Россия в глобальной политике

«Люди, основавшие современное господство буржуазии, были всем, чем угодно, но только не людьми буржуазно-ограниченными», – писал Фридрих Энгельс во Введении (1875–1876) к незавершённой «Диалектике природы».

Культурная революция 1968 г. освободила людей от былых «викторианских» ограничений и правил, что, как окончательно выяснилось в 1990-е, отлично сочетается со всеобъемлющим рынком, подчиняющим области жизни, которые раньше казались незыблемо автономными. Среди прочего, выяснилось, что «продаётся», «коммодифицируется», наряду с известной фотографией Че Гевары, и образ французского философа в его белой водолазке под вельветовым пиджаком. Участники молодёжных левых движений 1960-х – начала 1970-х гг. превосходно вписались в капиталистический мир, обретя власть не только в университетах и музеях, но и в государствах и порой даже в бизнесе. «Левый либерализм» и «неолиберализм» оказались куда ближе друг другу, чем можно было бы ожидать. Стив Джобс из любимой Мишелем Фуко Калифорнии воплотил новые мечты большой части человечества.

Но, что бы ни вышло из той культурной революции, многие из творцов её были люди сложные и, не побоюсь этого слова, великие.

Фукольдианский анализ структур власти, его внимание к социальной обусловленности знания и разоблачение «объективной науки», критика упрощённо понятого историзма (определение диахронических «разрывов») в определённом смысле действительно стали переворотом в общественных и гуманитарных науках, после которого нельзя делать вид, что ничего не случилось.

Филолог-классик Андрей Россиус в своё время верно заметил этот «соблазн отделаться от какого-то события мысли, объявив его ничего не стоящей ерундой»[1]. Так вот, отделаться не получится.

Искусством остранения, этим умением увидеть парадокс в привычном, философ владел превосходно. Взгляд у Фуко был пристальный и знал он действительно очень много, пусть знатоки и находят в его прозе суждения скорее смелые, нежели точные. Может быть, сам образ мысли французского философа оказался важнее тех или иных его исторических выводов. Подобно тому, как Гегель, кому Фуко посвятил свою дипломную работу, породил последователей в диапазоне от революционеров до охранителей, так и сам Фуко повлиял на людей глубоко несходных – к примеру, на историков таких разных, но равно чуждых левому либерализму, как Стивен Коткин и Модест Колеров.

В духе гегелевской же диалектики можно рассуждать о том, как из телеологического Гегеля выходит телеологический и сциентистский Маркс, из Маркса – коммунист Грамши, увидевший не только политико-экономическую, но и «культурную гегемонию» правящего класса, а из Грамши – Фуко с критикой любой телеологии, сциентизма и системы как подавляющего «дискурса». Грамши, возможно, повлиял на Фуко через Альтюссера, который был репетитором («кайманом») Фуко по философии в парижской Высшей нормальной школе и остался его другом на всю жизнь; вопрос этот, видимо, требует более внимательного изучения[2]. Конечно, Фуко можно сопоставить с теоретиками франкфуртской школы – Максом Хоркхаймером, Теодором Адорно, Гербертом Маркузе, хотя их он, кстати, никогда внимательно не изучал, несмотря на то что в университетские годы выучил немецкий, чтобы прочитать Ницше.

Фуко не был одиночкой, но находился внутри течения, которое повлияло на мировые представления о гуманитарном и общественном знании и о политике. Политически оно вписывается в широкую рамку «новых левых» движений. Редактор перевода биографии философа в серии ЖЗЛ Сергей Фокин с понятной завистью описал парижский круг середины XX в. как «“коммунизм мысли”»[3]. Близ Фуко работали Жиль Делёз, Феликс Гваттари, Жан Бодрийяр, Жак Деррида, Пьер Бурдьё, упоминавшийся Луи Альтюссер. Старшими современниками были Гастон Башляр, Ролан Барт, Жак Лакан, Жорж Кангийем, его научный наставник, наконец, Жорж Дюмезиль, благодаря которому молодого выпускника Высшей нормальной школы позвали руководить Французским домом при Упсальском университете (1955–1958); в 1970 г. Дюмезиль с его репутацией консерватора (!) поддержал избрание философа в Коллеж де Франс. Рядом с философией Фуко стояли музыка (Пьер Булез) и поэзия (Рене Шар). Несмотря на, разумеется, интриги и распри, речь идёт о действительно целостном течении, причём неразрывно связанном с французским языком. Возможно, Париж тогда в последний раз выступил мировой столицей. Ничего радикально нового в общественных и гуманитарных науках с тех пор создано не было.

«Слова и вещи» Фуко опубликовали у нас ещё в 1977 г. под грифом «Для научных библиотек»[4], а после распада Союза, во второй половине 1990-х – 2000-е, на западные грантовые деньги быстро издали практически всё его наследие, пусть тиражи были заметно меньше, чем во Франции или в США, а качество переводов не всегда хорошее, так что и без того сложные, запутанные тексты могли стать попросту непонятными. Термин «дискурс» вошёл в наш академический жаргон и используется почти всегда неправильно, едва ли не как синоним понятия «взгляды» или «споры» (не по созвучию ли со словом «дискуссия»?!). Так же ошибочно, впрочем, и деконструкция Жака Деррида стала у нас своего рода синонимом «разрушения». Для многих гуманитариев 1990-х гг. освоение языка французских философов открыло возможность выжить в старой профессии в условиях развернувшейся социальной катастрофы, которую слишком многим из них не хотелось замечать. Отсюда, похоже, и введённое Вячеславом Курицыным и замеченное Михаилом Гаспаровым выражение «ботать по Дерриде»[5], и стихотворение Тимура Кибирова про «феню» «Я говорю не дискурс, а дискурс…» (1998). За иронией, впрочем, крылось восхищение: «“Деррида”, например, – нечто четырёхколесное, двухместное, с откидывающимся верхом. “Батай” – припахивающие кадавром, назойливо душные духи; “Барт” – сорт трубочного табака, чуть мягче “Кавендиша”; “Делёз” – анисовая настойка ядовито-жёлтого цвета. С Фуко всё ясно: он, как известно, маятник. На фоне такого пиршества… “Хайдеггер” тянет лишь на сорт светлого пива»[6]. Кто знает, может, такие остроты и понравились бы героям. Но ведь лёгкость выражения (как говорили раньше, галльская) маскирует сущностно трагический смысл философии Фуко, как, впрочем, и других рядом упомянутых философов. Наверное, чтобы лучше это понять, нужно было окончательно избавиться от позднесоветской веры в обязательную победу разума, свет которого всё чаще виделся к западу от наших границ.

Весной 1845 г. молодой Маркс в «Тезисах о Фейербахе» провозгласил: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[7].

Стремление к политическому действию Фуко унаследовал от левой традиции, членства во Французской коммунистической партии, и на этом пути его легче всего критиковать. Череда поздних политических увлечений Фуко движениями, в которых он не умел по-настоящему хорошо разобраться, от аятоллы Хомейни до польской «Солидарности», оставляет впечатление безответственности и пренебрежения судьбами людей.

Как легко человеческое стремление к взаимопомощи, жертве и подвигу оборачивается сытой, высокомерно-снисходительной и опасной поддержкой тех, кого победители объявили жертвами! Как легко оказалось перейти грань от запомнившихся со школы слов Ивана Иваныча Чимши-Гималайского из чеховского «Крыжовника» («Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком…») к лживому пошлому восклицанию президента Вацлава Гавела из безопасного и благополучного Пражского Града: «Я тоже чувствую себя албанцем», – с циничным дополнением, что бомбардировки Югославии носили «исключительно гуманитарный» (exclusivement humanitaire) характер[8]. Зачитывавшиеся Фуко молодые борцы за освобождение от буржуазных уз морали и гнёта капиталистического отчуждения, повзрослев, не просто отлично примирились с рыночной экономикой, но с энтузиазмом поддержали как бомбардировки Югославии, так и другие войны НАТО по всему миру. Во Франции достаточно вспомнить европарламентария Даниэля Кон-Бендита, министра иностранных дел (2007–2010) Бернара Кушнера (в 1982 г. он с Фуко ездил в Польшу поддерживать «Солидарность»), влиятельных философов, когда-то шумных маоистов Бернара-Анри Леви и Андре Глюксмана, чей сын как раз на днях стал кандидатом социалистического блока на президентских выборах 2027 года. За Рейном Йошка Фишер, через Атлантический океан – правда, с оговорками, – Билл Клинтон. Подавление, оказывается, необязательно носит галстук, но может расстегнуть («небрежно», как пишут в плохих журналах) верхнюю пуговицу рубашки.

А ещё выяснилось, что разоблачение унаследованного от позитивистски-гегельянского XIX столетия телеологического «нарратива» как подавляющего «дискурса» можно легко инструментализировать, создав свой, произвольный «нарратив» на службе собственной политической пропаганды.

«Человеческая неповторимость», о которой пишет Сергей Фокин[9], та излюбленная Фуко «законная непохожесть» (étrangeté légitime) Рене Шара обернулась невиданной стандартизацией и триумфом нового мещанства, воспитанного рекламой, об этой «непохожести» кричащей. Новые формы контроля под маркой свободы оказались куда действеннее прежних – и более вездесущими. Сегодня вызовом обществу, настоящей «трансгрессией» становится уже традиционная многодетная семья, особенно небогатая.

Только здесь критику Фуко нужно остановить своё злорадство и праведный гнев. Мы встали на зыбкую почву самодовольства. Современный консерватизм в странах христианского наследия основан на том же словаре «новых левых» 1960-х – 1980-х гг. – «нарративах», «идентичности» и т.д., и пусть тот, кто считает разные изводы этого консерватизма, включая завистливую обывательскую мигрантофобию, образцом гуманизма, первым бросит во французского философа камень.

Автор: Андрей Исэров, кандидат исторических наук, заместитель декана факультета мировой экономики и мировой политики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.