Разрушающее равновесие страха

16 января 2019

Упадок сдерживания

Эндрю Крепиневич – старший научный сотрудник Института Хадсона, доцент Центра новой американской безопасности и член Комиссии по стратегии национальной обороны США.

Резюме: Эпоха беспрецедентного военного доминирования США, наступившая после завершения холодной войны, окончена. Вот почему мы видим новый виток соперничества между Соединенными Штатами и двумя великими ревизионистскими державами: Китаем и Россией.

«До сих пор главная цель нашего военного истеблишмента сводилась к победе в войнах, – писал в 1946 г. американский ядерный стратег Бернард Броуди. – С этого времени главная задача должна заключаться в предупреждении войн». Броуди как бы обобщил мрачный урок первых пяти десятилетия ХХ века: после двух ужасающих мировых войн и разработки ядерного оружия стало понятно, что в следующем крупном конфликте победителей не будет – только уцелевшие. Президент США Джон Кеннеди выразил ту же мысль спустя 15 лет в разгар кубинского ракетного кризиса. «Даже плоды победы будут пеплом у нас на зубах». На протяжении десятилетий политики следовали руководству Броуди и Кеннеди, сделав сдерживание – недопущение нападения соперничающих держав – краеугольным камнем оборонной стратегии Соединенных Штатов.  

Эффективная политика сдерживания отбивает у неприятеля охоту предпринимать нежелательные для Америки действия. Она вынуждает его менять свои расчеты относительно издержек, выгод и рисков. Например, страна может убедить своих противников, что вероятность неудачи в случае нападения настолько велика, что не стоит рисковать: сдерживание через отказ от агрессии. Или что победа станет Пирровой: то есть, сдерживание через наказание. В любом случае здравомыслящий неприятель решит, что лучше не «дергаться».

Через угрозу отрицания или наказания сдерживание помогает сохранять мир между крупными державами вот уже более семи десятилетий. И даже через 30 лет после окончания холодной войны оно остается в сердце оборонной стратегии США. Например, Стратегия национальной обороны 2018 г. начинается с провозглашения, что «долгосрочная задача Министерства обороны заключается в обеспечении боеготовности вооруженных сил, необходимой для сдерживания войны и защиты безопасности нашей страны».

Эта декларация звучала так часто на протяжении десятилетий, что стала атрибутом веры. Подобно нескольким предыдущим администрациям, администрация Трампа не тратит много времени на объяснение того, как Соединенные Штаты намерены сдерживать имеющихся и будущих неприятелей. Исходная предпосылка сводится к тому, что и объяснять ничего не нужно: современные системы вооружений настолько разрушительны, что ни один трезвомыслящий лидер не рискнет начать большую войну, поэтому требования к сдерживанию сравнительно невелики.

Однако подобная уверенность совершенно неуместна. На самом деле сдерживание агрессии все труднее, а в будущем еще осложнится вследствие технологических и геополитических новинок. Эпоха беспрецедентного военного доминирования США, наступившая после завершения холодной войны, окончена. Вот почему мы видим новый виток соперничества между Соединенными Штатами и двумя великими ревизионистскими державами: Китаем и Россией. Военное соперничество распространяется на новые среды – от космоса и киберпространства до морского дна, а новые возможности все более затрудняют точное измерение баланса сил. Тем временем новые открытия в науке об организации человеческой психики бросают вызов теоретическому фундаменту доктрины сдерживания, переворачивая все наши представления о том, как люди ведут себя в ситуациях повышенного риска – например, сталкиваясь с возможностью войны. В совокупности новшества приводят нас к неизбежному, но тревожному умозаключению: главный стратегический вызов эпохи – не возвращение соперничества великих держав и не распространение передовых вооружений, а закат доктрины сдерживания.   

Многополярный мир

В годы холодной войны военная мощь США и СССР намного превосходила мощь любого другого государства или группы стран. После крушения Советского Союза этот двухполюсный мир уступил место безальтернативному военному доминированию Соединенных Штатов, особенно в сфере обычных (неядерных) вооружений. В годы холодной войны оборонная стратегия Вашингтона строилась на сдерживании единственного великодержавного соперника, а после окончания холодной войны, американским политикам вообще не приходилось беспокоиться по поводу серьезных противников.  

Однако сегодня Соединенным Штатам противостоит международная система не с одним или двумя, а с многочисленными центрами силы. Подумайте, что произошло с распределением ядерных сил. Большую часть холодной войны две сверхдержавы имели на вооружении более 20 тыс. боеголовок каждая, тогда как у британцев, китайцев и французов насчитывалось всего несколько сотен боеголовок. Однако ряд двусторонних соглашений между США и Россией о контроле над вооружениями резко сократили стратегические ядерные силы обеих стран до 1550 развернутых стратегических боеголовок у каждого из этих двух государств, в то время как ядерные арсеналы Китая, Индии, Северной Кореи и Пакистана растут в количественном отношении и по своей изощренности. Наибольшую тревогу вызывает ядерный арсенал Китая. На сегодняшний день он оценивается в 300 развернутых боеголовок, но у страны хватит ядерного топлива для производства нескольких сот ядерных боеголовок каждый год без ущерба для ядерной энергетики и ее потребностей. Китай также обновляет средства доставки, укомплектованные новыми подлодками с баллистическими ракетами на вооружении, а также ракетами наземного базирования. Как и во всех других областях военной конкуренции, Пекин вряд ли довольствует вторым или третьим местом.

В таком многополярном ядерном мире некоторые ключевые условия, когда-то обеспечивавшие относительную стабильность в отношениях между Москвой и Вашингтоном, уже неактуальны. Как справедливо отмечал ядерный стратег Альберт Вольштеттер, ядерное сдерживание времен холодной войны опиралось на «равновесие страха» или «взаимно гарантированное уничтожение». До тех пор, пока СССР и США могли нанести неожиданный удар друг по другу, но при этом сохранить ядерный потенциал для нанесения опустошительного ответного удара, ни одна из сторон не желала идти на риск и первой наносить удар: это было сдерживание через наказание в полном смысле слова. Для сохранения тонкого равновесия обе стороны стремились к примерному паритету в ядерных вооружениях, и эта цель до сих пор декларируется в новом договоре СНВ.

Формирование Китая в качестве крупной ядерной державы грозит вывести из равновесия этот баланс страха, поскольку Пекин, Москва и Вашингтон считают друг друга соперниками. Если Китай продолжит расширять свой ядерный арсенал, то Соединенные Штаты, вынужденные готовиться к возможному нападению не с одного, а с двух флангов, могут ответить значительным наращиванием собственного потенциала. Любое серьезное наращивание американских ядерных сил, вероятно, побудит Россию также включиться в эту гонку вооружений ради сохранения паритета с США. Попросту говоря, в мире с тремя великими ядерными державами ни одна из них не может сохранять паритет с объединенными силами двух других. В таком многополярном мире три соперника будут меньше уверены в том, что им не грозит ядерный удар, чем во время двухполюсного мира времен холодной войны.

Новые рубежи войны

Сдерживание буксует не только из-за новых держав. Новые вооружения также сделали свое дело. До этого высокотехнологичные вооружения работали на пользу США. Например, война в Заливе 1990-1991 гг. наглядно продемонстрировала силу в объединении высокотехнологичных систем разведки и наблюдения с высокоточными вооружениями. Российские военные теоретики опасались, что эти возможности предвозвещают то, что может случиться, и это вызывало у них сильную тревогу. Согласно их доводам, если Соединенные Штаты усовершенствуют эти возможности, они смогут нанести точечные удары, чтобы уничтожить ядерный арсенал России, не прибегая к использованию ядерного оружия. После такого удара Россия, конечно, могла бы нанести ответный удар уцелевшими ядерными боеголовками. Однако этот «неполноценный» удар будет еще больше ослаблен ПВО и ракетной обороной США и способен спровоцировать полномасштабный ядерный контрудар, который положил бы конец России как функциональному обществу.

Чтобы нейтрализовать это мнимое преимущество, Россия разработала ядерное (тактическое) оружие малой мощности и взяла на вооружение военную доктрину, согласно которой это оружие может быть применено, если Москва будет опасаться уничтожения своего ядерного арсенала, или если она будет терпеть поражение в войне обычными вооружениями. В Китае тоже может возобладать подобное мышление, поскольку военно-политические лидеры Китая уже намекали, что вполне приемлемо использовать некоторые виды ядерных вооружений даже в конфликте с использованием обычных вооружений – например, для создания электромагнитных колебаний, которые могут вывести из строя находящееся поблизости электронное оборудование неприятеля.

В результате барьер между войной с применением обычных вооружений и ядерным конфликтом медленно исчезает, что может иметь плачевные последствия для доктрины сдерживания. И Пекин, и Москва могут считать традиционную агрессию менее рискованной, поскольку всегда под рукой некоторые типы ядерных вооружений, которые они готовы задействовать, если дела пойдут плохо. Многие американские лидеры, напротив, до сих пор верят, что единственная цель сохранения ядерных вооружений – удерживать других от их применения. При такой доктрине происходит полное размежевание понятий ядерной и неядерной войны. В результате лидеры США могут ввязаться в войну с применением обычных вооружений, думая, что риск ее эскалации до масштабов ядерного противостояния невелик. Однако китайские и российские лидеры, оказавшись втянутыми в подобную войну, могут перейти ядерный порог с гораздо меньшими колебаниями, чем этого ожидают от них в Вашингтоне.

Кибероружие с его громадным, но неиспытанным потенциалом выводить из строя системы раннего оповещения и командования государства вносит еще больше неразберихи в доктрину сдерживания. Например, некоторые выдвинули предположение, что воздушный удар Израиля по строящемуся в Сирии ядерному реактору в 2007 г. сопровождался кибератакой, «ослепившей» сирийскую систему ПВО. Хотя ни один из самолетов Израиля не был сконструирован по технологии «Стелс» и они нанесли удар по очень ценной мишени, ни один самолет не был обстрелян сирийскими системами ПВО. Если другие государства решат, что могут вывести из строя системы раннего оповещения и командования противника, как это, похоже, удалось сделать Израилю в Сирии, то предполагаемые издержки и риски нанесения первого удара во время кризиса могут резко снизиться.  

Географическое местоположение современных ядерных сил также подрывает доктрину сдерживания. В годы холодной войны ценные советские и американские внутренние цели находились достаточно далеко друг от друга, что гарантировало некоторое время ожидания перед нанесением удара. Распространение ядерных и других стратегических вооружений среди государств, расположенных сравнительно близко от их неприятелей означает, что время предупреждения нападения сегодня намного меньше. Это особенно справедливо в отношении ядерных стран, размещающих быстрые и точные баллистические ракеты, способные нанести удар по ядерным силам противника. Короткое время подлета может вынудить политиков привести свои стратегические силы в состояние повышенной готовности в любое время, а также передать полномочия по их применению командирам низшего ранга. Теоретически эти решения могли бы укрепить сдерживание, но они увеличат и риск случайного или несанкционированного применения стратегических сил, что подорвет сам принцип сдерживания: столкнувшись с риском в момент кризиса, неприятель может решить, что безопаснее будет первым нанести удар.

Проблемы сдерживания на этом не заканчиваются. Перенос военных действий в новые среды или стихии также размывает основы доктрины. Крупные современные державы построили свою военно-экономическую мощь на гигантской, но уязвимой сети спутников, а также водопроводов и кабелей, проложенных по морскому дну. В частности, боеспособность армии США зависит от государственных и коммерческих спутников. Их примеру последовали другие крупные армии, а национальная экономика стала полагаться на спутники, которые оказывают целый спектр услуг. Более четверти мировых поставок нефти и природного газа осуществляются по дну океана, где проложены трубопроводы. Экономики и армии зависят от Интернета, и почти все данные поступают по кабелям, проложенным по дну моря.  

К сожалению, вся эта инфраструктура уязвима и может быть нарушена, а сдерживание агрессии против инфраструктуры – дело нелегкое. Вывести из строя спутник, испортить компьютерную сеть или обрезать подводный кабель часто легче, чем отразить нападение, выбрать нападение в качестве защиты или подорвать сдерживание через отрицание. Сдерживание через наказание также ненадежно в подобных случаях. Быстрое распознание агрессора и нанесение по нему удара возмездия дело гораздо более трудное, чем в случае ударов на суше, с воздуха или на море с применением обычных вооружений. А поскольку многие страны способны эффективно действовать в этих сравнительно новых средах, выявить виновника будет еще труднее.

Что-то потерять, что-то приобрести

В каком-то смысле сдерживание стало жертвой собственного успеха. Война остается главной проверкой военных систем, структуры вооруженных сил и доктрин трудоустройства. Отсутствие войны между крупными державами с 1945 г. означает неопределенность правильного баланса обычных, ядерных и кибервооружений. И если это справедливо для устоявшихся технологий, то справедливо вдвойне для новых возможностей, включающих искусственный интеллект, новые биологические вещества, лазерное оружие, гиперзвуковые системы и робототехнику. Поскольку новые возможности толком не проверены в боевых условиях, у воюющих сторон будущего могут быть несхожие представления об их выгодах и опасностях, что повышает вероятность выбора в пользу агрессии. Это в первую очередь касается лидеров, толерантных к риску, которые исходят из того, что неопределенность будет работать в их пользу, и тем самым подрывают наиболее хрупкие опоры доктрины сдерживания. Однако вызовы, которые современность бросает доктрине сдерживания, этим не ограничиваются. Последние открытия в области механизмов принятия решений разными людьми ставят под сомнение саму логику сдерживания.

Как теоретическая концепция, сдерживание опирается на предположение, будто в рискованной ситуации люди действуют рационально в том смысле, что основывают свои решения на расчетах выгод и издержек. Считалось, что рискованные решения принимаются лишь тогда, когда предполагаемые выгоды перевешивают издержки. Однако исследования последних 40 лет в области бихевиористской экономики бросили тень сомнений на эту исходную предпосылку. Оказывается, нельзя рассчитывать на то, что люди склонны максимизировать возможную выгоду. Даже когда они это делают, то остаются на удивление слепыми и неспособными понять, как противная сторона в конфликте рассчитывает свои издержки, выгоды и риски. Человеческая природа не изменилась, но изменилось наше понимание этой природы, и притом таким образом, что это не сулит ничего хорошего для оборонных стратегий, построенных на доктрине сдерживания.

Первая проблема кроется в нашем понимании того, как лидеры представляют себе возможные потери. Согласно теории перспектив, люди будут больше рисковать, чтобы не потерять то, что уже имеют, чем для приобретения чего-то другого равнозначной ценности. Например, политики пойдут на более серьезные риски для удержания своей территории, чем для захвата чужой территории равнозначной ценности. Теоретически это явление, казалось бы, должно усиливать сдерживание, поскольку лидеры в целом предпочитают держаться за ту землю и полезные ископаемые, которые у них уже имеются, а не пытаться захватить то, что принадлежит другим. Но не все так просто.

Люди, принимающие решения, устанавливают так называемую точку отсчета, когда им нужно определиться, считают ли они свою нынешнюю ситуацию потерей или приобретением. Можно ожидать, что люди всегда основывают свой базовый ориентир на статус-кво – положении дел на момент принятия ими решения. Например, после ряда приобретений люди обычно корректируют свою отправную точку, приводя ее в соответствие с новым статус-кво. Любое последующее отступление видится им потерей, а не отвергнутым приобретением. Следовательно, нужно ожидать, что они будут терпимы к риску в своих попытках защитить последние завоевания, которые они теперь рассматривают как потенциальную потерю.   

Но эта закономерность – не палка о двух концах. После того, как люди что-то теряют, им уже не свойственно корректировать свои базовые ориентиры в соответствии с новой, менее благоприятной ситуацией, поэтому они склонны придерживаться бывшего статус-кво. Вот почему они рассматривают свои попытки вернуть то, что потеряно, не как погоню за новыми приобретениями, а как способ избежать потерь. В результате они часто готовы идти на большой риск и издержки для достижения этой цели. В качестве исторического примера можно вспомнить экономическое эмбарго США, наложенное на Японию летом 1941 г. и решение Японии напасть на Пёрл-Харбор через несколько месяцев после этого. Накладывая эмбарго, лидеры США попытались наказать Японию за агрессию против ряда государств Восточной Азии, так как США считали это потерями по сравнению с прежним статус-кво. Однако лидеры Японии обновили свои базовые ориентиры, включив в них недавно захваченные территории. Поэтому они рассматривали эмбарго как попытку американцев отнять у японцев то, что принадлежит им теперь по праву. Другими словами, обе стороны действовали в парадигме утрат, что сделало их лучше приготовленными к тому, чтобы пойти на риск и объявить войну.

Чтобы понять, как аналогичная закономерность может проявиться сегодня, достаточно взглянуть на Южно-китайское море, где Пекин занимает и укрепляет спорные территории, явно намереваясь создать новые факты на суше. Однако Соединенные Штаты и их союзники продолжают считать действия КНР незаконными и сохранять ранее существовавшее положение дел в качестве точки отсчета. Если спор достигнет критической точки, Китай и его противники будут действовать с точки зрения потерь. Поэтому обеим сторонам может быть трудно воздержаться от продавливания своей позиции.

Иррациональные умы

Логика сдерживания также во многом зависит от руководителей. Исследования науки об организации психики указывают на то, что политические лидеры на редкость оптимистичны и слишком уверены в своей способности контролировать события, проявляя те самые качества, которые помогли им прийти к власти. С учетом присущего им оптимизма, они также склонны идти ва-банк перед лицом неудачи вместо того, чтобы минимизировать потери. Нет нужды говорить о том, что любая из этих характеристик может подорвать принцип сдерживания. Предположение, будто неопределенность разрешится в чью-то пользу, искусственно раздувает предполагаемые выгоды, одновременно снижая прогнозируемые потери и делая рискованный путь действий еще более соблазнительным.  

Этот крен в сторону оптимистичных ожиданий может быть особенно явным, когда лидер страны является диктатором. Чтобы подняться на вершину в беспощадной политической среде, такие политики должны быть чрезвычайно терпимыми к риску и верить, что смогут добиться успеха, несмотря ни на что. Оказавшись у власти, они часто окружают льстецами, которые подпитывают их эго и их представление о себе как искусных стратегах. Избыточный оптимизм может отчасти объяснить, почему Адольф Гитлер принял рискованное решение о повторной милитаризации земли Северный Рейн – Вестфалия и аннексии Австрии и Чехословакии, хотя Германия на тот момент все еще была слабее Франции, Советского Союза и Великобритании. Этим можно также объяснить попытку Иосифа Сталина отказать американцам в доступе к Западному Берлину в то время, когда его страна лежала в руинах, а США имели ядерную монополию. Готовность Саддама Хусейна к войне с Соединенными Штатами не один, а даже два раза, указывает на его склонность к высоким ставкам и рискованным играм – так же, как и решение Мао Цзэдуна ввергнуть Китай в Корейскую войну, когда еще не прошло и года после его прихода к власти.

На самом деле само понятие, будто у всех людей один и тот же когнитивный аппарат, одно и то же рациональное мышление, на поверку оказывается не фактом, а просто мнением. Исследование науки о поведении и человеческой психике показало, что культурная среда может вызывать глубокие различия в когнитивных процессах, в том числе в понимании людьми справедливости, издержек, выгод и рисков.

Экономические эксперименты демонстрируют эти различия в действии. В так называемой «игре ультиматумов», например, Игроку А выдается определенная денежная сумма, скажем 100 долларов, и ему велят предложить какую-то сумму наличными, от 1 до 100 долларов, Игроку Б, который может принять эту выплату или отказаться от нее. В последнем случае оба игрока остаются с пустыми руками. Американские подданные обычно соглашались с разделением денег, близким к 50 на 50. Когда они были в роли Игрока Б, то с большей вероятностью отвергали предложения поделить деньги не в равных долях, несмотря на то, что принятие любого предложения выше нуля улучшило бы их финансовое состояние. Однако в менее развитых обществах из некоторых регионов Центральной Азии и Латинской Америки люди, находившиеся в роли Игрока А, были гораздо менее щедрыми; однако Игрок Б редко отказывался даже от небольших сумм. Хотя в других случаях жители Центральной Азии, Восточной Африки и Новой Гвинеи, находившиеся в роли Игрока Б, иногда отказывались от денег, даже когда им предлагалось более половины суммы.

Иными словами, люди далеко не всегда являются машинами по максимизации пользы, рационально стремящимися к материальной выгоде и ожидающими, что другие будут делать то же самое. Они готовы отвергнуть то, что воспринимают как несправедливость или неуважение к их личному достоинству, даже отказавшись от существенной материальной выгоды для себя. Вот почему лидеры иногда отвергают беспроигрышные сделки в пользу внешне нерационального исхода, при котором обе стороны что-то теряют.  

Последствия для доктрины сдерживания поистине отрезвляют. Наглядным примером может служить Кубинский кризис. Советского генсека Никиту Хрущева отчасти мотивировало ощущение несправедливости относительно баланса в размещении американских и советских ракет за рубежом. США разместили ядерные ракеты на южном фланге СССР в Турции, поэтому Хрущев ожидал, что Вашингтон смирттся с размещением советских ракет на Кубе. Когда Кеннеди потребовал от Хрущева убрать ракеты с Кубы, оба лидера начали играть в разновидность игры ультиматумов с повышенными ставками: Кеннеди дал гарантию, что США не вторгнуться на Кубу в обмен на вывод советских ракет с этого острова — взаимовыгодный исход, пусть и с небольшим бонусом для Советов. Если бы Хрущев отказался, вполне вероятным был заведомо проигрышный для обеих сторон исход: война.

По идее Хрущев должен был бы сделать очевидный выбор. С учетом колоссального ядерного превосходства США над Советским Союзом, ракеты США в Турции были сущим пустяком. Но поскольку Хрущев находился под давлением необходимости продемонстрировать своим коллегам в советском руководстве (и можно подозревать, что и самому себе также), что ему предлагают справедливую сделку, ракеты в Турции стали критическим вопросом на переговорах по разрешению кризиса. В конце концов, Кеннеди обещал тихо вывести ракеты из Турции, Советы вывезли ракеты с Кубы, и войну удалось предотвратить. Уроки кризиса ясны: даже в вопросах жизни и смерти понятие справедливости играет важную роль, и если с этим не считаться, можно поставить мир на грань ядерной войны, вопреки здравым расчетам, лежащим в основе сдерживания.  

Памятуя о пробелах

С учетом всех этих теоретических и практических ограничений может показаться, что от политики сдерживания следует вообще отказаться – по крайней мере, в оборонной политике и стратегии. Но если перефразировать Уинстона Черчилля, сдерживание может быть худшим способом обороны, но лучше пока ничего не придумано.

Вместе с тем, политики должны переосмыслить стратегии сдерживания своих стран с учетом меняющихся условий: вызовов многополярного мира, появления передовых вооружений и новых открытий в области психологии принятия решений. Любая попытка укрепить политику сдерживания должна не отмахиваться от этих факторов, а принимать их во внимание.

Для США это означает всеобъемлющую оценку военного баланса сил. Нужно лучше понимать, как Китай и Россия, главные мишени американской политики сдерживания, рассчитывают военный баланс, а также издержки и риски агрессивных действий. Например, американские аналитики склонны оценивать стратегический баланс сил, исходя, в основном, из ядерных вооружений, имеющихся в наличии. С другой стороны, их российские коллеги включают в расчеты также системы противоракетной обороны, раннего оповещения, кибероружия и высокоточных обычных вооружений на стратегических носителях. Китайские стратеги обычно придерживаются такого же всеобъемлющего подхода к оценке стратегического равновесия.   

На теоретическом уровне политики должны изменить свое мышление в отношении эскалации. Современные стратеги все еще пользуются метафорой времен холодной войны: лестница эскалации, ступени которой символизируют постепенное и линейное наращивание военных действий от низшего уровня конфликта с применением обычных вооружений до обмена ядерными ударами. В век высокоточных боеприпасов и кибератак данная линейная метафора нуждается в пересмотре. То, что в итоге получится, может меньше напоминать лестницу и больше быть похожим на паутину перекрещивающихся путей. На каждом перекрестке эскалация в одной области, будь то киберпространство, морское дно или космос, может спровоцировать эскалацию в другой области. Эта модель  перекрестков и развилок позволила бы США определить области, где у них имеются преимущества над противниками, и области, где им нужно предпринять шаги для усиления сдерживания.

Соединенным Штатам также придется найти способы выиграть время, чтобы отсрочить неминуемые удары и усовершенствовать свою способность определять, откуда они нанесены. В конце концов, достижения в искусственном интеллекте и «больших данных» могут оказаться полезными для оперативного обнаружения следов агрессора. Лишая возможных агрессоров уверенности в своей способности действовать анонимно, эти инструменты сделают более вероятной угрозу наказания и тем самым усилят сдерживание.

Для снижения неопределенности по поводу новых, неиспытанных возможностей армии США необходимо также готовить личный состав к самым разным сценариям вооруженного конфликта. После 11 сентября вооруженные силы, в основном, уделяли внимание подготовке к контртеррористическим операциям и к обезвреживанию мятежников, а не к вызовам, связанным с действиями великодержавных противников. Проведение учений, приближенных к боевым действиям против передовых вооруженных сил, позволят проверить действенность различных военных доктрин, структуру и возможности вооруженных сил.

Что касается человеческой природы, то ее, конечно, не изменишь, но политикам следует, по крайней мере, отдавать отчет в том, как люди принимают решения в условиях повышенного риска. Это не означает, что они должны погружаться в исследование науки о поведении и психологии человека больше, чем их предшественники, которым, на заре ядерного века, приходилось развивать у себя более глубокое понимание квантовой физики. Однако у них должно быть четкое понимание того, что открытия в этих областях могут нести стратегии сдерживания и ее успешного применения в будущем. В частности, важно понимать, что больше всего ценят, и что боятся потерять отдельные их противники, особенно диктаторы. Такое знание позволяет лидерам отладить и откорректировать свои стратегии сдерживания на основе наказания.

Со времен Второй мировой войны оборонная стратегия США опиралась на доведение до сведения противников, что любая их агрессия либо обречена на неудачу, либо спровоцирует мощный ответный удар – то есть на доктрину сдерживания. Успех этой стратегии до недавнего времени убеждал многих лидеров в Вашингтоне, что большая война маловероятна. С их точки зрения сдерживание – беспроигрышная тактика, которую следует лишь немного усовершенствовать. Однако, по мере подъема великих ревизионистских держав, с учетом того, что конкуренция в военной сфере переносится также на новые виды вооружений и незнакомые области и среды, эффективное сдерживание становится все более трудной задачей. Страхи, которые однажды побудили стратегов и политиков принять доктрину сдерживания, по-прежнему актуальны. Новая война между крупными державами может быть связана с ужасающими человеческими и материальными потерями, и американские политики правильно делают, когда ищут стратегии, способные сдержать подобный конфликт. Но чтобы преуспеть на этом поприще, им, прежде всего, не нужно относиться к сдерживанию как к чему-то само собой разумеющемуся.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 1, 2019 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

} Cтр. 1 из 5