05.03.2020
«Говори одно, а думай о другом»
№2 2020 Март/Апрель
Ливью Горовиц

Научный сотрудник Института европейских исследований Свободного университета (Vrije Universiteit) в Брюсселе.

Внутренние дебаты в Великобритании в конце 1980-х гг. по поводу возможного воссоединения Германии

В 1980-е гг. никто в правительстве Великобритании не приветствовал возможного и неизбежного воссоединения Германии. По этому поводу нужно «говорить одно, а думать о другом», отмечал в 1984 г. главный советник премьер-министра Маргарет Тэтчер по внешней политике Чарльз Пауэлл. Он чётко сформулировал мысль, которую британские министерства и ведомства излагали в разных докладных записках, отчётах и кратких резюме на протяжении всего десятилетия.

Состояние холодной войны вполне устраивало Соединённое Королевство, но в конце концов официальные лица Великобритании поняли, что оно не может длиться вечно. Советская власть постепенно угасала. Без её сдерживающей силы немцы с неизбежностью будут стремиться к воссоединению. Британские аналитики полагали, что американцы, медленно отдалявшиеся от Европы, станут всё меньше интересоваться этим континентом. Следовательно, наиболее вероятным исходом является появление в центре Европы менее скованного в своих действиях немецкого государства. Это не отвечало интересам Великобритании, но у Лондона не хватало рычагов, чтобы этому воспрепятствовать. Многие тогда утверждали, что нужны новаторские или радикальные политические решения, творческий подход.  

Тем не менее, как свидетельствуют недавно рассекреченные документы, британские политики решили, что трудную работу за них сделают другие. Кто-то полагал, что Франция будет сопротивляться объединению Германии. Однако преобладала другая точка зрения: Советский Союз, несмотря на его ухудшающееся положение, скорее введёт танки в восточноевропейские столицы, чем допустит объединения Германии. А некоторые британские дипломаты были уверены, что немцев ограничит дальнейшая интеграция Европы, хотя политическое руководство Лондона и негодовало по поводу возможных последствий углубления связей между странами континентальной Европы. 

Таким образом, политики Великобритании не предвидели ни конечного результата, ни стремительности судьбоносных событий и отложили решение болезненных вопросов на потом. Обосновывая такой вывод, я опираюсь в основном на недавно рассекреченные документы внешнеполитического управления премьер-министра Великобритании, собранные в британских государственных архивах, а также на разные другие документальные свидетельства. 

Изменившиеся обстоятельства 1980-х 

«Германский вопрос», отодвинутый на задворки мировой политики в 1970-е гг., вышел на передний план в следующем десятилетии. Эту проблему вывели из тени глобальные перемены в мировой и региональной политике. Самое важное заключалось в том, что Советский Союз, который всегда был более слабой великой державой, столкнулся с серьёзными трудностями и едва ли уже мог выдерживать конкуренцию с США. Летом 1979 г. британские стратеги пришли к выводу, что исход принципиального соперничества между Востоком и Западом предрешён. Советы проигрывали эту битву титанов. Разумеется, угрожающие размеры советских вооружённых сил не могли не пугать европейцев. Однако, с точки зрения Кремля, перспективы были не столь радужными. Экономический баланс был явно нарушен. В технологическом отношении русские тоже отставали, в то время как в военной политике вес экономики и технологий всё время возрастал. Однако хуже всего было то, что политические основы режима рушились по мере того, как Москва вынуждена была оказывать всё большее давление, чтобы не потерять контроль над своим идейно безразличным населением.  

Британцы предполагали, что ослабление советской власти в итоге устранит ограничения в проведении политики двух немецких государств, существовавшие с конца 1940-х годов. Но всё же с конца 1970-х и до конца 1980-х гг. среди британских политиков преобладало мнение, что Москва не ослабит хватку в Восточной Европе и скорее уж осуществит вооружённую интервенцию, нежели утратит бразды правления. В конце 1970-х гг. разные дипломаты Великобритании высказывали мнение, что перемены в Европе и особенно в Германии неизбежны, но вряд ли их стоит ожидать в ближайшем будущем. По их оценкам, должно было пройти ещё много десятилетий, прежде чем эти перемены станут реальностью. 

Помимо трансформации конфликта между Востоком и Западом, обострялось экономическое соперничество в плане технологий, демографии и роста ВВП между передовыми промышленными центрами Европы, Японии и США – с очевидными последствиями для регионального европейского ландшафта. Хотя Соединённые Штаты доминировали в экономике на протяжении первых послевоенных десятилетий, Европа и Азия быстро их догоняли, агрессивно конкурируя как с американскими производителями, так и друг с другом.

В свою очередь, соперничество в промышленности и торговле подталкивало европейское сообщество к углублению экономической и политической интеграции. В региональном контексте снижения вызовов в сфере безопасности немецкий экономический центр силы постепенно становился преобладающим в ЕЭС. «Долгосрочная тенденция к нормальности не должна никого удивлять», – докладывало посольство Великобритании в Париже. С окончания войны прошло четыре десятилетия. Психологические раны европейцев постепенно затягивались. Тем не менее французы не спешили доверять немцам. В отличие от британцев, которым растущая обеспокоенность Германии состоянием своего «кошелька» была вполне понятна, французы негодовали по поводу столь решительного настроя Германии. Руководствуясь структурными и идейными соображениями, ближайшие партнёры Федеративной Республики стремились к созданию организаций, ограничивающих влияние Бонна. 

В середине 1980-х гг. внешнеполитическое ведомство Великобритании пришло к выводу, что Париж, жаждавший сохранить влияние на Западную Германию и тем самым повлиять на будущее Европы, был готов инвестировать значительный политический капитал в тесное общение с Бонном. Французы весьма опасались возможности появления нейтральной Германии – сценарий, казавшийся им «нескончаемым ужасом», по оценке британских дипломатов. Немцы же, напротив, ради сохранения стабильности в Европе были готовы предоставить больше преференций Франции, чем это вытекало из рациональных, своекорыстных интересов.  

Эта совокупность факторов сулила Соединённому Королевству как выгоды, так и издержки. С одной стороны, франко-германская дружба была намного предпочтительнее вражды между этими странами с точки зрения стабильности и процветания Западной Европы. Например, Великобритания часто выигрывала от «ограничений», установленных для Германии в интересах Франции. С другой стороны, тёплые отношения между двумя самыми важными континентальными игроками означали, что Германия будет уделять меньше внимания и выделять меньше ресурсов для удовлетворения «потребностей других стран» и меньше считаться с их интересами. Британские чиновники думали, что Франция не пойдёт на большие уступки Германии. Напротив, повышенное внимание немцев к точке зрения французов позволит Парижу значительно поднять свой вес в Европе. Поэтому, если Франции и Германии удастся согласовать позиции, заключали британцы, это почти автоматически станет официальной европейской линией, проверкой лояльности для других стран и иногда будет создавать Лондону трудности в проведении своей политики. 

Официальные лица понимали, что для защиты британских интересов в Европе – и косвенным образом во всем мире – придётся больше прислушиваться к мнению континентальных союзников. При решении дилеммы «противостояние или присоединение» все британские дипломаты приходили к заключению, что формирование конкурирующей оси в Европе было бы безответственным и неэффективным. Вместе с тем «присоединиться» было нелегко. Франция и Германия были едины в плане «движения к объединению Европы», писал, к примеру, британский дипломат из Комитета по планированию Энтони Брентон в 1985 году. Если бы Британия не пожелала изменить отношение к этим вопросам, ей пришлось бы остаться на периферии европейского процесса. В результате был сделан вывод, что международная ориентация страны, её внутренняя политика и то, как она распределяет государственные средства, должны подвергнуться серьёзной ревизии ради сохранения достойного места за франко-германским столом. И французы, и немцы пошли на реальные жертвы, чтобы добиться хотя бы той ограниченной общности, которую они демонстрировали всему миру. Это означает, как отмечал один дипломат, что британскому народу придётся стать «гораздо более европейским», чем он есть на самом деле. А британским политикам и чиновникам предстоит разработать более сложную и не столь очевидную концепцию национальных интересов своей страны. Некоторым казалось, что подобная корректировка отвечает долгосрочным интересам Великобритании. И, напротив, даже самые убеждённые европеисты понимали, что политические и экономические предпочтения их страны значительно отклоняются от этого пути. 

Любопытно, что консервативная партия премьер-министра Маргарет Тэтчер ожесточённо боролась с последствиям этого разворота во внутренней и внешней политике. «Железная леди» трудилась не покладая рук, чтобы сбросить оковы с британского капитализма, и противодействовала тому, что считала левацкими отклонениями от верного пути. Ко второй половине 1980-х гг. британскому премьеру удалось уменьшить чистые взносы Соединённого Королевства в бюджет ЕС. Она стремилась к интеграции европейского рынка, но выступала против любых уступок на социальном, финансовом или налоговом фронте. Пока Советы представляли фундаментальную угрозу демократии и капитализму, Великобритания оставалась незаменимым звеном, связующим западный мир через Атлантику, а Германия была разделённой, Тэтчер считала, что ей удастся реализовать свои планы и на острове, и на континенте. Помимо этих политических соображений, Великобритания на протяжении 300 лет была мировой державой, о чём канцлер Германии Гельмут Коль напомнил президенту Франции Франсуа Миттерану в августе 1986 года.

Англичанам трудно приспособиться к тому, что Германия – доминирующая сила в Европе, поэтому Парижу и Бонну нужно «держать дверь открытой» для Лондона.

Миттеран согласился, но отметил, что с Тэтчер всегда было и будет трудно иметь дело. Это оказалось прозорливым предсказанием грядущих проблем. 

Тщательное планирование: воссоединение Германии 

В этом международном и внутриполитическом контексте элиты Великобритании понимали, что неизбежное воссоединение Германии не станет наилучшим исходом для Королевства, хотя и не могли говорить об этом вслух. К середине десятилетия официальные лица в Лондоне согласились с тем, что история, как метко выразился представитель Великобритании в Бонне Джулиан Буллард, «ещё не сказала последнего слова» по германскому вопросу.

Министр иностранных дел Джеффри Хау был уверен, что проблема двух Германий в Европе «не мертва». Она никуда не исчезнет лишь потому, что какой-то политик это объявит. Разделённая Германия была привлекательным вариантом почти для всех игроков на европейской арене, отмечал Хау в январе 1985 года. «Но Германия не может оставаться разделённой всё время, – признавал он, – или, по крайней мере, мы не можем говорить немцам, что так должно быть».

С учётом того, что немцы ценили демократию и капитализм больше воссоединения, исход зависел от преодоления разделения между Востоком и Западом в Европе. Это воссоединение трудно было вообразить, поскольку оно требовало слишком глубоких перемен. Поэтому Лондон вполне мог бы заявить о приверженности самоопределению Германии, осуществимому лишь в обстоятельствах, которые в настоящее время невозможно предвидеть, заключил Хау. Тем не менее возможное предоставление гарантий относительно поддержки результата, которого никто не желал, вызвало многочисленные вопросы у британского истеблишмента, а также оживлённую дискуссию между чиновниками. 

К осени 1987 г. стратеги из Министерства иностранных дел и по делам Содружества представили всеобъемлющий анализ потенциального воссоединения Германии. Его ведущий автор – Мэриот Лесли, многообещающая сотрудница дипломатического корпуса, спустя два десятилетия станет постоянным представителем Великобритании при НАТО. В стратегическом документе отмечалось, что несовершенный статус-кво «вполне устраивает» Великобританию и что она «не заинтересована в том, чтобы положить ему конец». Тем не менее перемены в Центральной Европе, а значит, и в Германии, неизбежны. Они будут иметь глубокие последствия для Соединённого Королевства, но у него мало рычагов, с помощью которых оно могло бы их предотвратить. Прежде чем прийти к таким заключениям, Лесли и её коллеги предположили, что коммунизм «исчерпал себя». Следовательно, рассуждали они, советское доминирование когда-нибудь закончится. Американцы, больше заинтересованные в Азии и в своей внутренней политике, прекратят обеспечивать безопасность Европы. То есть оба союза будут демонтированы, и появится Европа свободных государств, простирающаяся от Атлантики до Чёрного моря. В центре этого региона окажется объединённая Германия, стремящаяся к быстрому примирению с Восточной Европой, которая неизбежно сочтёт привлекательным то, что немцы ей предложат. Британские специалисты также доказывали, что Бонн и Москва будут сильно заинтересованы друг в друге, но будут конкурировать за влияние на европейском континенте. 

Этот новый мир станет серьёзным вызовом для Соединённого Королевства. Британия попытается остаться в «Большой европейской тройке», но отношения в ней окажутся неравноправными. Германия будет больше, богаче и не стеснена условностями – центральноевропейское государство, которое может позволить себе смотреть и на Восток, и на Запад. Узы, связывающие передовые индустриальные общества, будут несколько сдерживать немцев, но центр тяжести на континенте начнёт смещаться дальше на Восток («интонации и манеры бывшей столицы Бисмарка, несомненно, существенно отличаются от непритязательного буржуазного комфорта Бонна»). С одной стороны, и Лондон, и Париж из кожи вон вылезут, чтобы, благодаря существующим связям, установить «привилегированные отношения» с новой Германией. С другой стороны, это вызовет беспокойство Франции, Нидерландов и Италии. Все эти страны, или некоторые из них, захотят подстраховать себя, тесно сотрудничая с Великобританией, а может быть, и с Россией. На мировой арене экономические и технологические перемены сделают «развитый мир» ещё более взаимозависимым. И даже если Япония продолжит своё восхождение в Тихоокеанском поясе, США останутся самым могущественным государством на планете и сохранят «теснейшие связи с Европой, в которой у них сохранится немало интересов». И всё же управлять этими отношениями станет намного труднее из-за существенных различий в плане материальных интересов и международных приоритетов Европы и Америки. 

Признавая негативные последствия, изложенные в докладной записке Лесли, большинство британских официальных лиц пришли к выводу, что воссоединение Германии произойдёт нескоро. Советы, конечно, могли бы найти выход из тупика в Центральной Европе, но британцам казалось, что у Кремля нет в этом никакой заинтересованности. Москва приветствовала бы нейтралитет Германии и роспуск НАТО. Однако ради этого Кремлю пришлось бы пойти на серьёзное противостояние с Западом, потерять союзников по Варшавскому блоку, согласиться с нестабильностью в Прибалтике и на Украине, с отступлением на идеологическом фронте, чреватым непредсказуемыми внутриполитическими последствиями. Значит, Москве нужно искать другие способы разыграть «германскую карту» вместо того, чтобы выкладывать её прямо на стол.

Западные немцы также могли бы пойти на перемены, но издержки оказались бы неприемлемо высокими. Ничтожное меньшинство в Федеративной Республике было готово на воссоединение любой ценой, невзирая на последствия. Тем не менее в Западной Германии существовал широкий консенсус по поводу демократии, капитализма и процветания. Майкл Ллевеллин-Смит, личный секретарь Хау, обобщил господствовавшие тогда убеждения: «Канцлер Коль (подобно Аденауэру) ставит свободу выше единства». Таким образом, до тех пор, пока Советы сохраняют контроль над Восточной Европой, Бонн не станет форсировать или ускорять воссоединение двух немецких государств. 

Следовательно, суть вопроса заключалась в правильной оценке вероятности того, насколько Советский Союз готов придерживаться брежневской доктрины военного вмешательства для защиты статус-кво. Подавляющее большинство в британском истеблишменте просто не могло себе представить, что на этом фронте возможны какие-то перемены в ближайшем будущем. Высокопоставленные дипломаты считали далеко не очевидным, что история пойдёт по пути, который описала Лесли. Михаил Горбачёв рисковал потерпеть неудачу, а его реформы – зачахнуть. Кремль мог ужесточить позицию в отношении Восточной Европы, пытаясь удержать послевоенные преимущества. Восточноевропейские режимы также не застрахованы от жестоких потрясений. Двусторонняя конфронтация между Востоком и Западом снова может обостриться. При столь высокой степени неопределённости любые предсказания или прогнозы «неизбежно будут крайне спекулятивными, полагал министр иностранных дел Хау. 

Поэтому конец советского контроля мог наступить через «многие десятилетия либо в середине следующего столетия», повторяли официальные лица Лондона. Но, быть может, «гораздо быстрее» – осторожно писала Лесли в своём исследовании. Хотя даже она, наверное, не подозревала, насколько прозорливым окажется её предположение. С учётом этих соображений британские министры и дипломаты пришли к выводу, что Лондону следует сосредоточиться на улучшении отношений с Бонном, но радикальных мер предпринимать не стоит. 

Новый германский вопрос
Роберт Кейган
Современная Европа – это неразорвавшаяся бомба с нетронутым предохранителем и неповреждённым детонатором. А Дональд Трамп – игривый подросток с молотком, весело и беззаботно стучащий по ней.
Подробнее

Более смелое предложение: наступление в Германии вместо отступления во Франции 

Несмотря на веру британцев в непоколебимость послевоенной архитектуры безопасности в Европе, в 1988 г. перемены стали казаться всё более вероятными. События в Советском Союзе и Восточной Европе развивались с такой скоростью, которая ещё год назад казалась невообразимой. Европейское сообщество быстро двигалось к единому рынку, становясь всё более привлекательным для Востока.

Это начинало беспокоить США. Они опасались европейского протекционизма и призывали британских политиков на консервативном фланге озаботиться тем, что может произойти на фронте европейской интеграции. По мере того, как президентство Рональда Рейгана подходило к концу, в Лондоне начинало укореняться мнение о сокращении американцами своих обязательств перед Европой. Поскольку готовность Советов сдерживать жителей Восточной Европы вызывала сомнения, а немцы всё больше стремились к восстановлению национального самосознания, стало понятно, что перемены не за горами. Британские официальные лица опасались, что политические элиты Германии хотят по максимуму воспользоваться политикой гласности Горбачёва и решительно настроены на более тесные отношения с Востоком, не желая относиться с пониманием к болезненным реакциям союзников. Большинство во внешнеполитическом истеблишменте Великобритании пришло к выводу, что искусственное разделение Европы и Германии не может и не будет длиться бесконечно.   

По этим причинам летом 1988 г. отважные стратеги в британском внешнеполитическом ведомстве бросили вызов традиционным представлениям своих старших товарищей. Великобритании нужно принять курс, который позволит ей «наступать вместе с Германией, а не отступать вместе с Францией», советовал Дональд Макларен, молодой шотландский дипломат в лондонском МИДе. Он придерживался следующей логики: барьеры «рушатся на глазах». Горбачёв не хочет отказываться от социализма, однако решился на подлинные реформы в экономической и политической сферах. Безопасность в Великобритании, Европе, да и во всём мире укрепится, если советский лидер добьётся успеха. Хотя Кремль по-прежнему мог прибегнуть к силе, чтобы обратить вспять брожение, которое происходило в Восточной Европе вследствие политики Горбачёва, подобные меры могли привести к непредсказуемым последствиям внутри самого СССР. По этой причине могущественные немцы, страдающие неврозом, будут стремиться к тому, чтобы наконец изменить ситуацию. У политических лидеров в Бонне имеется националистическая решимость, целеустремленность и экономическая мощь, чтобы добиваться своих целей. Москва согласится с нейтральной Германией, но не потерпит объединённого немецкого гиганта в НАТО. Следовательно, по оценке Макларена, нейтралитет был не идеальным, но жизнеспособным вариантом для немцев. И по мере того, как война двух идеологий сходит на нет, Европа будет всё меньше и меньше интересовать политиков в Вашингтоне. Поэтому американцы тоже вполне могут принять нейтралитет Германии, так как им ещё нужно «жарить другую рыбу, а запасы масла иссякают».   

Исходя из этого, Макларен доказывал, что нужна другая стратегия. Он соглашался с тем, что британцы, подобно большинству европейцев, содрогаются при мысли о большой, объединённой Германии. Стоя перед лицом надвигающегося воссоединения Германии с её потенциально нейтральным статусом, Великобритания по умолчанию взяла за основу политику объединения усилий с Францией для сдерживания западных немцев. В краткосрочной перспективе это была верная тактика, нацеленная на недопущение слишком больших уступок Москве, на которые могли пойти немцы, а стало быть, и весь Запад. Однако в долгосрочной перспективе, по мнению Макларена, политика сопротивления обернётся против Соединённого Королевства. Расширение негласного альянса с Бонном было единственным способом повлиять на то, чтобы в будущем Федеративная Республика принимала важные решения «в соответствии с рекомендациями Великобритании, а не вопреки возражениям британцев».

Суть докладной записки Макларена заключалась в следующем: быть может, Великобритании удастся заключить сделку с Германией в ущерб отношениям с Францией.  Автор неявно, скрывая всевозможные издержки и компромиссы за туманными формулировками, признавал, что предлагаемая им сделка будет недешёвой. Однако он утверждал, что его предложение может оказаться действенным в отличие от других вариантов, которые просто маскировали желание перестраховаться и ничего не делать. Немцы всегда доминировали и будут доминировать в Европе, подчёркивал Макларен, и Великобритания в кои-то веки должна «поддержать победителя».    

Высокопоставленные члены британского кабинета возражали на это, что перемены не могут быть столь стремительны. Они надеялись, что упрямство Москвы освободит их от необходимости делать неудобный политический выбор. Большинство экспертов во внешнеполитической элите Великобритании соглашались с тем, что скрепы восточного блока начали распадаться и что у немцев может появиться сильное искушение действовать без промедления. Однако многие британские дипломаты не верили в вероятность появления нейтральной объединённой Германии, поскольку, как считалось, этого не хотели сами немцы, даже в случае ухода американцев. Было очевидно, что влияние Бонна в Европе существенно возрастёт. Другие продолжали настаивать, что советское руководство вскоре остановит процесс в Восточной Европе, поэтому быстрых перемен ждать не стоит. Третьи были менее оптимистичны относительно возможностей Москвы и полагали, что ключ надо искать в европейской интеграции.

Углубляющиеся связи могли стать основой для сближения наций континентального Запада и полюсом притяжения для Восточной Европы. Кроме того, говорилось о том, что «велосипед сообщества европейской интеграции» должен ехать быстрее, чтобы немцы не сошли с маршрута и не выбрали путь к нейтралитету ради достижения быстрейшего воссоединения.

Однако европеисты прекрасно понимали, что приведение этого «велосипеда» в движение противоречит политике правительства Великобритании и, в частности, задачам и целям премьер-министра Тэтчер. Тем не менее несмотря на очевидную несовместимость с политическими предпочтениями Великобритании, рассматривались только два варианта – или рассчитывать на Москву, или добиваться европейской интеграции. 

В конце осени 1988 г., ознакомившись с мнениями своих дипломатов по поводу внешнеполитической стратегии, министр иностранных дел Хау решил не спешить, уповая на то, что Советы спасут британский истеблишмент от необходимости принимать трудные решения. Хау сказал своему личному секретарю, что нашёл в документе Макларена множество «поразительных откровений».

Однако просто оставаться в стороне в отношении германского вопроса было уже недостаточно. Правительство Великобритании должно было творчески ответить на вызов воссоединения Германии. Но документ Макларена был провоцирующим. Приведённый в нем анализ –  абсолютистским, он скорее бросал вызов, нежели предписывал конкретные действия. «В стране Советов присутствует глубоко укоренившееся подозрение ко всему немецкому», – утверждал Хау, следуя точке зрения большинства в британском внешнеполитическом ведомстве. Поэтому, по его словам, неправильно складывать сегодня все британские яйца в корзину Германии, которая вполне может стать лидером ранка через несколько лет или десятилетий. Что касается конкретных действий, то британскому МИДу следует попытаться донести до премьер-министра Тэтчер «всю деликатность вопроса», заключил Хау, понимая, что прямое противодействие было бы контрпродуктивным. Также министр решил, что дипломатам Лондона в Бонне следует попытаться «исполнять роль исповедника или искреннего друга, готового выслушать собеседника», если официальные лица Западной Германии будут делиться мыслями о будущем своей страны.

Политика «исповедника» была очень далека от варианта «наступления вместе с Германией», предложенного Маклареном, поэтому последующие месяцы британские дипломаты провели, делая то же, что и раньше: наблюдая и беспокоясь. 

Выводы 

Стараясь не делать никаких резких движений на протяжении 1988 г. и в начале 1989 г., британцы в итоге ограничили себя всего двумя вариантами – либо принятие воссоединения Германии без каких-либо возражений, либо решительное противодействие замыслам Бонна. Как отмечали исследователи, в конце 1989 – начале 1990 гг. британцы уже мало что могли попросить за своё согласие.

Американцы сумели остаться в Европе, обеспечив воссоединение Германии внутри НАТО. Французы продвигали европейскую интеграцию как средство расширения влияния Парижа и сдерживания Бонна. В свою очередь, немцы добились объединения и суверенитета. Даже Советы, по сути, проигравшие в результате событий 1989–1990 гг., поскольку вынуждены были оставить империю в Восточной Европе, получили какие-то утешительные призы и обещания от Бонна и Вашингтона. В отличие от этих стран всё, о чём могли просить британцы, противоречило интересам и предпочтениям Германии, Америки или Франции.

Слишком долго выжидая, перестраховываясь на протяжении 1980-х гг. и ничего не предпринимая, Лондон ничего не получил.

Рассматривали ли немцы предложение Макларена? Было ли оно до них донесено? Нам придётся дождаться полного открытия немецких архивов, чтобы порассуждать об этом. Тем не менее, учитывая, что Лондон даже не попытался что-то предпринять, он упустил даже минимальный шанс на успех.

Данная статья – глава из книги Exiting the Cold War, Entering a New World, вышедшей в 2019 г. в издательстве Института Брукингс в Вашингтоне под редакцией Дэниэла Хэмилтона и Кристины Спор. Публикуется с любезного разрешения издателей.