09.05.2020
Живое и мёртвое
Колонка редактора
Хотите знать больше о глобальной политике?
Подписывайтесь на нашу рассылку
Фёдор Лукьянов

Главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Директор по научной работе Международного дискуссионного клуба «Валдай». Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Контакты

Тел. +7 (495) 980-7353
[email protected]

Почему расхождения России и Запада в трактовке Второй мировой будут нарастать
Толкование истории – суверенное право любой нации, каким бы искажённым или даже диким оно ни было. «Война памяти», набиравшая обороты в Европе все последние годы, немного затихла на период карантинов, но очень скоро вновь разгорится. В мире после нынешней встряски, которая только усугубила и без того нараставшую неразбериху, вопрос о самоидентификации станет определяющим для многих наций и государств.

Моё первое отчётливое воспоминание о 9 мая – 30-летие Победы в 1975 году. Мне восемь лет. Я стою на балконе третьего этажа нашего дома на окраине Москвы, который, как я слышал с раннего детства, «строили пленные немцы», и смотрю во двор, уже совсем зелёный. Тепло, разгар настоящей весны, внизу прохаживаются, стоят, сидят люди. Кто-то с гитарой, есть с цветами, некоторые в орденах, слышны разговоры, а иногда где-то запевают нечто военное. Атмосфера расслабленная и приподнятая. Есть ощущение какой-то щемяще-уютной сопричастности. Как в песне, впервые исполненной только что, к той годовщине – «праздник со слезами на глазах».

Я вспомнил об этом впечатлении совсем недавно, и меня поразила одна мысль. Многим ветеранам, которые принимали поздравления и вспоминали минувшие дни, было тогда примерно столько, сколько мне сейчас – пятьдесят с небольшим. Не пожилые «свидетели эпохи», занудно поучающие молодёжь – «вот в наше время…», а полные энергии люди в расцвете сил. И война, закончившаяся тридцать лет назад, отстояла от них во времени настолько же, насколько от меня сегодня отдалено начало 1990-х, когда, заканчивая учёбу в университете, я начинал свою трудовую деятельность. Кажется, вчера…

Пишу об этом не для того, конечно, чтобы проводить параллели и сравнивать прожитое. Речь о восприятии войны. В то время она была реальным переживанием для значительной части населения огромной страны. И тех, кого война коснулась непосредственно, и тех, кого относительно обошла, как мою семью, ставшую скорее исключением – так вышло, что никто из ближайших родственников не воевал. Оба моих деда отправились в военкомат летом 1941 года, чтобы попроситься на фронт, но у партии и правительства было своё представление о предназначении творческой интеллигенции в годину испытаний, и их не взяли. Зато мама рассказывала, как её, 10-летнюю девочку, будили ночью, потому что налёт и надо срочно спускаться в бомбоубежище. И как дядя, занимавший ответственный пост в министерстве речного флота, достал пропуск на Парад Победы, где она видела Сталина на мавзолее и фашистские флаги, которые бросали к его ногам.

Для меня, родившегося спустя 22 года после Великой Отечественной, война оставалась почти что частью моей собственной биографии. Прежде всего, потому что имела ярко выраженное человеческое измерение, которое проявлялось по-разному. И фактом физического присутствия большого числа участников и очевидцев, и даже официальной риторикой, сочетавшей героику и трагедию, триумф и горе военного времени. В центре, например, советского кинематографа о войне, который подарил миру несколько настоящих шедевров, всегда был человек, через личность которого и подавалась эпоха во всём её масштабе. Не хочу идеализировать тогдашнюю пропаганду, ставившую свои задачи и рисовавшую нужный образ, но ей нельзя было отказать в гуманистической составляющей.

75-летие Победы стало совсем не таким, как предполагали. Последняя круглая годовщина, которую может отметить ещё сколько-нибудь значимое число ветеранов, скомкано пандемией, повсеместно отменившей мероприятия. Примирения в память о беспрецедентном единении времён Второй мировой, которое могли бы обозначить совместные торжества и приезд множества иностранных гостей в Москву, не состоялось. «Война памяти», набиравшая обороты в Европе все последние годы, немного затихла на период карантинов, но очень скоро вновь разгорится.

Почему войны памяти будут обостряться и чем это грозит ЕС и России
Фёдор Лукьянов
Война памяти резко вышла на новый виток – взаимные выпады происходят едва ли не ежедневно. Есть конкретный повод – 75-летие окончания Второй мировой войны. Но речь не о самой истории, а о текущей политике, и тут важно понимать, в чём прикладные причины для актуализации этой темы.
Подробнее

В мире после нынешней встряски, которая только усугубила и без того нараставшую неразбериху, вопрос о самоидентификации станет определяющим для многих наций и государств. А это всегда обращение к прошлому.

Раскол по линии интерпретации самой кровопролитной мировой войны, уроки которой определили всё мироустройство, не до конца демонтированное и сейчас, будет углубляться.

Сражение против ревизионизма объявлено одним из приоритетов российской политики. На эмоциональном уровне, действительно, невозможно смириться с тем, что историческое восприятие восточноевропейских стран с их крайне специфическим опытом ХХ века превращается в общеевропейскую трактовку событий 1930-х и далее. Политически это едва ли обратимо, поскольку, повторю, связано с попыткой обрести основу для единой европейской идентичности в период потрясений. Политизация военной темы в Европе – результат прежде всего её внутренних процессов, в которых СССР/Россия служат рычагом. По мере дальнейшего обострения мировой ситуации, в частности, столкновения КНР и США, которое подхлестнули противоречия по поводу вируса, потребность в объединяющем нарративе будет только возрастать. Не случайно союзником России в «войнах памяти» всё больше выступает Китай, хотя его расстановка акцентов в истории Второй мировой, мягко говоря, не вполне совпадает с российской. Европе же готова солидаризироваться с версией о решающей роли Соединённых Штатов в разгроме нацизма. Это упрощает внутреннее сплочение и комфортно позиционирует Старый Свет в разгорающейся американо-китайской борьбе за мировое господство.

России не удастся заставить кого-то из европейцев смотреть на их собственную историю так, как нам представляется правильным. В этом смысле полемика вокруг памятников, наподобие той, что вспыхнула недавно из-за решения демонтировать один монумент в Праге и установить другой, никуда не ведёт.

Толкование истории – суверенное право любой нации, каким бы искажённым или даже диким оно ни было.

Другое дело, что в самой Европе вопрос о Второй мировой не закрыт. Статья министра иностранных дел ФРГ Хайко Мааса в журнале «Шпигель» в преддверии 75-летия окончания войны в Европе – свидетельство того, что в Германии понимают, как опасна для европейского сообщества, возникшего из уроков катастрофы прошлого века, релятивизация зла и добра, происходящая в ходе ревизии истории войны. Министр просто-таки спорит с резолюцией Европарламента, почти единогласно принятой прошлой осенью: «Попытки бесчестным образом переписать историю, снова и снова предпринимаемые в последние месяцы, требуют от нас чёткого прояснения позиции, которого вообще-то не должно бы требоваться перед лицом неоспоримых исторических фактов: только Германия развязала Вторую мировую войну своим нападением на Польшу. И только Германия несёт ответственность за преступления против человечности, совершённые во время холокоста. Тот, кто сеет в этом сомнения и заставляет считать другие народы соучастниками, совершает несправедливость по отношению к жертвам. Тот превращает историю в инструмент и раскалывает Европу». Причины этой публикации – сугубо внутриевропейские, но, понимая общую атмосферу, будем ждать, когда и кто назовёт Хайко Мааса капитулянтом и путинской марионеткой.

Для нас же главное – чем Великая Отечественная война будет в дальнейшем для России – не в качестве внешнеполитического инструмента, действенность которого снижается, а как часть самосознания.

Уходят последние люди, видевшие эту войну, что снимает последние ограничения на мифотворчество. Для мифа детали важны чем дальше, тем меньше. Казусы со шмайсерами на памятниках или финскими военными на плакатах ко Дню Победы будут повторяться всё чаще до тех пор, пока на них просто не перестанут обращать внимание. И в каком-то смысле это неизбежно. Много хуже другое. По мере исчезновения человека из образа великой войны (исчезновения физического в качестве живых участников и фигурального как преобладания идеологических штампов) она окончательно превратится в набор административно-коммуникационных приёмов, используемых в текущих политических целях. И это станет гораздо более сильным ударом по живой памяти о ней, чем любой ревизионизм за нашими границами.

Профиль

№2
2020 Март/Апрель
Полистать номер