Год минувший и год наступивший объединяет одно – только и разговоров, что об искусственном интеллекте. Фёдор Лукьянов беседует о этом феномене с Андреем Володиным, доцентом кафедры исторической информатики МГУ имени М.В. Ломоносова. Интервью состоялось в рамках программы «Международное обозрение».
Фёдор Лукьянов: Если взглянуть на историю – я понимаю, что это спекуляция, но всё-таки – с какими технологическими изменениями прошлого можно сравнить искусственный интеллект по масштабу воздействия? Это революция или не совсем?
Андрей Володин: Да, это хороший вопрос, и сегодня о нём многие задумываются. Скорее всего, потому что искусственный интеллект – явление, которое оказывает комплексное влияние. И мы можем вспомнить многие дискуссии о промышленной революции. В 2025 г. премию по экономике получил известный специалист Джоэл Мокир, который давал так называемое отрицательное определение индустриальной революции, что это и не это, и не то, а это всё вместе. И поэтому, с одной стороны, конечно, искусственный интеллект – эволюционное развитие компьютерных технологий, которое продолжается, по сути, последние два века, начиная от первых представлений об алгоритме в современном смысле до сегодняшних уже больших данных.
Несмотря на всю сложность, допустим, каких-нибудь генеративных предобученных трансформеров, то, что они делают очень человекообразные тексты, то есть те, которые мы можем тоже создать, вызывает опасения. Но, сравнивая это с революцией, я бы обратил внимание на несколько аспектов. Речь, конечно, не столько про саму технологию, сколько про данные, которые мы накопили за последние 30–40 лет, потому что без них такого эффекта скорее всего не было. И если мы говорим про данные, то это значит революция фиксации. В некотором смысле её можно уподобить тому, как печатный станок изменил доступность к этим данным. Но мы живём ещё и в эпоху сверхкоммуникаций, которые связаны с интернет-технологиями, со всемирной паутиной 1990-х годов. И вот всё это в комплексе в итоге меняет наше представление о том, как мы взаимодействуем с миром и в какой мере компьютерные подходы вообще могут нас заменять.
Фёдор Лукьянов: Так всё-таки, если упростить, революция или не революция?
Андрей Володин: Я думаю, в будущем на это будут смотреть как на революцию прошлого.
Но мы размышляем об этом и начинаем думать, что в какой мере то, как сегодня строят свои мысли и алгоритмы какие-нибудь популярные чат-боты, приведёт их к осознанию того, что они роботы.
Фёдор Лукьянов: Вот вы упомянули по поводу настороженности… И, действительно, был период всплеска интереса к научной фантастике, например, в 1970−1980-е годы… И тогда, в общем, на будущее, технологические изменения смотрели скорее с оптимизмом, верой, что это принесёт улучшение. Сейчас ощущение, что люди скорее боятся этого будущего. Во-первых, так ли это, во-вторых, если да, то такое бывало уже в истории техники и науки?
Андрей Володин: Мне кажется, техники вообще принято бояться. То есть мы можем даже не ходить за относительно дальними примерами луддитов, которые разрушали станки в начале XIX века, но можно взять относительно недавнюю историю освоения атома. Очевидно, что в середине ХХ века переживания, будет ли ядерная война, к чему она приведёт, и в какой мере научные открытия могут оказаться фатальными для человечества, мне кажется, были очень естественны.
Другой пример тоже относительно недавний, это, конечно, генная инженерия. Если мы вспомним все дискуссии вокруг овечки Долли и того, можно ли так обращаться, допустим, с человеком, и как использовать генетические ножницы сейчас, это такое же переживание, просто немного в другом аспекте. Потому что, мне кажется, это связано с тем, что мы часто оказываемся в западне диалога. Мы настолько привыкаем общаться с искусственным интеллектом, что начинаем его одушевлять. И это сегодня достаточно частая проблема. Мы видим по новостям, что кого-то, как считают, чат-бот склоняет к самоубийству, а кого-то к изменению жизни. Так ли это?
И, с одной стороны, появляется алармизм, что это приведёт к каким-то ужасным последствиям, а, с другой стороны, появляется оптимизм, что давайте используем, и жизнь поменяется.
Фёдор Лукьянов: Вот два примера, которые вы привели – атомная энергия и генные изменения. Ведь на самом деле искусственный интеллект, или, во всяком случае, то представление, которое его окружает, сочетает и то, и другое. Потому что, с одной стороны, это страх перед совершенно другим типом разрушения в войне. Мы видим, собственно, уже даже примеры. А с другой – вмешательство в естество человека, в его божественные прерогативы. То есть, в некотором смысле, это хуже. Это как сочетание всех страхов прежних.
Андрей Володин: Да, получается, что так. И во многом, мне кажется, это вопрос, связанный с каким-то нашим экзистенциальным кризисом. В какой мере мы действительно ценны и действительно ли мы достаточно творческие. Потому что в большинстве дискуссий об искусственном интеллекте мы видим тезис, что большую часть рутинных, простых задач он сможет решать. Но особенно, если мы говорим об агентном искусственном интеллекте, который самостоятельно принимает решения. И значит, что мы оказываемся в ситуации, когда нам нужно сделать что-то большее. Можем ли мы это сделать, и может ли каждый такое? Это, в общем, большой вопрос. Потому что требование быть творческим оказывается часто избыточным, ведь достаточно просто хорошо делать свою работу. А сейчас говорят, что хорошо, а может быть и лучше, чем хорошо, сделает искусственный интеллект. И, значит, возникает задача посмотреть, в чём самость и в чём преимущество человека, есть ли это преимущество, или мы так же, как он, но медленнее обрабатываем гораздо меньше объёма информации.
Фёдор Лукьянов: То есть страх проиграть конкуренцию, получается?
Андрей Володин: В некотором роде, да. С одной стороны, мы, конечно, чувствуем удобство от технологий, но в конкуренции, скорее, уступаем. Это, надо сказать, замечено ещё было в 1950-е гг., когда первые теоретики информации понимали, что у человека слишком много недостатков. В частности, мы последовательно воспринимаем информацию, не очень хорошо её запоминаем. И, в общем, в итоге оказывается, что именно наш особый взгляд интересен. А в больших языковых моделях получается так, что мы можем увидеть сразу много. И лучше это, чем, допустим, персональный взгляд или нет.
Фёдор Лукьянов: А вот насколько в ногу идут, собственно говоря, математические, инженерные, алгоритмические изыскания, прогресс в этой условно технической сфере, с одной стороны, и гуманитарные составляющие, этические вопросы, с другой? Иногда кажется, что сейчас на этику стали смотреть как на что-то менее существенное.
Андрей Володин: Мне кажется, что в последнее время как раз этика оказывается одним из ключевых вопросов, потому что из-за этики мы, собственно, должны принимать решения, каким образом алгоритмизировать тот или иной процесс. И мы стали ощущать, что алгоритм – не что-то такое богом данное, а программа, которая в том числе содержит в себе некоторые решения, которые чаще всего закладываются программистом, предполагающим, что в той или иной ситуации нужно поступить так.
Простой пример, связанный с самолётами. Хотя большинство самолётов пользуются автопилотами, вопрос, как взлетать и сажать летательный аппарат, всё равно требует оператора. И в этом смысле мы понимаем, что, конечно, алгоритмизация сильно выросла, особенно в контексте использования нейронных сетей. Но все IT-специалисты говорят, что занимаются не искусственным интеллектом, а машинным обучением. Это немного другая задача, и она не претендует на большие цели. А большие цели – как раз сильный искусственный интеллект, где этика принципиально важна. И тут вспоминаются законы робототехники Азимова, в какой мере машина может навредить человеку или нет.
Фёдор Лукьянов: Грандиозное начинание Трампа 2025 г. – проект Genesis… Его сравнивают с Манхэттенским проектом, мол, это нечто, чуть ли не меняющее всю мировую ситуацию. Получается, опять гонка за самое главное? Кто проиграл, тот проиграл и всё? Я имею в виду в международно-политическом смысле, или это немножко, как бывает, раздули?
Андрей Володин: Мне кажется, ситуация сложнее. Хотя, очевидно, ключевые игроки борются за своё право первенства и лидерства, но на самом деле, даже технологически, существует ситуация взаимозависимости. Потому что у одних есть богатые данные, у других быстрые чипы, у третьих более удачные технологии, и всё равно происходит взаимовыгодный обмен.
Не только потому, что они первые, но и потому что темп развития технологий нужно поддерживать постоянно. А если мы его не поддерживаем, то очень быстро отстаём. И в некотором смысле получается, что это новый виток такого мирового неравенства. Доступ и возможность использовать такие технологии окажется принципиальным отличием для тех, кто будет лидером будущего пятидесятилетия.
