхдержавы,
ответственность за судьбу большинства республик бывшего СССР и
необходимость – пусть в тот период и неосознанная – играть активную
роль в сдерживании любых претендентов на мировое лидерство.

На протяжении большей части 1990-х Россия добросовестно, хотя и
с неохотой выполняла роль по сдерживанию гегемонистских устремлений
США. Это бремя страна взяла с собой и в XXI столетие. А в первой
половине нынешнего десятилетия начала возвращение и к привычной для
себя имперской модели внешнеполитического поведения, хотя и с
различными международно-правовыми ограничениями. Впрочем, как
показал опыт Соединенных Штатов весной 2003 года (вторжение в Ирак)
и России летом 2008-го (война с Грузией), держава, ощущающая себя
империей, не колеблется, если возникают обстоятельства, требующие
перешагнуть через упомянутые ограничения.

ИДЕОЛОГИЯ «НА ВЫДАНЬЕ»

И все же от идеологии как несущей опоры внешней политики России,
похоже, удалось избавиться. Результатом стали такие парадоксы курса
на международной арене, как, например, сочетание регулятивной
интеграции с Европейским союзом (в соответствии с моделью
отношений, заложенной в Соглашении о партнерстве и сотрудничестве)
и конкуренции с ним же на постсоветском пространстве. Первое
диктуется прагматичными соображениями: европейские нормы
государственного регулирования экономики действительно лучше и
эффективнее. Второе обусловлено борьбой за восстановление
потенциала и престижа империи. Такого рода парадоксы пытались
преодолеть в рамках доктрины «суверенной демократии», согласно
которой Россия, оставаясь частью внешнего мира, настаивала на учете
национальных особенностей политики.

Замечу, что сам факт признания подобных особенностей, уникальных
в каждом конкретном случае, означает добровольный отказ от
выдвижения отечественной модели общественного устройства на
международный конкурс привлекательности. Иными словами, история для
России – не борьба моделей развития до победного конца, а их
мирное, хотя и конкурентное сосуществование. Это в корне расходится
как с либеральными взглядами англосаксов, так и с классическим
марксизмом, в духе которого была воспитана бЧльшая часть российской
элиты.

Открытым, однако, остается вопрос: способно ли государство,
отвергающее глобальные запросы, рассчитывать на нечто большее, чем
региональное влияние?

Если да и без идеологической привлекательности как атрибута
внешней политики можно обойтись, то России придется компенсировать
отсутствие этого фактора влияния за счет наращивания других. Если
же нет и без идеологии в современном мире невозможно претендовать
на значимое положение, то продержаться в прагматичном русле удастся
недолго. Придется искать идеи, возможно заимствуя их за
рубежом.

Выбор вовсе не велик. Европа, как можно судить по целому ряду
программных выступлений и академических работ, постепенно
отказывается от универсалистских идей в пользу сохранения
суверенного национального государства как единственного гаранта
демократии. Логическим следствием этого становится постепенный
отход от идеологизации внешних связей, готовность ради выгоды
сотрудничать с режимами, которые раньше считались неприемлемыми
партнерами из-за неуважения ими прав человека и других основ
либерального взгляда на мир. Европа пытается пройти, по меткому
выражению Сергея Караганова, стадию «преодоления преодоления».
Иными словами, отказаться от идеологизированной и одновременно
стерильной внешней политики, которая некогда была призвана
преодолеть разрушительный национализм, но при этом не скатиться к
националистическим традициям.

Китай хотя и считает себя великой мировой державой, он отнюдь не
склонен к экстраполяции на другие страны и регионы своей идеологии
(если таковая вообще существует после 1978 года). Следуя заповеди
Дэн Сяопина о том, что «не важно, какого цвета кошка, лишь бы она
ловила мышей», Пекин не обращает внимания на «цвет» партнера,
интересуясь только выгодой и политическим влиянием, необходимым для
ее обеспечения.

Индия вообще замкнута в себе. Колоссальные масштабы и глубина
проблем страны, а также религия препятствуют возникновению даже
незначительных мессианских устремлений. Кроме того, тысячелетняя
культура и традиция государственности выработали у тамошнего
правящего класса весьма высокомерное отношение к иноземцам.
Осуждается даже практика преподавания йоги индийскими гуру за
рубежом – сакральное должно оставаться на родине. В отличие от
Европы либо России Индия в значительной степени самодостаточна, она
не нуждается в близких союзниках.

Последней идеологией «на выданье» остается, таким образом,
либерализм, проповедующий взаимосвязь между внутренней и внешней
политикой, взаимозависимость стран мира и возможность контроля
международным сообществом действий национальных властей.

В выступлении президента России Дмитрия Медведева на
международной конференции в Ярославле (сентябрь 2009-го) прозвучали
сугубо либеральные суждения: «Проблемы, возникающие на территории
одного или нескольких государств, приобретают глобальный характер,
причем происходит это моментально, а некомпетентность или просто
иногда нежелание решать собственные проблемы наносят ущерб не
только своей стране, но и огромному количеству других стран.
Неэффективность государственных институтов порождает международные
конфликты».

Эти слова выражают суть либерального институционализма и как
будто взяты из работ его классиков вроде Стивена Краснера либо
Джеймса Розенау. Другое дело, что эти и целый ряд других авторов
никогда не ставили под сомнение суверенитет самих Соединенных
Штатов. Можно предположить, что нечто подобное примеряет на себя и
Россия. Проблема, однако, в том, что место лидера мирового
либерализма уже давно и прочно занято Америкой. В этом сообществе,
как и в блоке НАТО, может быть только один неоспоримый авторитет. И
вряд ли Россия способна смириться с ролью младшего партнера.
История последних 20 лет убедительно свидетельствует против такого
предположения.

ЖИЗНЬ В МНОГОПОЛЯРНОМ МИРЕ

26 декабря 1991 года мы проснулись в многополярном мире. Спуск
государственного флага СССР накануне вечером оказался поворотным
моментом, поставившим точку в истории биполярной системы
международных отношений. Россия, поднявшая триколор над Кремлем 25
декабря, стала наряду с Соединенными Штатами, Китаем и Индией одним
из полюсов нового, многополярного мира. И именно ей в силу наличия
равных с США военно-стратегических возможностей пришлось сыграть
главную роль в сохранении новой структуры международных
отношений.

За небольшими исключениями все последующие годы
внешнеполитическое мышление Москвы вольно или невольно
формировалось в русле «сдерживания» Америки – наиболее вероятного
претендента на мировую гегемонию. Сами Соединенные Штаты провели
эти годы в попытках стать единственным мировым политическим
полюсом. Их усилия не принесли результата. Система, возникшая на
исходе 1991-го, так и не была поколеблена. Однополюсная модель
управления миром осталась не более чем намерением.

К моменту крушения СССР сама по себе биполярность уже достаточно
долго не была абсолютной. В середине 1960-х годов Китай встал в
открытую оппозицию Советскому Союзу, а Франция вышла из военной
организации Североатлантического блока. С этого времени утверждение
о способности двух сверхдержав полностью контролировать следующие
за ними по важности государства (главная характеристика уникальной
в человеческой истории структуры международных отношений)
предполагало изрядное количество допущений.

Тем не менее вплоть до 1991-го только два государства были в
военно-политическом отношении многократно сильнее любого ближайшего
конкурента и при этом практически равны. Благодаря такому равенству
они могли диктовать другим странам свою волю по основному вопросу –
войны и мира. Что, в свою очередь, создавало подобие международной
управляемости. В области экономики обе сверхдержавы тоже достаточно
уверенно, хотя и не без усилий, контролировали развитие своих
подопечных.

Многополярная система, установившаяся с распадом СССР, также
далека от умозрительных классических форм – равновеликости более
чем двух держав по основным параметрам силы. Одна из стран была (и
остается) многократно мощнее ближайших конкурентов. Например, в
1997 году США расходовали на вооружения больше, чем шесть
следовавших за ними по степени военного могущества государств,
вместе взятых, а американский ВВП составлял около 20 % от
общемирового.

Вместе с тем, как отмечает классик науки о международных
отношениях Кеннет Уолтц, «цифры производят сильное впечатление, но
с трудом могут иметь решающее значение». Видимо, поэтому
арифметическое понимание однополярности (Соединенные Штаты – это
единственный полюс, потому что в их распоряжении самый большой ВВП,
наиболее высокие расходы на оборону и т. д.) весьма условно. Для
его обоснования пришлось даже, по сути, игнорировать паритет России
и США в области стратегических ядерных сил.

Вместе с тем ракетно-ядерный паритет, унаследованный от времен
холодной войны, продолжал играть важнейшую роль. Именно он
оставался на протяжении всего периода 1991–2009 годов «жесткой
основой» российской оппозиции «однополярным» инициативам Америки. В
Москве, как и в Вашингтоне, понимали, что с окончанием холодной
войны практическая ценность ядерного оружия резко снизилась. Но
ответственность, налагаемая ядерным паритетом, никогда не позволяла
России согласиться на роль «младшего партнера» Соединенных
Штатов.

Отнюдь не меньшее значение имеет многополярность в умах –
осознание другими государствами своей сохраняющейся «полюсной», то
есть самостоятельной, природы. В одной из недавних работ Сергей
Караганов подчеркивал: «Россияне… из холодной войны выходили, не
чувствуя себя побежденными и рассчитывая на почетный мир с
“развернутыми знаменами”». Роль данного фактора в российском
внешнеполитическом мышлении традиционно недооценивалась на Западе.
Между тем для истеблишмента и населения России поражение в холодной
войне было и остается далеко не очевидным.

Принципиально важную роль играет не сила каждого из субъектов
международных отношений, а способность системы блокировать действия
одной из держав при помощи совокупных усилий других. Прежде всего
на тех направлениях, которые сама страна-претендент выбирает в
качестве площадки для установления собственной гегемонии, будь то
международные институты либо нормы применения силы.

Многополярность 1991–2009 годов не была идеальной, как,
собственно, и любая из подобных моделей международных отношений в
прошлом. В I веке н. э. Рим, Парфия и Китай также не были равны во
всех отношениях, что не мешало им уравновешивать друг друга на
мировой арене. Протестировать на практике это относительное
равенство сил во всех комбинациях мешала только географическая
удаленность империи цезарей и Срединного царства. Данный фактор
перестал иметь решающее значение только с развитием транспортных
возможностей XIX столетия, а окончательно он был упразднен
коммуникациями и технологиями эпохи глобализации.

ГОСУДАРСТВО И СИСТЕМА

«Момент однополярности», о наступлении которого писали в первой
половине 1990-х неоконсервативные интеллектуалы, а воплотить в
жизнь пытались Ричард Чейни и Доналд Рамсфелд, так и не наступил. С
1991 по 2008 год система международных отношений последовательно
блокировала попытки США достичь глобального доминирования. Каждый
раз на пути претендента вставали явные или скрытые коалиции других
«полюсов силы». И всегда важное место в этих коалициях занимала
Россия – наиболее сильный в военном отношении участник
многополярной системы.

Вначале это проявлялось в форме саботажа лидерских инициатив
Вашингтона, осуществлявшихся «по-хорошему», то есть в рамках
международных институтов (которые мир унаследовал от холодной
войны), и в первую очередь ООН. Ее Совет Безопасности виделся
демократической администрации США (1993–2001) в качестве прототипа
всемирного правительства под собственным председательством.

Попытки утвердить однополярное мироустройство осуществлялись в
тот период поистине добродетельными методами. Однако
противодействие им со стороны иных ведущих игроков мало отличалось
от классической борьбы с претендентом на мировую гегемонию времен
Карла V, Людовика XIV, Наполеона I, Адольфа Гитлера. Так, на
протяжении 1992–1999 годов Россия и Китай последовательно срывали
попытки Америки диктовать другим державам те или иные решения в
Совете Безопасности ООН.

Дошло даже до того, что к началу 1999-го Россия сочла возможным
затеять дискуссию о праве Соединенных Штатов и их ближайших
союзников подавить восстание Слободана Милошевича против нового
европейского порядка. Как и весь бывший «социалистический лагерь» в
Европе, Балканы после окончания холодной войны были отнесены к
сфере безусловной гегемонии Запада. Экономика самой России
находилась в плачевном состоянии, и Российское государство даже не
в полной мере справлялось с обязанностями по распределению
общественных благ внутри. Это, однако, не помешало Москве и Пекину
лишить действия НАТО международной легитимности. А ведь именно
этого – международно-правового признания однополярности – Вашингтон
годами добивался в ООН. Ярким символом неприятия лидирующей роли
Соединенных Штатов был марш-бросок российских десантников к
аэродрому Приштины в июне 1999 года.

Тем временем укрепление многополярной системы продолжалось. На
протяжении 1990-х Индия и Пакистан интенсивно работали над
наращиванием своих возможностей по одному из важнейших параметров –
ядерным вооружениям. В итоге страна – претендент на мировую
гегемонию оказалась не в состоянии предотвратить приобретение Дели,
а затем и Исламабадом ядерного статуса (1998) либо наказать оба
государства. Стремительное распространение ядерного оружия после
окончания холодной войны – наиболее яркий пример того, сколь
негативно влияет на международную стабильность и безопасность
противодействие системы попыткам одного государства добиться
гегемонии.

События 11 сентября 2001 года стали финальной точкой первой
кампании за установление однополярного мира. Итогом усилий стали
очевидные проблемы с обеспечением даже национальной безопасности
Америки. Саботаж предложенной США модели международного управления
– форма противодействия со стороны других полюсов – привел к
невиданному ранее расширению моральных и материальных возможностей
внесистемного участника международных отношений, который нанес удар
по территории страны-претендента. Неудивительно, что вторая попытка
Соединенных Штатов изменить структуру международных отношений стала
уже силовой.

Вашингтон сделал выбор в пользу установления однополярного мира
«по-плохому». И вновь последовала предсказуемая реакция
многополярной системы. Причем насколько радикальнее в своих
действиях были США, настолько жестче ответила система: против
Вашингтона выступили его ближайшие союзники в Западной Европе. Не
говоря уже о Москве, органично вошедшей в созданную Парижем
«коалицию нежелающих».

Первоначальной реакцией государств на резкий рост возможностей
негосударственных акторов стала небывалая солидарность в его
подавлении. Беспрецедентное единство всех полюсов в борьбе против
террористической сети «Аль-Каида» и режима талибов в Афганистане
стало естественным ответом государства на попытки конкурента –
неправительственной организации – разрушить его монополию на
насилие. Не случайно, что по вопросу борьбы с международным
терроризмом, особенно его внесистемными и потенциально
катастрофическими формами, позиции России максимально близки
американским. За несколько месяцев проблема «алькаидаизации» целой
страны была успешно решена. После чего антитеррористическая
коалиция немедленно распалась.

Отразив нападение на свою территорию, страна-претендент
приступила к мерам по установлению однополярной структуры
международных отношений. Первой практической задачей было получить
право по собственному усмотрению определять главные угрозы и
государства, деятельность которых должна быть пресечена. Итогом
решения этой задачи стали военная победа в Ираке и полное
дипломатическое поражение, связанное с отказом даже близких
союзников признать легитимность проведенной операции.

В результате серии действий и противодействий с 2002 по 2009 год
страна-претендент потерпела неудачу практически на всех
направлениях, по которым она стремилась закрепить за собой статус
гегемона. Поход за однополярным миром завершался унизительным
торгом несостоявшегося лидера с самыми малозначимыми участниками
международных отношений по вопросу размещения на их территории
военных компонентов глобальной стратегии доминирования (элементы
системы ПРО в Чехии и Польше), признанием неспособности полностью
контролировать действия своего мельчайшего сателлита на Кавказе и
его военным разгромом минимальными силами другого полюса.

К этим неудачам добавился в 2008-м экономический кризис в самих
США. Одной из его наиболее существенных причин также можно считать
сверхусилия по созданию финансово-экономической однополярности.

СОБЛАЗН УПРАВЛЯЕМОСТИ

На волне кризиса президентом Соединенных Штатов был избран Барак
Обама. Самым важным изменением внешнеполитического курса,
объявленным новой администрацией, стал отказ от односторонних
действий во имя решения проблем, беспокоящих Америку и все
человечество. Вместо этого стратегические умы в Вашингтоне и сам
президент хотят опираться на метод «мобилизации общины» (community
building), освоенный нынешним главой Белого дома в начале его
карьеры.

Суть метода – добровольное сотрудничество стран мира по аналогии
с коллективной уборкой всеми жителями района собачьих экскрементов
морозным чикагским утром. Или, как заявил новый президент США с
трибуны ООН, «пора всем нам взять на себя свою долю ответственности
за глобальное реагирование на глобальные вызовы. Совместные усилия
всего мира. Эти слова еще более актуальны сегодня, когда не просто
мир, а само наше здоровье и благополучие находятся в общих
руках».

На первый взгляд все это выглядит очень привлекательно. Никто
никого не принуждает, все осознают важность проблемы и что-то
делают для ее решения. Но невозможно бесконечно убирать улицу на
добровольных началах. Рано или поздно, скорее рано, придется
придумывать законы против тех, кто не следит за поведением своих
питомцев. А затем и принуждать их к исполнению этих законов.
Другими словами, как отметил в Москве сам Барак Обама, «выполняя
наши собственные обязательства, мы должны требовать того же и от
других стран».

Проблема, однако, в том, что, как показал опыт предыдущей
администрации США, не так уж и просто найти желающих заниматься
принуждением к выполнению обязательств. Делать это в одиночку
значит возвращаться к внешней политике республиканцев. Остается
стремиться к построению некой новой модели глобального
управления.

Гипотетическую цель установления хотя бы какого-то подобия
порядка в мировых делах никто не отменяет. Управляемость мира как
универсальная и надежная защита от угроз национальной безопасности
– главная несбыточная и желанная мечта государств.

Мечта желанна, поскольку власти много не бывает. Допущение
принципиальной, хотя и недостижимой возможности управлять миром
производит настолько сильный гипнотический эффект, что заставляет
забыть о важнейшем (также, впрочем, гипотетическом) условии
управляемости – необходимости делить эту власть на более или менее
равноправной основе.

Мечта несбыточна, поскольку само по себе стремление любого
претендента к абсолютной власти встречает автоматическое
противодействие и тем самым способствует повышению уровня анархии в
международных отношениях. Максимум, на что можно рассчитывать, –
это иллюзия управляемости, подобие которой существовало в годы
холодной войны. В целом же невозможность управлять миром остается
главной характеристикой мировой политики и доказательством
конкурентной природы отношений между государствами.

Российская внешнеполитическая дискуссия тоже всегда исходила из
принципиальной необходимости сделать мир управляемым. В этом ее
близость с американским, западноевропейским и отчасти китайским
подходами. Коренное отличие – в допущении возможности управления
миром без унификации моделей социально-экономического и
политического развития. Российский дискурс считает само собой
разумеющимся то, чего либеральная внешнеполитическая философия не
допускает в принципе, – отсутствие связи между структурой
международных отношений и внутренним устройством государств, их
формирующих.

Россия признаёт, что подавление индивида (в мягкой либо жесткой
форме) и его отказ от части своих прав являются неизбежными
условиями мира внутри общества. Однако на уровне отношений между
элементами международной системы, по мнению Москвы, должны
действовать другие законы.

Рассуждая о проблеме управляемости, необходимо отметить, что
речь идет даже не о гипотетической возможности распространения
модели внутреннего правления, будь то либеральная демократия,
монархия или тоталитаризм, на международный уровень. Возникает
вопрос о принципиальной возможности международного управления, как
такового.

Второй неприятный сюрприз для политики новой администрации США
состоит в том, что любое общественное движение нуждается в лидере.
Барак Обама и его советники видят в таком качестве добродетельную
Америку. Спрашивается: согласны ли с этим Европа, Китай, Индия,
Россия и другие, имеющие вес государства, список которых все
расширяется? Судя по дискуссиям, идущим вокруг мер по преодолению
последствий кризиса, признаков согласия не намечается.

НЕСПОСОБНОСТЬ ЛИДЕРСТВА

На протяжении почти всей своей непродолжительной истории США
стремились к духовному, а с начала XX века и политическому
лидерству в мире. Средствами достижения всемогущества служили
международные институты и односторонние действия. На новейшем этапе
речь идет о способности лучше других воспользоваться возможностями,
которые, по мнению авторитетных американских специалистов, дает
рост значимости сетевых связей.

Все формальные основания – наиболее конкурентоспособная
экономика, развитая демократия и наибольшее число личных свобод
граждан – у Америки для этого были и есть. Применительно к части
требований глобальной информационной и коммуникационной среды
огромные преимущества Соединенных Штатов подробно рассматриваются в
статье Анны-Мари Слотер на страницах данного издания. Нет только
одного – готовности остального мира воспринять такого лидера в
принципе. Вне зависимости от его индивидуальных достоинств и
количества связей.

Главный вопрос заключается в том, сможет ли Америка смириться с
тем, что мировая гегемония – «добрая» или «злая» – одной страны на
практике невозможна, пусть даже в теории это и желательно. История
не знает таких примеров, хотя помнит множество государств, военные
и экономические возможности которых для своего времени были
сравнимы (если не превосходили) с современными ресурсами США. В
течение последних 18 лет даже такие сравнительно слабые противники,
как Европа, Китай и Россия, не позволили Америке выстроить
глобальное управление под своим руководством. Вряд ли они дадут
сделать это сейчас, когда Соединенные Штаты объективно
ослаблены.

Причину провала внешней политики США в период президентства
Джорджа Буша-младшего многие российские и зарубежные авторы склонны
искать в ошибочной стратегии распространения демократии, в равной
степени присущей обоим президентам эпохи «похода за
однополярностью» (Бушу-младшему и Биллу Клинтону). Сейчас
либеральные прагматики в Вашингтоне даже признают возможность и,
более того, необходимость сосуществования держав с разными моделями
развития.

Однако целью предлагаемой «стратегии уважения» американские
аналитики все равно видят некий «новый, поистине всеобъемлющий
порядок». Мысль о том, что порядок был и остается недостижимой
формой существования международной системы, им просто не приходит в
голову.   А если приходит, то заведомо отрицается, хотя
вся человеческая история свидетельствует скорее о принципиальной
неуправляемости мира, чем о возможности им рулить.

Римская империя выстраивала свой «полюс», завоевывая новые
земли. Парфия довольствовалась данью с соседних племен и основные
усилия тратила на борьбу с империей цезарей. А просвещенные
китайские императоры раздавали правителям сопредельных государств
титулы царей и печати, взамен собирая налоги. Никто из них, как,
собственно, и державы европейского «концерта» в XIX столетии, не
стремился к экспорту в другие культуры собственного
внутриполитического устройства. Даже в китайском случае символика
подчинения, как отмечают историки, не распространялась далее
использования вассалами Поднебесной китайского летоисчисления.

Да и в целом экспансия политической системы на другие культуры
как обязательное условие «полюсного» характера той или иной державы
не является доказанной. В первую очередь потому, что история
никогда (за исключением 70 лет XX века) не была конкуренцией
моделей развития.

В свою очередь проповедники либеральной однополярности периода
1989–2001 годов считали распространение модели развития необходимым
атрибутом политики полюса системы международных отношений. Исходной
точкой их рассуждений является убеждение, что, как писал Фрэнсис
Фукуяма, «все остальные аспекты социальной среды человека –
религия, семья, экономическая организация, концепции политической
легитимности – подвержены исторической эволюции. Международные
отношения не должны рассматриваться как навеки застывшие».

Происходит, таким образом, простая экстраполяция «законов»
внутриобщественного развития на международную среду. Не случайно
Фукуяма в «Конце истории» ссылается на Маркса и Гегеля, а Чарльз
Капчан пишет в недавней статье, что даже в плюралистическом мире
будущего «либеральная демократия должна конкурировать на рынке идей
с другими типами политического устройства».

Конкурировать применительно к идеологической сфере значит
стремиться к тому, чтобы вытеснить соперников и занять их место.
Отличие от концепции «конца истории» 20-летней давности
прослеживается только в ожидаемых сроках окончательной победы одной
из конкурирующих моделей над другими. Либо достижение ее
безусловного преобладания подобно тому, как операционные системы
«Майкрософт» доминируют на фоне «Эппл» и остальных, хотя и признают
их существование. Вопрос в перспективе.

Принципиально иным образом соревнование моделей развития
воспринимается в Москве. В августе 2007-го министр иностранных дел
России Сергей Лавров писал на страницах этого издания, что
«предметом конкуренции становятся в том числе ценностные ориентиры
и модели развития». Однако российская интерпретация «конкуренции
идеологий» основана на стремлении к плюралистическому
сосуществованию и даже синтезу разных моделей и отрицает «конец
истории».

Наступивший век, который некоторые наблюдатели называют
«пост-американским», будет обычным, очередным веком человеческой
истории. Единственным исключением в их череде был только что
прошедший ХХ, когда международные отношения в какой-то момент
действительно превратились в глобальную борьбу идеологий –
марксизма и либерализма.

Пока в качестве единственной возможной альтернативы той или иной
форме духовного и политического лидерства США рассматривается
самоизоляция. Но, учитывая физическую невозможность такой политики
в глобализированном XXI столетии, такого выбора у Америки нет.
Реальной альтернативой может быть только осознание себя обычным
национальным государством, ничем по поведению и образу мыслей не
отличающимся от России, Франции или Китая. Либо появится какая-то
альтернативная идеология, которая вернет Соединенные Штаты в
атмосферу прошлого века.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВЫБОРА

Структурный подход предполагает, что среди всех возможных
конфигураций однополярность наименее устойчива. Она способна
обеспечить международной системе весьма низкую степень
стабильности. Связано это с неизбежно безответственным поведением
гегемона (абсолютная власть развращает абсолютно), распылением его
сил, а также подозрительностью и желанием усилиться, которые
становятся реакцией остальных.

Однако еще меньшую степень стабильности международной системе
может обеспечить процесс непрерывной борьбы, которую ведут все
полюса против претендента на единоличное лидерство. Каждый
следующий ее раунд требует от страны-претендента и других
участников международных отношений новых усилий по наращиванию
собственной мощи. Что, в свою очередь, не дает сложиться даже
подобию баланса сил.

Неудивительно, что во всех случаях итогом взаимодействия США и
других участников системы международных отношений становилось
усугубление анархии. Наиболее привычного, впрочем, состояния
мировой политики с момента возникновения государства, как такового.
Практическим выражением анархии является неспособность управлять
основными международными процессами и явлениями не только из одного
центра, но даже и коллективно, а также и в рамках существующих
институтов и норм. Наиболее серьезная угроза, которую таит в себе
такая анархия, – это высокая степень вероятности развязывания войны
между полюсами. Ввиду накопленных ракетно-ядерных арсеналов она
может иметь трагические последствия для человечества.

Напомню, что преодоление анархического характера международных
отношений было наиболее важной задачей установления однополярного
мира. Признание принципиальной невозможности решить данную задачу
подталкивает к поиску новых решений. Из предлагаемых сейчас
вариантов наибольшего внимания заслуживают концепция автономного
управления, предложенная либералами в США, и идея коллективного
лидерства, достаточно давно продвигаемая частью российского
внешнеполитического истеблишмента. В связи с последним подходом
Сергей Лавров пишет: «Коллективное лидерство ведущих государств
мира, складывающееся в дополнение к международным институтам,
прежде всего к ООН, позволяет приблизиться к решению проблемы
управляемости в современном мире».

Обе концепции, как российская, так и американская, исходят из
признания многополярного – временного или постоянного –характера
международной системы. Однако стабильность отношений между полюсами
зависит в первую очередь от их способности сдерживать
потенциального претендента на мировое господство до того, как он
приступит к практическим действиям. И здесь ключевое значение имеет
необходимая степень усиления каждого из ключевых игроков.

Несмотря на военно-политические провалы и экономический кризис
США, растущие полюса – Индия, Китай,  Россия – все равно не
смогли нагнать Америку. Но это им, собственно, пока и не
требовалось. Многополярная система возникла и выжила в период с
1991 по 2009 год и без активных усилий этих стран по выравниванию
показателей своей мощи с американскими. Более того, эта система
добилась немалых успехов в деле восстановления своей природной
анархичности, весьма небезопасной для малых и крупных государств,
провоцирующей, как любая анархия, поиск тоталитарных методов
управления.

Однако достаточно ли этих возможностей для придания
международным отношениям хотя бы минимальной стабильности? В
современных условиях недостающим звеном, отсутствие которого мешает
упомянутым игрокам не просто блокировать Соединенные Штаты, а стать
равными им, является способность предложить свою модель
общественного устройства в качестве цели, на достижение которой
должна быть направлена созидательная работа человечества. То есть
предложить миру идеологию развития взамен той, от которой Россия с
радостью избавилась с крушением СССР.