04.12.2018
Кризис либерализма в оценках его адептов
Рецензии
Дарья Казаринова

Кандидат политических наук, доцент кафедры сравнительной политологии Российского университета дружбы народов, приглашенный профессор Университета Комплутенсе (Мадрид), член правления Российской ассоциации политической науки.

Аффилиация

Researcher ID A-5085-2017
Scopus Author ID 57195478048

Контакты

E-mail:  [email protected]
Адрес: Роcсия, 117198, Москва, ул. Миклухо-Маклая, 6

Lilla M. The Once and Future Liberal: After Identity Politics. – London: Hurst&Co, 2018.

Deudney D., Ikenberry G.J. Liberal World. The Resilient Order. // Foreign Affairs. – 2018. — Vol. 97. – N. 4. — P. 16-24.

Luce E. The retreat of western liberalism. – New York: Atlantic Monthly Press, 2017.

Deneen P. J. Why Liberalism Failed. – New Haven, CT: Yale University Press, 2018.

Кризис и даже закат либерализма и возможный конец либерального мирового порядка – одна из самых обсуждаемых тем в мировой политической науке. Лучшие умы ломают копья, пытаясь доказать, что пациент скорее мертв, чем жив, или, наоборот, с либерализмом в целом все прекрасно, а трудности есть только с либеральным мировым порядком. Оправившись от шока Брекзита и Трампа, интеллектуалы начали масштабную кампанию против нелиберального популизма, хотя часть из них и признает проблемы и ошибки, допущенные архитекторами либерального мирового порядка, и необходимость тотальной реконструкции.

Кризис американского либерализма в XXI веке, по мнению профессора Колумбийского университета Марка Лилла, – это кризис воображения и амбиций со стороны самих либералов, и кризис принадлежности и доверия со стороны американского общества. Американские либералы утратили понимание основного закона демократической политики – не терять связи с общественными настроениями, чувствами демоса. Хотя либералы привнесли в электоральный процесс множество значимых вещей: ценности, обязательства, политические предложения, они не создавали главного – образа общего будущего.

Лилла предлагает оригинальный взгляд на американскую политическую историю последнего столетия, которая может быть описана как история двух заветов (dispensation): «Завета Рузвельта», который начался с Нового курса (New Deal) и продолжался до эпохи движения за гражданские права и Великого общества (Great Society) 1960-х гг. с системой социальной поддержки – велфера, и «Завета Рейгана», стартовавшего в 1980-е гг. и сметенного нынешней волной популизма. Каждый из «заветов» предписывал Америке определенную историческую судьбу и парадигму со своими категориями политического языка. Завет Рузвельта рисовал образ Америки, граждане которой участвуют в коллективном предприятии для защиты друг друга от рисков, трудностей и нарушения фундаментальных прав. Главные слова «Рузвельтова завета» – солидарность, возможности, общественный долг. «Рейганов завет» создавал образ индивидуалистической страны, в которой семьи, малые сообщества и бизнес процветают, сбросив ярмо государства. В его словаре такие слова, как «самостоятельность» и «минимальное государство». Если «Рузвельтов завет» по своему духу – это политика, то есть ориентир на взаимодействие и социальные связи, то «Рейганов», соответственно, – антиполитика. Ну а либералы занялись тем, что Лилла называет псевдополитикой.

Во времена заката «Рузвельтова завета» и подъема амбициозных правых либералы должны были сформировать обновленный политический образ общей американской судьбы, адаптированный к новым реалиям жизни общества. Однако сделать этого не смогли. Началось «великое отречение либералов» (The Abdication). Они углубились в развитие политики идентичностей, постепенно утрачивая понимание общих основ гражданства и нации. Главная идейная проблема была в том, что либерализм идентичностей (identity liberalism) не противоречит фундаментальному принципу рейганизма – индивидуализму, а, наоборот, укрепляет его. Таким образом, либералы стали играть на поле консерваторов.

Изначально левая политика идентичности апеллировала к наиболее широким классам американского общества, афроамериканцам или женщинам, мобилизуя их политическую поддержку под лозунгом борьбы за их права. Это открыло путь к псевдополитике, сосредоточенной на самой себе, эксклюзивной, ориентированной на все более дифференцирующиеся и закрытые группы. Генри Киссинджер утверждает, что это характерно для современной политики вообще в связи с развитием интернет-технологий: «Возможность влиять на конкретные микрогруппы разрушила существовавший консенсус по поводу приоритетов – теперь акцент делается на определенных целях или претензиях. Политические лидеры заняты нишевым давлением, у них нет времени, чтобы задуматься о контексте, и, следовательно, нет потребности расширять мировоззрение». В большей степени это утверждение относится именно к либералам.

Самым ярким отражением состояния дел Лилла считает сайты Демократической и Республиканской партий. Если у республиканцев есть обобщенный программный документ «Принципы американского обновления» (Principles of American Renewal), то демократы обращаются к каждой категории избирателей (женщины, представители ЛГБТ-меньшинств, латиноамериканцы, афроамериканцы, азиато-американцы и т.д.) на разных веб-страницах. Для семнадцати отдельных групп разработано семнадцать посланий, и они не пересекаются. Ориентируясь на борьбу за права меньшинств, либералы упускают из виду, что реально защитить эти права в политической борьбе можно только опираясь на большинство.

Лилла приводит интересный образ. Если попытаться представить себе усредненного избирателя, то для республиканцев это – простой представитель большинства, условный «Иван Пятерочкин» (попытка перевода на русский Joe Sixpack), а избиратель демократов – условная «Жанна Зожина» (Jessica Yogamat), представительница той страты, которую в недавней российской политической реальности называли «креативным классом». Либералы так увлеклись детальной проработкой месседжей для всякого рода меньшинств, что им стало нечего сказать представителям большинства.

Лилла утверждает, что парадокс либерализма идентичности в том, что он парализует саму возможность думать и действовать в том духе, которым проникнуты его носители. Он зачарован символической деятельностью: достижением возможно большего разнообразия в организационных формах, пересказом историй с акцентом на маргинальные и крайне малые группы, придумыванием необидных эвфемизмов для описания социальной реальности. Либерализм идентичности был проектом политическим, а стал проповедническим.

Либералы постоянно говорят о том, что прямо наследуют рационалистическим идеям Просвещения, и мало упоминают другой свой главный источник – христианское богословие. Оно постоянно проявляется не только в ценностях, но и в форме исповедования и распространения политических взглядов. Та консолидация либерально настроенных интеллектуалов, общественных деятелей и деятелей культуры, политиков, которая произошла после президентских выборов в США, в публицистике часто представляется как «крестовый поход» либералов против Трампа. Такие образы неслучайны.

Апелляция к божественному происхождению общества, государства и ценностей, лежащих в основе политического проекта, характерна для стран не только Востока, но и Запада (см. Декларацию независимости США, в которой права и свободы получаются от божественного начала). А в современном «снятом» виде права и свободы человека сами становятся «либеральной религией». Происходит сакрализация светского, формирование гражданской религии либеральных ценностей. В онтологическом разрезе религиозная определенность «духа капитализма» была (и по инерции остается) составной частью «гражданского этоса» Запада.

Хотя вера в американскую исключительность более характерна для консерваторов, концепция «сияющего града на холме», вышедшая из библейских текстов, – смыслообразующая и для либерального дискурса. Менее известна в отечественном обществознании либеральная идея «дуги истории» (Arc of history), которая «клонится к справедливости» благодаря активизму и моральному вкладу либералов. Интересна эволюция этого понятия. Барак Обама, говоря в предвыборной речи о неминуемом социальном прогрессе, вольно цитировал Мартина Лютера Кинга, который, в свою очередь, повторил слова трансцеденталиста Теодора Паркера «дуга моральной вселенной протяжна, но она ведет к справедливости». Однако в том контексте исходная фраза относилась к сфере духовного, а не политического.

Эта инверсия религиозного и политического прослеживается в либеральном дискурсе. Оттого либералы обращаются или к малым группам, или к предельно большим. Чаще всего они апеллируют к человечеству, к мировому сообществу, еще более воображаемому, чем национальное, если использовать понятие Бенедикта Андерсона. И реакции на сомнения в «святынях либеральной религии» весьма остры, что можно наблюдать и во внутренней, и во внешней политике США.

Даниел Дьюдни и Джон Айкенберри настаивают: некролог либерализму писать рано. Они советуют различать либерализм как теорию международных отношений, как систему управления и как каркас мирового порядка. По их мнению, проблемы есть только с последней ипостасью либерализма. Самая очевидная трудность – это «плавление ядра» (core meltdown), ситуация, когда лидеры (leading patrons) либерального порядка – США и Великобритания – подрывают ими самими же созданную систему.

В отличие от реалистов, рассматривающих историю как циклическое развитие общества, либералы наследуют идеям просвещенческой линеарной парадигмы. Не настаивая на непременном и скором конце истории, они, однако, утверждают, что любой мировой порядок с неизбежностью будет либеральным. А нынешние отступления от него – лишь досадные исключения, которые, впрочем, не отменяют правила.

Чуть меньшим оптимистом является Эдвард Льюс, колумнист Financial Times и автор книги «Отступление западного либерализма». Он утверждает, что либералы попали в опасный тренд, его истоки – непонимание задач, которые необходимо решить, чтобы укрепить западный мир, высокомерие к проигравшим от глобализации обществам и вера в долговечность и устойчивость системы. Льюс категоричен: если Запад не сможет возродить экономику, которая принесет пользу большинству, его политические свободы могут быть обречены. Вера Запада в линеарную историю учит считать демократию само собой разумеющейся. Но реальность говорит о противоположном.

Появление «стратегических соперников» США, то есть незападных государств, претендующих на статус глобального игрока в многополярном мире, весьма заботит Америку. Эти страны делают более или менее успешные попытки продуцировать альтернативную рациональность, лежащую вне мейнстримной парадигмы Запада – постиндустриализма, постмодернизма, информационного общества, прав человека и либеральной демократии, «западной либеральной религии». Другими словами, Китай и Россия олицетворяют собой некую глобальную альтернативу, вступающую в конкуренцию с западной. Выражаясь в терминах Ричарда Саквы, происходит столкновение монизма атлантистов и плюрализма остального мира, или Clash of narratives. Подчеркнем, столкновение нарративов не означает противостояния идеологий в их классическом виде. Сегодня нет идеологического противостояния относительно базовых принципов устройства общества, каким было противоборство коммунистической и капиталистической систем. Многие авторы сомневаются, возможно ли адекватно сравнивать нынешнюю ситуацию с холодной войной.

Патрик Денин, автор книги «Why Liberalism Failed», утверждает, что создалась совершенно особая ситуация: сторонники либерализма склонны забывать, что это – именно идеология, а не естественное конечное состояние политической эволюции человека. Денин утверждает, что либерализм строится на основе противоречий: он трубит о равных правах, одновременно поощряя колоссальное материальное неравенство; его легитимность основывается на согласии, но препятствует гражданским обязательствам в пользу приватизации; он стремится к индивидуальной автономии, но порождает самую всеобъемлющую государственную систему в истории человечества. По мысли Денина, центростремительные силы сейчас преобладают в западной политической культуре, и это не временные трудности и поверхностные недостатки, а неотъемлемые черты системы, успехи которой порождают собственные неудачи.

Продолжая эту мысль, колумнист The Guardian Джордж Монбайот заявляет: анонимность является одновременно и симптомом, и источником силы либерализма. Исследователи говорят о финансовом, миграционном, европейском дезинтеграционном кризисах как об обособленных явлениях, однако все они, по мысли Монбайота, спровоцированы либо усугублены одной и той же философией неолиберализма, в которой редко видят идеологию, а чаще – «нейтральную силу, своего рода биологический закон, вроде эволюции Дарвина».

Итак, большинство из этих авторов согласны, что нынешняя болезнь либерализма – побочный продукт успеха либерального мирового порядка. Глобализация принесла непропорционально большие прибыли элитам, олигархическая мощь резко возросла. Сбалансированный капитализм национального государства сменился глобальным казино-капитализмом, работающим по принципу «победитель получает все». Более того, в рамках неолиберализма «усилия по созданию более равноправного общества являются одновременно и контрпродуктивными, и морально агрессивными. Рынок гарантирует, что каждый получит то, что заслуживает». В такой ситуации солидарность была утрачена довольно быстро.

Для возврата к более стабильной форме капитализма и возвращения либералов к власти им нужен проект, который условно можно назвать «программа Рузвельта 2.0», перезагрузка, появление нового Нового курса. То, что Новый курс Рузвельта в значительной степени отталкивался от стратегического противостояния с СССР, упоминают многие авторы. Но фигурой умолчания остается следующий мысленный шаг – сегодняшнее противостояние с Россией – ресурс для реанимации либерального проекта. Как утверждают на страницах Foreign Affairs уже не раз процитированные авторы, «плохая новость о возобновлении идеологического противостояния (с Россией. – Прим. автора) может обернуться хорошей новостью для либерального мирового порядка». Надо сказать, на эту «хорошую новость» активно работают политики и публицисты с обеих сторон, ведь российско-американское противостояние льет воду на мельницу внутренней консолидации не только в США. В настоящий момент мы наблюдаем результаты этих усилий в виде очередного витка санкционной спирали.

Ожесточенность споров объясняется еще и тем, что, по выражению Грэма Эллисона, «концептуальный кисель» в отношении понятия «либеральный мировой порядок» продолжает густеть. Дьюдни и Айкенберри считают абсолютно нереалистичной мысль, будто несколько лет националистической демагогии могут разрушить долгий либеральный проект. Они утверждают, что, поскольку либеральный мировой порядок и не предполагает, что все государства-участники являются либеральными демократиями, нарастание нелиберальных тенденций ему существенно не угрожает. Даже если либерализм испытывает трудности в атлантистском ядре, либеральный мировой порядок продолжает функционировать.

Фарид Закария также в целом с оптимизмом смотрит на его будущее. По его мнению, кризис, связанный с Брекзитом и избранием Трампа, миновал. Сейчас ситуация уже иная, и Эммануэль Макрон и Ангела Меркель, олицетворяющие либеральный мировой порядок, уверенно удерживают Евросоюз от популистского крена и верны идеалам трансатлантизма.

Нил Фергюссон не согласен с этим категорически. Перефразируя высказывание Вольтера о Священной Римской империи, он заявляет: либеральный мировой порядок не был ни либеральным, ни мировым, ни упорядоченным. Он столкнулся с фатальным кризисом легитимности и стал «нелиберальным межэлитным мировым беспорядком».

Все авторы говорят примерно об одном, приводят схожие аргументы и контраргументы, что мы и попытались показать, но все же каждый понимает либеральный мировой порядок по-своему. Все согласны, что он в глубоком кризисе. Но по поводу преодоления кризиса согласия опять же нет: критики считают, что он умер и должен быть похоронен, рецепт сторонников – для решения проблем либерализма на глобальном уровне нужно просто «еще больше либерализма».