Первоначально сдержанная реакция Москвы по поводу израильско-американского нападения на Тегеран заставила многих западных наблюдателей поверить, что Кремль дистанцируется от своего иранского союзника. Реакция, ограничившаяся формальным осуждением и призывом вернуться за стол переговоров в многостороннем формате, была интерпретирована как признак осторожности и отстранённости, почти как прелюдия к полной отчуждённости.
Данная интерпретация вписывалась в прецеденты Сирии и Венесуэлы, где официальная позиция Москвы не сопровождалась прямым вмешательством для предотвращения неблагоприятного политического и стратегического исхода. Однако подобная аналогия неубедительна и едва ли отражает природу нынешних российско-иранских отношений.
Россия-Иран: вооружения, энергетика, ядерная энергия
Сосредоточенная на украинском фронте и не желая напрямую вмешиваться в другие дела, Россия сейчас выверяет военную помощь своим союзникам в соответствии с их внутренней стабильностью и стратегической значимостью театра действий. В Венесуэле российское вмешательство оставалось ограниченным и преимущественно техническим, что было обусловлено географической удалённостью и отсутствием структурированного военного сотрудничества. В Сирии, вплоть до окончательной деградации ситуации, Кремль призывал Башара Асада укреплять систему изнутри, избегая бремени новых интервенций, которые могли бы отвлечь внимание от неразрешённых противоречий и слабых мест.
У иранского досье другие характеристики.
В новом контексте войны поддержка России заключается в интеграции уже функционирующей системы, стратегическое значение которой ещё больше возросло благодаря углублению отношений между двумя странами. Это сотрудничество развивается какое-то время по трём основным направлениям: вооружения, энергетика и гражданская атомная промышленность.
В январе 2025 г. Москва и Тегеран подписали 20-летнее соглашение о стратегическом партнёрстве, расширяющее сотрудничество в области обороны, энергетики, инфраструктуры и финансов с заявленной целью координации политики двух стран и уменьшения воздействия западных санкций. На военно-технологическом фронте отношения эволюционировали в интегрированный обмен между двумя оборонными системами; Тегеран предоставляет передовые знания в важнейшей области БПЛА, которые в современных конфликтах стали одним из главных тактических вооружений, а Москва делится ноу-хау в более сложных технологиях, включая сверхзвуковые и гиперзвуковые ракетные системы.
Укрепление военного сотрудничества опирается на прочные отношения, включающие российскую помощь гражданской ядерной программе Ирана. Москва завершила строительство и эксплуатирует атомную электростанцию в Бушере совместно с Тегераном: соглашение о первом реакторе ВВЭР-1000 было заключено в 1995 г., и он начал работать в 2011 году. Дополнительные ядерные установки, согласованные в 2014 г., в настоящее время строятся. К этому следует добавить поставки энергоресурсов – бензина и дизельного топлива с учётом ограниченных возможностей Ирана по переработке нефти.
Россия и Иран – это как США и Украина?
В свете растущей логистической, геополитической и геоэкономической ценности Ирана Москва, похоже, не готова отказаться от такого партнёра, который с годами становится всё важнее. Международный коридор Север – Юг, соединяющий Россию, Иран и Индию через Каспийское море и Персидский залив, представляет собой альтернативный торговый маршрут, конкурирующий с традиционными маршрутами, где доминирует Запад.
Первые признаки увеличения российского военного содействия появились уже после краткой, но интенсивной эскалации в июне 2025 г. вслед за американскими бомбардировками иранских целей. Рассматриваемая многими как возможная прелюдия к более широкому военному вмешательству, эта фаза побудила Москву расширить свою поддержку с целью укрепить возможности страны по защите.
Не так давно появились новые признаки более активной поддержки, когда Москва пришла к убеждению (отчасти на основании наблюдений со спутников, которые свидетельствовали о подготовке логистики на американских базах, перемещениях авианосцев и усилении оперативной инфраструктуры), что новая американская атака неизбежна. Судя по некоторым данным, в процессе укрепления иранской обороны участвует и Китай. Не случайно недавнее отрицание Пекином возможности поставок сверхзвуковых противокорабельных ракет CM-302 в Тегеран было истолковано скорее как политический сигнал, направленный на то, чтобы оставить открытым вариант китайского участия, нежели как окончательное закрытие такой возможности.
Центральным элементом российской поддержки является значительное присутствие российского персонала на местах, которое, как сообщается, увеличилось после атак в июне прошлого года (например, эксплуатация сложных систем, таких как С-400, требует длительных циклов обучения и высокоспециализированных кадров). В результате на иранской территории могут неофициально присутствовать российские операторы, включая военнослужащих, которым поручено оказывать помощь в управлении российскими технологическими системами. И это не считая российских специалистов, уже присутствующих в Иране для управления развитием гражданской ядерной инфраструктуры.
Москва между общественным мнением и политическим руководством
В Москве интерпретация интервенции США варьируется в зависимости от уровня анализа. С одной стороны, есть общественное мнение и средства массовой информации, которые в последние годы стали значительно более радикальными из-за конфликта на Украине; с другой стороны, политическое и стратегическое руководство, более внимательно анализирующее долгосрочные последствия любой операции. В общественном мнении и средствах массовой информации преобладают более жёсткие позиции. Американское вмешательство интерпретируется как ещё одна демонстрация того, что Вашингтон без особых колебаний нарушает собственные «красные линии», когда считает это возможным в складывающихся условиях. Отсюда растущий спрос в СМИ на более решительный ответ со стороны России, прежде всего на украинском театре военных действий.
Утверждается, что, если Соединённые Штаты могут напрямую наносить удары по своим противникам, нет никаких оснований, чтобы Москва продолжала соблюдать ограничения, которые её противник больше не признаёт. Позиции в пользу переговоров сегодня, похоже, непопулярны и часто интерпретируются как признак слабости. Интерпретация российского руководства более политизирована: американская операция видится стратегической игрой, затеянной Вашингтоном, несмотря на предсказуемые осложнения и серьёзные системные последствия этого шага.
Решающим фактором в этих различиях является время. Чем дольше будет длиться конфликт, тем больше выигрывает Тегеран, который готовился к такому сценарию более двадцати лет.
Что касается смерти аятоллы Али Хаменеи, то в Москве существует мнение, что его присутствие в Тегеране во время нападения не было случайным. Иранский лидер решил не скрываться, несмотря на предупреждение российской разведки, что решение нанести удар уже принято американцами в декабре 2025 года. Сама утечка, возможно, побудила Вашингтон отложить операцию, изначально запланированную на середину января, и перенести её на чуть более позднее, но выгодное время до того, как Иран ещё больше укрепит свои фортификационные сооружения при поддержке Пекина.
Находясь в преклонном возрасте, с учётом плохого здоровья и уже выбранного преемника, Хаменеи сознательно превратил свою незащищённость в акт политического и религиозного мученичества. Эффект, по мнению России, состоял в изменении характера конфликта с целенаправленной военной операции к символической конфронтации между США и шиитским миром. Результат был противоположным тому, что, по всей видимости, ожидалось в Вашингтоне. Гипотеза о демонстративной бомбардировке, предназначенной для удара по центру власти и предполагавшей, что отсутствие верховного лидера вызовет внутреннюю реакцию, не сработала. В действительности бомбардировка стала фактором сплочения страны вокруг режима и своей религиозной идентичности с возможными последствиями в региональном масштабе. Убийство Хаменеи, таким образом, возымело противоположный эффект по сравнению с тем, которого добивались Соединённые Штаты, и это ещё больше укрепило роль КСИР, считающегося действенным столпом военно-политического управления страной.
(Не)надёжность в переговорах
Затем возникает вопрос о надёжности Америки на переговорах и, в более общем плане, о политическом доверии Вашингтону и лично Дональду Трампу. Использование переговоров в качестве предварительной или параллельной тактической фазы перед военными действиями ввело элемент разрыва и дестабилизации, постепенно подрывающий доверие к дипломатии. От ХАМАС до Венесуэлы и Ирана, который дважды подвергался нападению за считанные месяцы, когда разговор всё ещё продолжался – как после этого можно вообще доверять переговорам? Преднамеренное нанесение удара по партнёру в ходе открытых переговоров представляет собой разрыв с одной из самых устойчивых традиций международной дипломатии. Перенос методов ведения переговоров из мира финансовых приобретений, где давление в ходе переговоров может сопровождаться внезапными шагами, на внешнюю политику имеет потенциально катастрофические последствия.
Кстати, эта новая деградация американской практики ведения переговоров теперь перекликается и с нападением на резиденцию Владимира Путина в декабре 2025 г. посредством 91 украинских БПЛА – в то время, когда начался новый раунд российских-украинских переговоров. По мнению Москвы, операция была осуществлена Киевом при поддержке американской разведки. Если такие фигуры, как Стив Уиткофф и Джаред Кушнер уже вели переговоры, оказавшиеся просто тактическими уловками для отвлечения внимания параллельно с атаками Ирана, то теперь можно задаться вопросом без тени иронии: кто может гарантировать искренность их участия в украинском досье? Это приводит к растущему скептицизму в отношении американского процесса принятия решений, который Москва пытается расшифровать. Военно-промышленный комплекс, финансово-политические лобби, группы неоконсерваторов и внутреннее экономическое давление, по-видимому, способствуют проведению внешней политики без чёткой стратегической линии.
Последнее соображение касается фигуры самого президента США.
В то время как Байден, казалось, был ограничен в принятии решений своеобразным кордоном в лице Блинкена, Салливана, Остина и Бёрнса, Трамп создаёт впечатление, будто всё делает сам, используя стратегию постоянного пересмотра собственных решений, что делает его непредсказуемым сегодня и ненадёжным партнёром завтра.
Автор: Игорь Пелличчиари, профессор истории институтов и международных отношений в Университете Урбино Карло Бо.
