08.04.2021
Другой – Чужой – Враг: трансформации воображаемых идентичностей || Руководство к действию
Мнения
Хотите знать больше о глобальной политике?
Подписывайтесь на нашу рассылку
Александр Соловьёв

Заместитель главного редактора журнала «Россия в глобальной политике».

Руководство к действию || Зеркальная комната конструктивизма

От редакции:

Журнал «Россия в глобальной политике» продолжает серию публикаций под рубрикой «Руководство к действию». В этой рубрике мы рассматриваем текущие события с позиций одной из доминирующих школ международных отношений. У каждого своя линза и свой угол зрения. А нашим читателям мы предоставляем возможность выбирать, чья теория убедительнее интерпретирует события современной политики. Конструктивизм – от Александра Соловьёва.

↓ ↓ ↓

Весеннее «риторическое обострение» в международной коммуникации (от конфронтационных переговоров до личных выпадов глав государств друг в адрес друга) оказалось содержательным в том смысле, что подчеркнуло уже вполне сформировавшиеся линии размежевания между государствами, обозначив заодно и перспективы новых.

Возможно, предлагаемая всё чаще отечественными экспертами «стратегическая пауза» в отношениях с США и позволит Москве и Вашингтону провести качественную ревизию своих отношений. Однако с такой же – если не большей – вероятностью она будет способствовать закреплению во внутриполитическом дискурсе образа врага.

Этот образ, между тем, есть нечто большее, чем элемент пропаганды, призванной сплотить население перед лицом внешней угрозы и вызвать эффект консолидации вокруг фигуры национального лидера[1]. Образ врага – одно из воплощений образа Другого, необходимого государствам, чтобы выстраивать и поддерживать свою идентичность в международной политике.

Всё это, конечно, хорошо известно специалистам, а дискуссии об идентичности и спекуляции вокруг этого понятия давно достигли таких масштабов, что ещё двадцать с лишним лет назад некоторые исследователи предупреждали: злоупотребление этим термином ведет к его выхолащиванию[2]. Их, похоже, не услышали, и сведение почти любой проблемы к проявлению или формированию «идентичности» стало стереотипным приёмом, с помощью которого пытались объяснить всё, а значит – не объясняли ничего.

Однако «публицистическая девальвация» понятия еще не делает его ничтожным ни в качестве аналитической категории, ни в качестве предпосылки (не руководства, а именно предпосылки) к политическому действию[3]. Другой – это иной, которого можно понять, и с которым даже можно искать общий язык. Инаковость Другого – это инструмент и мерило самоидентификации.

Другой – многогранное понятие, и Враг – лишь одно из воплощений Другого. Так, Георг Зиммель выделял образ Чужого – социального маргинала, амбивалентной сущности, одновременно и принадлежащей группе, и находящейся вне её, да ещё и противостоящей ей[4].

Для Европы Россия была – и, возможно, остаётся – не столько «Другим», сколько именно «Чужим».

Само её присутствие давало возможность размышлять над тем, что такое «Европа», что – «не совсем Европа», а что – «не Европа». Для России, особенно в последнее время, Европа также становится скорее Чужим, чем Другим. Другим для России является всё же Китай, что, вероятно, даже помогает налаживать и поддерживать конструктивные отношения, при этом сохраняя комфортную для обеих сторон дистанцию.

«Чуждость» Европы даёт возможность отечественным интеллектуалам притязать на то, что Россия – более «европейская» страна, чем Европа (особенно в споре с теми, кто категорично утверждает, что Россия – не Европа). Конечно, этот спор ведётся в поле скорее публицистическом, чем академическом. Но он влияет на общественное мнение (а, значит, и на легитимацию власти) больше, чем «заумные» диспуты учёных о том, насколько соотносятся между собой понятия «национальное самосознание» и «идентичность» или о том, насколько «национальным государством» является Россия.

Ключевым элементом этого спора является ценностный дискурс, в подробности которого вдаваться нет смысла – и сильные, и уязвимые места аргументации сторон достаточно хорошо известны. Важно то, что именно разговор о ценностях позволяет при определённых обстоятельствах определить Другого как Врага. Для этого требуется показать, что Другой посягает на «наши» экзистенциальные ценности, угрожает им.

Так, Россия угрожает американской (и, шире – западной) демократии, а США (и Запад в целом) – посягают на российский суверенитет[5]. Понятно, что список угроз шире, но, допустим, стремление России «подорвать трансатлантическое единство» (неприязнь к последнему Россия, в общем, и не скрывает) или «использовать вакцину как инструмент политического влияния» можно даже считать «условно легитимным» конфронтационным поведением. «Трансатлантическое единство» для рядового европейца или американца – гораздо менее осязаемая ценность, чем демократия (и без того подвергающаяся изрядным стрессам[6]).

«Само выражение “американская мечта” связано с Россией»
Андрей Исэров, Иван Курилла, Владимир Печатнов, Фёдор Лукьянов
Президентская кампания 2020 г. в США ещё острее, чем в 2016 году. Это уникально или, напротив, естественно для американской политической культуры? И справедливо ли называть поляризацию холодной гражданской войной? Об этом – дискуссия в Совете по внешней и оборонной политике.
Подробнее

После Второй мировой войны международная конфронтация с Другим, не приводящая к открытой войне, всегда имела гносеологический оттенок. Это действительно был способ и взаимного изучения, и познания самого себя. Прекрасный практический пример такой гносеологии – «Длинная телеграмма» Джорджа Кеннана. В принципе, и сейчас даже самая яростная риторика (вроде печально знаменитой перепалки КНДР с США) скорее определяет пределы и инструментарий такого познания.

Другое дело, когда речь заходит о посягательстве извне на нормы и обычаи отправления внутренней власти суверенным национальным государством. Ощутив такую угрозу, оно немедленно начинает в полной мере реализовывать самопровозглашённую монополию на определение «друзей» и «врагов» общества[7].

Однако, несмотря на всё более настойчивые попытки государств размежеваться, наш мир всё ещё остается гиперсвязанным – хотя бы коммуникационно. В такой ситуации – при желании – любое международное общение на любой платформе можно трактовать как попытку внешнего воздействия на внутриполитический дискурс (а значит, на нормы и обычаи). Возможно, государствам, пытающимся поставить подобное общение под контроль, и удастся это сделать (вопрос о цене, которую придётся за это заплатить, мы оставим в стороне), но это неизбежно ограничит их возможности по познанию образа Другого, а значит, это ограничит их возможности по познанию самих себя. Вот только пугает ли это их?

Пример США после холодной войны показывает, что, скорее всего, нет. После устранения Врага государство скорее предпочтёт найти нового Другого, чем задуматься об изменении собственного «Я».

Идея американской универсальности больше не работает || Итоги Лектория СВОП
Родион Белькович, Фёдор Лукьянов
Что движет американским истеблишментом: универсальность права или заявление момента? Каких перемен можно ожидать во внешней политике США? Чем опасна репрессивная толерантность? И почему университеты больше не воспитывают элиту? Об этом и о многом другом поговорил на Лектории СВОП 25 марта Фёдор Лукьянов с гостем Родионом Бельковичем, доцентом факультета права НИУ ВШЭ, главой Центра республиканских исследований.
Подробнее
Сноски

[1] Или «вокруг флага» – иногда американскую идиому rally `round the flag у нас передают буквально.

[2] Brubaker R., Cooper F. Beyond “Identity” // Theory and Society. № 1 (2000). P. 1–47.

[3] Нойманн И. «Использование «Другого»», 2004, с. 15.

[4] Simmel G. The Stranger / / On Individuality and Social Forces: Selected Writings / Ed. by D. N. Levine. Chicago: University of Chicago Press, 1970; цит. по: Нойманн И., указ. соч., с. 38.

[5] То есть на способность политического руководства страны принимать внешне- и внутриполитические решения полностью самостоятельно, независимо от «внешних» ограничителей (будь то иностранные государства или внутренняя общественная оппозиция). При этом угроза (или даже влияние) извне – достаточный с точки зрения российского этатиста аргумент, чтобы дезавуировать любого критика режима.

[6] Как только демократия из способа организации и управления обществом стала ценностью, она, как и любая ценность, обрела способность к девальвации. То же касается и суверенитета – обретая ценностное выражение, он теряет в эффективности.

[7] Schmitt C. Der Begriff des Politischen: Text von 1932 mit einem Vorwort und drei Gallarien. Berlin: Duncker and Humblot, 1963; цит. по: Нойманн И., указ. соч., с. 38.

Нажмите, чтобы узнать больше