Дискуссии о глобальном управлении обычно сводятся к таким терминам, как институциональный коллапс и системный сбой. Однако этот диагноз не учитывает тонкую, но гораздо более значимую мутацию. Современный международный порядок не переживает полного отказа от многосторонности, скорее, он претерпевает структурную трансформацию изнутри.
Формальные институты, созданные после 1945 г., остаются на своих местах, и дипломатические акторы продолжают ссылаться на международное право, но их регуляторный потенциал систематически подрывается теми самыми великими державами, которые их поддерживают.
Чтобы понять происходящее, нужно выйти за рамки универсалистской риторики о «международном порядке, основанном на правилах». Как отмечал Ганс Моргентау, институциональная архитектура многосторонности всегда функционировала как «Священный союз внутри Священного союза» – правовая структура, призванная сконцентрировать эффективную силу в руках избранного круга доминирующих государств. Вместо создания беспристрастной арены построение глобального юридического порядка лишь воспроизводит функциональную асимметрию. В рамках этого реалистского подхода международное право часто работает как юридическая фикция: не абстрактная этика определяет международную справедливость, а скорее структурные возможности тех, кто контролирует доминирующие военные и экономические силы, диктуют границы правил.
Мы наблюдаем межсистемный переходный период, когда формальные структуры остаются нетронутыми, а их регуляторное содержание выхолащивается. Этот сдвиг определяется нормализацией постоянного принуждения. Практика принуждения – финансового, торгового, технологического и стратегического – больше не является исключительной мерой на случай кризиса. Оно незаметно стало частью рутинной механики конкуренции государств.
Великие державы больше не стремятся демонтировать многостороннюю систему путём открытого выхода из неё. Вместо этого они инструментализируют её ключевые элементы. Наступательный реализм, положения которого излагает Джон Миршаймер, объясняет базовые стимулы государств к максимизации относительной силы в анархической среде, а специфические механизмы современной конкуренции определяются взаимозависимостью, используемой как оружие. В условиях тесной взаимосвязанности глобальной экономики структурная власть используется посредством контроля над важнейшей инфраструктурой международного обмена. Государства, занимающие центральные позиции в глобальной системе, могут отслеживать, исключать или душить конкурентов, превращая взаимосвязь в беспрецедентный рычаг геополитической дисциплины.
Это различие важно, поскольку сохранение институциональной формы можно с лёгкостью принять за сохранение институциональной функции. В действительности сохранение многосторонних процедур может использоваться, чтобы скрыть более глубокую трансформацию в распределении и осуществлении власти. Наиболее существенное изменение не в том, что государства перестали применять правила, а в том, что правила всё чаще действуют в условиях, формируемых инфраструктурой принуждения. В этом смысле многосторонность не исчезает, она становится более зависимой от структурных возможностей акторов, которые способны активировать, приостанавливать или переосмысливать её механизмы.
Инфраструктура влияния: векторы структурного принуждения
Переход от обеспечения соблюдения правил к использованию инфраструктуры в качестве оружия проявляется во многих сферах глобального управления, превращая некогда нейтральные нормативные рамки в асимметричные инструменты давления.
Первое. Внутриинституциональная обструкция: паралич Апелляционного органа ВТО.
Эрозию многостороннего торгового режима наглядно демонстрирует структурный паралич механизма разрешения споров Всемирной торговой организации (ВТО). Соединённые Штаты, заблокировав в одностороннем порядке назначение новых членов в Апелляционный орган, фактически демонтировали вторую инстанцию судебного разбирательства в системе. Это не привело к формальному роспуску ВТО, произошло функциональное выхолащивание. Поскольку доклады комиссий теперь могут быть обжалованы «в пустоту», они лишаются юридической окончательности. Эта стратегия показывает, как доминирующий актор может захватить институциональную архитектуру для обслуживания своих сиюминутных интересов, превращая многостороннюю структуру в неполный механизм и лишая уязвимые государства их основной правовой защиты от односторонних действий.
Второе. Использование сетей в качестве оружия: доступ к рынкам и вторичное давление.
Современная конкуренция между государствами всё чаще использует экономические сети в качестве векторов дисциплинарной силы. Синхронизированные торговые ограничения Китая против австралийского экспорта (ячмень, говядина, вино и уголь), после того как Канберра присоединилась к западным требованиям безопасности, демонстрируют, как центральные элементы в стоимостных цепочках могут быть использованы в качестве оружия под видом технических или санитарных норм. Это не так уж ново, но масштабы и частота таких мер указывают на качественный сдвиг. Аналогичным образом применение Пекином вторичного давления на европейские фирмы, связанные с Литвой, демонстрирует, как целенаправленные экономические ограничения могут использоваться для наказания за дипломатические отклонения.
Эта динамика привела к реактивной институционализации принуждения, примером которой является инструмент ЕС по противодействию принуждению, учреждённый Регламентом 2023/2675. Разработанный для нейтрализации иностранного экономического давления посредством правового сдерживания и торговых контрмер, этот инструмент доказывает, что глобализация перестала функционировать как нейтральная арена обмена. Она превратилась в высокозащищённое пространство, структурированное стратегическими «узкими горлышками», где даже крупные региональные блоки вынуждены институционализировать возможности противодействия принуждению для сохранения автономии.
Третье. Суверенный ревизионизм: односторонние тарифы США.
Введение широкомасштабных тарифов, обоснованное целями национальной безопасности (такими как разделы 232 и 301 торгового законодательства США), демонстрирует, как многосторонние обязательства систематически подчиняются односторонним суверенным решениям.
По этой логике тарифное давление перестаёт быть исключительной аномалией и превращается в регулярный структурный механизм, предназначенный для управления межгосударственной конкуренцией путём трансформации доступа к рынку, в постоянный рычаг геополитического принуждения.
Четвёртое. Исключение из системной инфраструктуры: случай России.
Экономические и финансовые санкции, введённые против России, представляют собой вершину постоянного принуждения посредством контроля над глобальной системной инфраструктурой. Вместо того чтобы полагаться на периферийные или выборочные торговые ограничения, западные державы использовали своё структурное доминирование над ключевой архитектурой международных платежей:
- замораживание активов и валютных резервов Центрального банка России;
- целенаправленное отключение от системы обмена финансовыми сообщениями SWIFT;
- ограничение доступа к долларовым и евровым рынкам капитала.
С точки зрения использования взаимозависимости в качестве оружия, глобальная финансовая архитектура функционирует как высшее структурное «узкое горлышко», способное изолировать государство от жизненно важных транснациональных потоков. В этом заключается основное противоречие современного международного правового порядка: хотя дискурс, оправдывающий эти меры, утверждает, что речь идёт о защите «порядка, основанного на правилах», способность их применять полностью зависит от асимметричного распределения власти над глобальной инфраструктурой. Таким образом, нормативный универсализм разоблачается как фикция, скрывающая геополитическую дисциплину и размывающая границу между экономическим принуждением и стратегической войной.
В совокупности эти примеры демонстрируют модель, в которой институциональная устойчивость сосуществует с оперативной асимметрией. Случай ВТО показывает, как можно нейтрализовать противодействие изнутри. Случаи, связанные с Китаем, иллюстрируют использование доступа к рынкам и зависимости от цепочек поставок в качестве оружия; реакция Европы демонстрирует институционализацию контрпринуждения; а санкции против России выявляют стратегическую значимость финансовой инфраструктуры. Во всех этих сферах принуждение не является чем-то внешним по отношению к многосторонности. Оно осуществляется посредством тех самых механизмов, которые поддерживают глобальную взаимозависимость.
Преображение войны: разоблачение принуждения
Выхолащивание многосторонности неизбежно трансформирует онтологию военных конфликтов. По мере снижения институциональной предсказуемости война теряет давнее требование универсальной нормативной легитимности, проявляя себя как грубый инструмент управления геоэкономическими интересами. Исторически великие державы были вынуждены при вторжениях прикрываться лексикой гуманизма, демократии и прав человека. Нынешний межсистемный переходный период стал переломной точкой: отказ от нормативных обоснований в пользу грубого, прозрачного неприкрытого принуждения.
Конкретные проявления этого сдвига можно наблюдать в недавних принудительных интервенциях. Например, операция США по захвату действующего президента Венесуэлы в 2026 г. указывает на форму прямого принуждения, которая в значительной степени обходит многостороннее посредничество, хотя и остаётся тесно связанной с более широкими моделями экономического и финансового давления. В другом, но связанном с этим контексте возобновление территориальных претензий на стратегически важные регионы, такие как Гренландия, свидетельствует о растущей готовности преобразовывать структурные преимущества в более явные геополитические утверждения. В совокупности события указывают, что принуждение больше не является эпизодическим или исключительным фактом, оно непрерывно разворачивается в военной, экономической и инфраструктурной сферах. Таким образом, происходит не столько разрушение порядка, сколько более неравномерная и оспариваемая реконфигурация, в которой управление жизненно важными транснациональными системами становится основным пространством для применения силы.
Более того, переход свидетельствует о подъёме «геополитики потоков», где контроль территории перестраивается вокруг стратегических узлов и глобальных маршрутов поставок. Гегемонистские амбиции в отношении Гренландии и эскалация напряжённости в Арктике не говорят о ностальгическом возврате к империализму XIX века; скорее, они отражают холодный расчёт в целях контроля «узких горлышек» и «источников» глобальных энергетических маршрутов, а также критически важных полезных ископаемых. В этих условиях такие вестфальские принципы, как территориальная целостность и невмешательство, рассматриваются структурно доминирующими государствами лишь как интерпретивные препятствия, которые следует игнорировать всякий раз, когда этого требуют жизненно важные интересы.
Примечательно, что современный конфликт трансформировался в асимметричную «полицейскую казнь». Вместо юридической дуэли между равными суверенными государствами в анархической среде наказания теперь назначаются с позиции абсолютного иерархического и технологического превосходства. Некоторые акторы произвольно берут на себя роль де-факто глобальных полицейских сил, избирательно низводя непокорные страны до статуса «государств-изгоев». Это позволяет доминирующим державам применять карательные меры, перекладывая материальные и политические издержки агрессии на внешние силы и лишая государство, ставшее объектом агрессии, какой-либо эффективной правовой защиты. В мире, где взаимосвязанность превратилась в оружие, кинетическое военное вмешательство часто сводится к заключительному акту окружения, которое ранее осуществлялось внутри международных финансовых и энергетических сетей, хотя на практике границу между этими сферами становится всё труднее поддерживать.
Стратегическая субъектность без структурной поддержки и предел БРИКС
Эмпирические векторы постоянного принуждения и трансформация войны не просто меняют геополитический баланс, они фундаментально разрушают институциональные условия, поддерживающие то, что в данной статье мы называем стратегической субъектностью без структурной поддержки. Эта аналитическая категория теоретизирует конкретные, выверенные методы международных действий, применяемые государствами, не обладающими материальной, военной или структурной мощью в системе, которая характеризуется глубокой структурной асимметрией.
Стратегическая субъектность без структурной поддержки – уже не системная аномалия. Она представляет собой рациональную, целенаправленную государственную политику. Однако она структурно обусловлена основополагающим требованием: существованием нормативной базы, основанной на правилах и с минимальным порогом институциональной надёжности и оперативной предсказуемости. Под эгидой традиционного многостороннего подхода менее влиятельные государства особенно в Латинской Америке и представители Глобального Юга – последовательно использовали международное право и стабильные многосторонние форумы не как абстрактные моральные привилегии, а как жизненно важный стратегический ресурс. Когда международные нормы воспринимаются в качестве относительно стабильных и универсально применимых, более слабые игроки могут использовать их для разрешения асимметричных споров, легитимации внешнеполитических позиций, формирования дипломатических коалиций и сдерживания произвольного применения силы государствами-гегемонами.
Эта форма субъектности зависит не столько от материальных атрибутов власти, сколько от наличия институциональных процедур, позволяющих частично преобразовать юридические аргументы в политическое влияние. Государствам, не контролирующим военные, финансовые или технологические узлы, многосторонность исторически давала ограниченное, но значимое поле для манёвра. Она не устраняла иерархию, но создавала процедурные пространства, где более слабые акторы могли затягивать, оспаривать, разоблачать или дипломатически переформатировать асимметричное давление. В этом смысле международное право действовало не как нейтральная гарантия, а как стратегический язык, посредством которого уязвимые государства могли добиваться признания, формировать коалиции и повышать политические издержки одностороннего принуждения.
Современный переход к постоянному принуждению вносит фатальное напряжение в этот механизм. Великие державы переходят от нормативного подчинения к выборочной инструментализации и использованию инфраструктуры в качестве оружия, и универсальная структура лишается своей упорядочивающей сущности. Правила по-прежнему используются как поверхностный язык легитимации, но они теряют способность функционировать как объективные ограничения материальной силы. Следовательно, стратегическая ценность многосторонности как инструмента асимметричного ограничения резко снижается.
Таким образом, проблема в том, что условия, обеспечивающие эффективную субъектность более слабых государств, постепенно ухудшаются. Субъектность по-прежнему возможна, но она более реактивна, более уязвима и более зависима от толерантности акторов, контролирующих инфраструктуру правоприменения. Разрушаются не просто правовые основы, но и хрупкое посредничество, которое позволяло государствам, не обладающим структурной мощью, превращать нормативные требования в дипломатические ресурсы.
Эта концептуальная диагностика проясняет структурные ограничения существующих институциональных альтернатив. Такие объединения, как БРИКС, несмотря на свой политический потенциал как площадки для дипломатической координации между ревизионистскими и развивающимися экономиками, пока не предлагают альтернативной архитектуры, способной восстановить предсказуемость для более слабых государств. Альянсу не хватает:
- единой, обязательной правовой архитектуры;
- стандартизированных и работающих механизмов урегулирования споров;
- независимого, всеобъемлющего контроля над основными глобальными финансовыми инфраструктурами.
Именно поэтому дилемма БРИКС не сводится к политической воле. Проблема носит инфраструктурный характер. Без автономных платёжных систем, механизмов урегулирования споров, имеющих обязательную силу, и надёжных способов правовой координации альтернативные коалиции могут выражать недовольство существующим порядком, но им не удастся воспроизвести стабилизирующие функции, которые сделали многосторонность стратегически полезной для более слабых государств.
Более того, аналитическая фрагментация самого Глобального Юга, усугубляемая кардинально различающимися уровнями развития и противоречивыми внешнеполитическими стратегиями, как мы наблюдаем в Латинской Америке, препятствует формированию сплочённой коалиции, способной закрепить новый нормативный режим. В условиях межсистемного переходного периода коллапс институциональной предсказуемости означает, что возможности для проявления стратегической субъектности без структурной поддержки постепенно сужаются, выталкивая слабые государства на крайне нестабильную арену, где форма полностью оторвана от содержания.
* * *
Трансформацию современного глобального управления невозможно адекватно оценить через призму институционального коллапса или стандартного многостороннего кризиса. Международный порядок претерпевает более опасную мутацию: функциональное выхолащивание его регуляторных возможностей изнутри. Формальные структуры сохраняются, международное право остаётся номинальным языком дипломатии, а институты поддерживают свою архитектуру. Но по существу их способность эффективно сдерживать применение силы систематически подрывается, становится зависимой от конфигураций силы и подчиняется им.
Предложенная здесь концепция постоянного принуждения отражает такой сдвиг. Принуждение перестало быть исключительным нарушением или отклонением от нормы, оно стало неотъемлемой частью повседневной функционирования многосторонности. Используя в качестве оружия ключевые элементы в глобальных экономических, технологических и финансовых системах, доминирующие державы превратили взаимозависимость в механизм геополитической дисциплины, лишив глобальное управление его нормативной нейтральности.
То, что кажется продолжением многостороннего подхода, скрывает более глубокую трансформацию. Сохранение институциональных форм маскирует консолидацию структурно стратифицированного и оперативно избирательного порядка, где система Устава Организации Объединённых Наций существует как нормативная оболочка: принуждение перестало быть исключением из правил, теперь оно стало основополагающим условием их функционирования.
Автор: Мария Селия Мартинес де Кастро, профессор права региональной интеграции юридического факультета Университета Буэнос-Айреса; преподаватель международных отношений, международного права и международной торговли в высших учебных заведениях Буэнос-Айреса (Аргентина).
