Россия в глобальной политике

Постсоветская Россия – исторически неопределившееся государство. Как совершенно верно отмечал ещё более пятнадцати лет назад Алексей Миллер: «Особенность дискуссии о нации в современной России состоит в том, что её предметом являются одновременно слишком много ключевых вопросов. Вряд ли вообще найдётся другая страна, в которой в одно и то же время отсутствовал бы консенсус по столь широкому кругу базовых тем»[1]. За прошедшие годы мало что изменилось, но о необходимости такого консенсуса стали публично говорить.

Именно с этим обстоятельством связан актуализировавшийся по объективным причинам поиск «национальной идеи», «цивилизационной идентичности», «культурного кода» и т.д. Он связан с интенсификацией многочисленных внешних угроз, самым ярким проявлением которых является долговременный (с 2014 г.) кризис на Украине, приведший в 2022 г. к началу СВО.

В этом нет ничего удивительного: люди склонны задаваться вопросом о том, почему они вместе, только тогда, когда их общности что-то угрожает, а ценность общности становится наиболее очевидной. Любая идеология – развёрнутый и исторически обоснованный ответ на вопрос, почему некоторые люди собрались вместе на каком-то пространстве и в одном государстве, почему они живут так, а не иначе (или не так, как другие), почему хотят оставаться вместе и чего желают достичь в ближайшем будущем.

Туман неопределённости и «эффект колеи»

Начиная с эпохи модерна, все современные государства представляют собой национальные государства. Вопреки распространённому мнению, национальное государство не обязательно противостоит имперской форме государственности, возможно их сочетание. Основой единства национального государства, помимо институциональной и инфраструктурной сплочённости, выступает национально-идеологический нарратив. В свою очередь, любой национальный нарратив всегда сочетает историческую фактологию с мифологическим представлением о миссии и судьбе народа.

И здесь возможны два сюжета. Если это «имперский национализм», рассказ строится вокруг доказательства необходимости и неизбежности объединения в единое государство. Если «национализм окраин» – центральной идеей будет подчёркивание отличий конкретного народа от других и утверждение принципиальной невозможности его исторической жизни в любом государстве, кроме как в том, которое ему суждено построить самостоятельно. Имперский нарратив, как правило, обращён в прошлое, его задача – обосновать и легитимировать себя через обращение к моментам в истории, когда люди, проживающие в государстве, стали единой нацией. Противоположный нарратив, как правило, обращён в будущее, представляет прошлое как историю угнетения, от которого необходимо освободиться, чтобы обрести национальную свободу. Из этого следует вывод: можно быть патриотом нации, которая уже есть, и патриотом нации, которая ещё только должна возникнуть.

Парадокс современной российской ситуации в том и состоит, что нынешнее российское государство есть, а его национально-идеологическая идентичность как будто бы недоопределена и только должна возникнуть.

Потенциальный идеологический нарратив в этом смысле должен быть обращён как в прошлое, так и в будущее. Россия уже есть, причём давно, но всё ещё как будто должна возникнуть.

Модерные нации обычно возникают либо через обретение независимости, либо через революцию. Более того, часто одно – следствие другого, и они составляют единое событие. Однако эта модель неприменима к современной России. Русская история сложилась таким странным и уникальным образом, что у нас нет и не может быть Дня независимости, просто потому что России не от кого было освобождаться, если, конечно, не вспоминать монголо-татарское время. Однако этот период уж слишком далеко в прошлом и, строго говоря, относится к истории, предшествующей рождению Российского государства. Нас могла бы выручить дата, связанная с крупной политической революцией, тем более она-то в нашей истории точно есть и все её знают, но современная Россия по понятным причинам отвергает это событие в качестве даты своего рождения. Таким образом, будучи наследницей двух империй, современная Россия в строгом смысле не наследует ни одной из них, а значит, не имеет даты собственного рождения, кроме формальных и трагичных сюжетов, связанных с распадом СССР, которые однозначно воспринимаются как завершение, но не начало чего-то нового.

В этом отношении также можно говорить и о том, что нынешний военный конфликт на Украине – трагическое окончание периода неопределённости, полураспада и систематического откладывания решения судьбоносных вопросов во всех сферах: культуре, образовании, политике и экономике.

Здесь уместно вспомнить, что на протяжении первых десяти лет существования современной России главной целью элит было предотвращение коммунистического реванша, который считался главной угрозой «демократическому» развитию. Поспешная либерализация экономики, её ускоренная приватизация диктовались именно этим. Как стало понятно уже в конце 1990-х гг., опасность прихода к власти левых сил была сильно преувеличена, а реальные риски, связанные со стремительной трансформацией экономики и неизбежным в этой ситуации подрывом ещё толком не построенных демократических институтов, были серьёзно недооценены.

Исправление ошибок в 2000-е гг. вынужденно происходило в похожей логике. Опасаясь бунта олигархического класса (в случае попытки демонтажа его власти) и понимая пагубность и неэффективность созданной экономической модели, государство действовало аккуратно: с олигархами пришлось заключить негласный договор о принципах дальнейшего сожительства. За исключением Михаила Ходорковского, вступившего в открытое противостояние с новыми политическими элитами, и ещё некоторых олигархов, которые предпочли после недолгих попыток сопротивления покинуть страну, остальные согласились на выдвинутые условия. Олигархов отодвинули от принятия политических решений, а государство, казалось, начало решать накопившиеся системные проблемы.

Однако требовалось время, чтобы перейти от режима ручного «тушения пожара» к выработке долгосрочной стратегии. К сожалению, переход так и не был совершён в полной мере. По всей видимости, сначала государству необходимо было нарастить силу и восстановить монополию на насилие (по Максу Веберу), чтобы перейти к долгосрочному управлению развитием. Когда же это было сделано, наступила уже совершенно другая реальность. Внешняя обстановка стремительно ухудшалась: война в Грузии в 2008 г. (несмотря на быстрое и успешное завершение) показала, что необходима радикальная модернизация Вооружённых сил, экономический кризис 2009 г. продемонстрировал уязвимость финансовой системы, привязанной к западным активам, а расширение НАТО обнаружило агрессивность Запада и сулило серьёзную эскалацию на внешнеполитическом треке.

События 2014 г. поставили крест на возможности выстроить стратегию в относительно спокойных обстоятельствах: принимать решения приходилось на ходу, в условиях нового геополитического «пожара».

Таким образом, российское государство попало в ловушку, связанную с тем, что основой политики на каждом этапе было исправление ошибок предыдущего периода, стратегия мотивировалась, в первую очередь, страхом неблагоприятных последствий, завязанных на прошлое, а не рациональным целеполаганием. Пока идёт война, эти вопросы как будто всё ещё можно откладывать. Но дата окончания СВО станет началом нового этапа и его содержание пока что выглядит предельно туманно.

Общий знаменатель

На фоне ситуативности постсоветской политики, не обременённой стратегическим целеполаганием, в общественном пространстве в последние тридцать лет постоянно складывались и смешивались между собой различные идеологические нарративы.

Вынося за скобки принципиальные философские и доктринальные различия между ними, их все объединяет одна черта, которую можно было бы назвать «дефицитом реальности». Эти идеологии не отражали настроения тех или иных групп, а были квазиинтеллектуальным продуктом достаточно консолидированных, и даже часто многочисленных, но обособленных интеллигентских сообществ. По своему генезису они напоминали марксизм-ленинизм, который, будучи «идеологией пролетариата», также стал интеллектуальным продуктом людей, никогда не державших в руке что-то тяжелее, чем «Манифест коммунистической партии». Однако идеологический нарратив большевиков всё-таки в определённый момент политической трансформации системы оказался более чем соизмерим с действительностью и как раз поэтому стал «реальной общественной силой». С постсоветскими нарративами этого до сих пор не произошло.

Большевики – при всём радикализме целей и методов – предлагали амбициозный проект будущего, кардинальный слом существующего социального порядка ради построения более справедливого, тогда как почти все современные идеологические построения так или иначе «паразитируют» на мифологически конструируемом «прошлом» (будь то «имперское православие» или советский период). Это не означает, что консервативный проект не может быть привлекательным, более того, чаще всего именно он, как показывает история, и является максимально реалистичным. Однако все постсоветские «консервативные» проекты оказываются максимально «авангардистскими», в том смысле, что без всякой внятной аргументации предлагают «основать» будущее России на неких «извечных», «проверенных в прошлом» ценностях, не задаваясь вопросом, насколько последние разделяются сейчас населением страны хоть в сколько-нибудь значимой мере.

Так, например, принято утверждать, что Россия – исконно православная страна. Но российское общество на самом деле во многом радикально секулярно, а православие (равно как и любая другая конфессиональная принадлежность) хоть и может быть отнесено к определённому исторически сложившемуся идеологическому маркеру, в очень малой степени оказывает влияние на ценностные доминанты живущих сегодня россиян, если речь не идёт о сплочённых мобилизованных религиозных группах. В этом отношении «православный проект» оказывается «авангардом», так как предлагает строить будущее России на базе чего-то, что не является значимой частью реальности (независимо от того, являлось ли это «опорой» в прошлом, что также вопрос дискуссионный, но хотя бы чисто академический). Реализация подобного проекта обычно порождает два сценария. Либо он быстро вырождается в риторику, не имеющую отношения к реальности, но при этом вызывающую раздражение. Либо становится базой для радикального переустройства общества, что чревато всплеском насилия, всегда «поедающим» тех, кто его запустил.

Идеологические горизонты

Для простоты анализа мы объединили основные конкурирующие идеологические нарративы в четыре большие концепции. Не все из них живы на сегодняшний момент, некоторые окончательно исчезли из российского общественного пространства с началом украинского кризиса и вряд ли возвратятся в ближайшее время. Тем не менее кажется важным упомянуть все, так как ещё не так давно они в значительной степени определяли содержание российской идеологической полемики[2].

• «Нормальная страна»[3]. Концепция сформировалась в 1990-е гг. и была естественным следствием политики, проводившейся тогда российскими элитами. Основная задача, на которую работал идеологический нарратив, была связана со встраиванием России в глобальную экономику и политику. Важной целью провозглашалось недопущение коммунистического реванша, преодоление «тоталитарного прошлого», принятие и внедрение либерализма как метаидеологии. Историческое прошлое России (как имперское, так и советское) объявлялось «аномалией» развития, «особым путём», который привёл страну в тупик. Современная Европа виделась идеалом развития, реализованным «концом истории» (по Кожеву-Фукуяме). Политолог Лариса Дериглазова отмечает: «“Нормальная” Россия должна была отказаться от великодержавных притязаний и особых интересов в отношении стран бывшего СССР и Восточного блока, её политическая система должна была соответствовать принципам демократии, верховенства права и уважения прав человека, а экономическая система должна была базироваться на принципах рыночной экономики. То есть реформированная Россия должна была стать “обычной”, “нормальной” страной с предсказуемым внешнеполитическим поведением и системой действующих институтов и норм в рамках демократической парадигмы»[4]. Трансформация России, таким образом, заключается в превращении в «нормальную страну», «европейскую Канаду», крупную региональную державу, встроенную в европейские союзы и институции, не связанную с авторитаризмом, империализмом и идеей «сильной власти», которые были вечными спутниками русской истории. Инструментами на этом пути должны были стать рыночная экономика, тотальное дерегулирование (ослабление государства, которое виделось угрозой свободе) и политическая демократия. Концепция уже в конце 1990-х гг. не выдержала испытания реальностью, столкнувшись с многочисленными национальными, социальными и экономическими проблемами, о которых хорошо известно. Тем не менее в том или ином виде базовые черты такой концепции оставались основой для либеральных идеологических нарративов вплоть до начала украинского кризиса.
• «Святая Русь». Концепция, предлагающая закрепить православие как ключевую доминанту русской идентичности и истории. Во многом является современной политизированной версией славянофильства, которое в XIX веке предложило развёрнутую стратегию конфессиональной легитимации русского национализма и романтическую критику модерна. В разные периоды постсоветской истории концепция меняла облик, в той или иной форме разделялась и разделяется сегодня различными православно-монархическими и националистическими движениями (от печально знаменитого Общества «Память» конца прошлого века до Русского национального движения и ДПНИ в нулевые и т.д.). Центральным событием русской истории признаётся крещение Руси (988 г.), определяющее цивилизационный выбор русской истории. Отношение к советскому периоду негативное: категорически отвергаются его военные, социальные и экономические достижения, за исключением Победы в Великой Отечественной войне. Подчёркивается «руссоцентричный» характер современного российского государства, его мононациональность (так как после распада СССР многонациональность страны радикально сократилась), а саму «русскость» предлагается определять через православие. К другим религиям и народам России отношение неоднозначное: с одной стороны, говорится о равенстве всех народов и конфессий, с другой – предлагается более определённо (в том числе юридически) закрепить приоритет русской нации и православия: в этом аспекте православие неизбежно связывается с этническим национализмом, имеющим склонность к радикализации. Страна разделяется на «русский православный народ» (собственно русскую нацию как таковую) и «остальные народы Российской Федерации», которые, по сути, оказываются в положении меньшинств. Отношение к этническим мигрантам крайне негативное. Социально-экономические вопросы вторичны по отношению к вопросам нравственности и культуры, однако подчёркивается важность социальной справедливости, критикуется неолиберальная политика, общество потребления и рыночный капитализм.
• «СССР 2.0». Идеологический проект предполагает, что кульминацией русской истории был советский период. Ленин считается основателем новой русской государственности, а центральным событием – Октябрьская революция. Отношение к имперскому периоду противоречивое: с одной стороны, признаются культурные и геополитические достижения, с другой – постулируется фатальная неспособность имперских элит в решающий момент решить коренные проблемы страны, в связи с этим приход к власти большевиков закономерен. Особый акцент делается на социально-экономических достижениях советской власти, построении мощной промышленности и предоставлении социальных гарантий, а также возможностей образования. Подчёркивается исключительное значение советского проекта для мировой истории: речь не только о Победе в Великой Отечественной войне, но и о разрушении системы колониализма, а также о становлении послевоенного «социального капитализма» и «государства всеобщего благосостояния» в Европе – без военно-политического влияния послевоенного СССР и коммунистических партий Европы этого не произошло бы. Акцентируется ценность интернационализма, отношение к национализму негативное. Религия видится важной составляющей культуры, но не более. Предлагается вернуться к ключевым ценностям советской эпохи: в первую очередь, в социальной и экономической политике. Воссоздание системы командной экономики не предполагается, однако рынок и монетарная политика должны быть поставлены под контроль государства (по примеру Китая). «Официальным» представителем этих идей на государственном уровне является КПРФ, на уровне общественных движений отдельные элементы концепции в разное время разделялись «Левым фронтом», «Коммунистами России», «Справедливой Россией», движением «За правду» Захара Прилепина и т.д. Именно в риторике последнего эта идеологема сегодня находит, пожалуй, наиболее актуальное и интересное выражение, превращаясь, по сути, в специфический гибрид «классических» левых идей и культурного консерватизма.
• «Сакральная евразийская империя». Данный проект, наиболее последовательно разработанный Александром Дугиным и его сторонниками, опирается на традиционалистскую и постмодернистскую философию. Постулируется историческая исчерпанность модерна, предлагается радикальное возвращение к традиционной культуре, доминантой которой выступает эсхатологическая религиозность. Отношение к рационализму, современной науке, массовой культуре отрицательное, секулярная светская культура должна исчезнуть. Конфликт России с Западом выводится на метафизический уровень, в котором Россия играет роль «катехона»: священной империи, удерживающей мир от прихода Антихриста за счёт сохранения в своей культуре истинной веры (которую Запад окончательно утратил). Будущее России – мессианизм сакрального толка, это «вечная империя», предлагающая миру проект «нового средневековья». Социальная и экономическая политика вторичны, наиболее важны вопросы духовности и религии[5], идея модерного индивидуализма и социального равенства отвергается, проповедуется принцип сакральной иерархии.

Концепции во многом противоположны друг другу, но все они в той или иной степени заражены тем самым вирусом «дефицита реальности»: исходят не из того, что есть, а из того, что должно быть, предписывают России как стране и государству некое идеальное состояние (которое либо было в прошлом, но утрачено, либо существует где-то, и его следует достичь путём радикального переустройства).

Отсутствует рациональная рефлексия о том, в каком состоянии страна в данный момент и какие идеи она разделяет сейчас.

Ещё один важный момент, на который стоит обратить внимание, – радикально смещённый в идеологическом целеполагании акцент со сферы социально-экономической политики в сторону духовных и нравственных вопросов. Ни в одном из проектов (пожалуй, за исключением «советского», и то в небольшой степени) внятно не представлен и не разработан план экономической и институциональной модернизации России, основанный на оценке текущих возможностей страны и стоящих перед ней вызовов. В одной из последних публикаций Дмитрий Давыдов очень точно фиксирует эту черту: «Экономическая ниша в “русской идее” оказывается практически незаполненной, так как предлагается лишь затенить реалии заимствованной у Запада капиталистической системы общими рассуждениями о благих намерениях патерналистского государства»[6].

По кругу повторяются старые, характерные ещё для эпохи конкурирующих имперских национализмов XIX века постулаты об «извечной» противоположности России и Запада в духе Николая Данилевского, как будто само настойчивое и восторженное утверждение этого различия (во многом мнимого, так как сам концепт «Запада» является поздним модерным конструктом) в разных контекстах должно «магическим» образом решить многочисленные социальные и экономические проблемы. Разница лишь в том, что в либеральной оптике «страной святых чудес» априорно назначается Запад, в «консервативных» проектах – Россия. «Консерватизм» понимается как «традиционализм», то есть представляет собой гиперболизированную реплику романтической критики модерна середины прошлого века. Эту тенденцию также совершенно верно отмечает Давыдов: «Ситуация “отрицания Запада через отрицание Модерна” грозит обернуться чем-то вроде зацикленности на прошлом, всё чаще подпитываемой умозрительными конструкциями вроде тех, что конструируют российские духовно-нравственные устои путём ссылок на русскую религиозную философию позапрошлого века. Эти конструкции либо не имеют почти ничего общего с реальностью (поскольку, скажем, граждане России не так религиозны, как представляется, стремятся к богатству и потреблению, всё чаще разводятся, несмотря на формальную приверженность семейным ценностям, реже рожают детей и т.д.), либо обрекают Россию на историческую “вторичность”»[7].

Беглый взгляд на данные концепции, особенно в свете актуальных проблем, стоящих перед страной, обнажает фундаментальную и крайне опасную тенденцию постсоветского идеологического дискурса – постепенное «сползание» в культурный традиционализм на фоне отсутствия ясной и амбициозной повестки модернизации социальных и экономических институтов, которая бы могла сплотить различные общественные группы.

Спасут ли нас традиционные ценности?

Помимо обозначенных выше нарративов, можно выделить ещё один, который сегодня во многом предлагается самим государством в качестве метаидеологической концепции: это идея России как «государства-цивилизации, основанного на традиционных ценностях». В значительной части она является симбиозом всех представленных выше концепций, которые сохраняют актуальность по сей день, за исключением либеральных. В ней как будто есть место и православию, и достижениям советского периода, и цивилизационному подходу в духе Данилевского или Дугина: в зависимости от интерпретации.

Сами «традиционные ценности» – специфический идеологический продукт, во многом родившийся как ответ на радикализацию леволиберального дискурса на Западе за последние двадцать лет. Иными словами, он имеет реактивный характер и направлен в первую очередь на защиту российского культурного пространства от сомнительных ценностей, связанных с гендерной свободой и новым пониманием личных границ (так называемой «новой этикой»).

На основе этой концепции невозможно выстроить целостный идеологический нарратив, так как он строится по принципу «за всё хорошее против всего плохого»: канон «традиционных ценностей» составляют ценности эпохи классического модерна прошлого века.

Несомненно, идею «традиционных ценностей» можно использовать в качестве оборонительного заслона против радикализации модерна и «культурной войны», происходящей в последние годы на Западе. Представляется, что в выборе подобной защитной стратегии Россия права[8], но на этом фундаменте невозможно обосновать цивилизационную самостоятельность, кроме утверждения того факта, что Россия признаёт ценности глобального модерна второй половины прошлого века и отрицает современные его трансформации. «Консервативный модерн», о котором мы писали ранее[9], может быть важной частью политико-идеологического проекта, но ему не хватает главного: привлекательного образа будущего (в первую очередь – в экономике) и конкретных путей его достижения.

Цивилизационная же автономия, как отмечает историк и культуролог Юрий Слёзкин, строится в первую очередь на текстах, входящих в общенациональный канон[10]. По этому критерию Россия точно не является ни уникальной цивилизацией, ни «православной империей», ни «катехоном». Ведь наш национальный канон составляют литературные произведения классического модерна, сами по себе являющиеся частью общеевропейского цивилизационного канона.

Стоит признать, что Россия на уровне своей титульной культуры в гораздо большей степени принадлежит культуре секулярного модерна, чем хочет о себе думать сегодня, пытаясь противопоставить себя Западу. Средний россиянин мало знает о православии, патристике и «Слове о законе и благодати» митрополита Иллариона, зато произведения Пушкина, Толстого, Достоевского и Булгакова знакомы в той или иной степени всем со школьной скамьи. В этом наше отличие от «реальных цивилизаций» – например Китая или Индии, где конфуцианские или индуистские тексты в значительно большей степени интегрированы в культуру и встроены в национальные каноны. Наш канон – секулярный европейский, а православие в нём если и присутствует, то только через его модерную, в значительной степени секулярную интерпретацию. Даже «русская религиозная философия», стоит напомнить, осмысляла православие сначала через западных философов – Гегеля и Шеллинга (славянофилы и западники), а затем через собственных классиков – Толстого и Достоевского.

Несомненно, на уровне геополитического целеполагания, особенно в текущих условиях, Россию можно представить в качестве некой самодостаточной силы. Борис Межуев называет этот подход «цивилизационным реализмом», предполагающим отсутствие болезненной заострённости на судьбе современной западной цивилизации[11]. Несомненно, это верная и правильная тактика, но преодоление зависимости от судьбы современного Запада автоматически не создаёт для самой России цивилизационную основу.

Зацикленность же на собственной «ценностной» уникальности вряд ли можно считать успешной стратегией.

Думается, что в этой ситуации скорее может быть релевантен китайский опыт конца прошлого века – сместить акцент с «ценностей» на важность конкретных измеримых достижений здесь и сейчас – «неважно какого цвета кошка, главное, чтобы она ловила мышей»[12]. Напомним, что этой фразой Дэн Сяопин проиллюстрировал принципиальный разворот в китайской политике: неважно, какая у вас экономика – плановая или рыночная, ведь это всего лишь распределение ресурсов, оно должно быть просто эффективным, коммунистические ценности и идеалы от этого не зависят. Для современной России это может значить что-то вроде того, что кошка имеет право быть либеральной, социалистической, православной или евразийской, но главное, чтобы она всё-таки выполняла свою функцию по отлову грызунов.

Вместо заключения

Разговор об идеологии легко начать, но очень сложно закончить. Вопросы идеологического самоопределения не могут решаться по специальному запросу. Но нынешняя ситуация требует серьёзного анализа того, чем современная Россия на самом деле является.

Главная задача – преодоление «дефицита реальности».

Он, как мы выяснили, заключается не только в отсутствии внятного понимания настоящего страны, но и в игнорировании проблем социально-экономического развития, а также болезненной заострённости на вопросах «нравственного» порядка.

Нужно трезво посмотреть на то, чем живут современные русские люди, и только исходя из этого строить картину будущего. И вопросы экономики, модернизации и индустриализации, стратегической политики очевидно должны превалировать над бесконечным превознесением особой «духовности», нравственности и «избранности» русского народа для очередной миссии «спасения человечества».

Русский проект ХХI века состоится, если через собственное развитие даст новые ответы в том числе и на глобальные вызовы текущего дня – кризис неолиберальной модели капитализма, рост неравенства, риски развития цифровых технологий и искусственного интеллекта, предложит новые решения в науке и медицине, а значит, останется в пространстве секулярного модерна и глобального представления о судьбе человечества. Это звучит гораздо более буднично и прагматично, чем спасение мира от Антихриста через отречение от модерна и «логоса Кибелы»[13]. Но иного пути для возвращения к реальности не существует.

Автор: Александр Гиринский, кандидат философских наук, научный сотрудник Международной лаборатории исследований русско-европейского интеллектуального диалога НИУ ВШЭ

Исследование выполнено за счёт гранта Российского научного фонда № 24-78-10104, https://rscf.ru/project/24-78-10104/