Чудовища во мраке

Похоже, российские сигналы европейским вождям не увенчались успехом. Все попытки напомнить, что водородные боеголовки громоздятся на наших складах не зря, от предупредительных запусков новых сверхмощных ракет до титанических (и, вероятно, в каком-то смысле жертвенных) усилий Сергея Караганова привели, похоже, не к тому, ради чего предпринимались.

Как говорится, хайли лайкли, что в Европе решили, будто наконец-то поймали нас в ловушку, причём нами самими же и расставленную. Если русские заявляют, что в конце концов оставляют за собой право применить атомное оружие первыми, надо постепенно довести их до такого состояния, чтобы они это наконец сделали. Постепенно – чтобы казалось, будто повод невелик; мы, мол, ничего особенно вредного и на сей раз не учинили, а русские медведи сорвались с цепи и начали неспровоцированную атомную войну. Русские начали атомную войну! Мы же твердили годами, что они выродки и только и мечтают об агрессии. Вот и смотрите, кто ещё не верил. Теперь русским вовек не отмыться. Теперь они действительно изгои, во веки веков. А ещё – теперь всем всё можно. Рубикон перейдён, врата разверзлись. Русские – нелюди, истребить их – первостепенный долг цивилизованного человечества. А там и Израиль может выжечь хоть Сирию, хоть Иран – никто слова не скажет. Индия и Пакистан – welcome, превращайте друг друга в пепелища. Чем займутся товарищ Си и товарищ Ким, неизвестно, однако наверняка первыми они Западное полушарие не тронут, а ринутся поговорить по душам с соседями. И прекрасно. Давно понятно, что людей на планете слишком много. И, в конце концов, если не будет сильной России, Япония вообще не нужна. Пусть, если хоть как-то уцелеет, сама разбирается со своей радиоактивностью, ей не привыкать. А уж если китайцы с индийцами перекинутся ракетами – это вообще мечта. И вот везде, как сказал бы Боррель, джунгли. Хартленд, говорите? Вот и нету хартленда. А где сад – мы никому не скажем. Потому что он только для нас, и уж там-то мы как-нибудь убережёмся.

Русские Лувр сожгли? Отлично. Нам-то его не жалко, у нас давно свои Лувры на Багамах. И пёс с ней, с улыбкой Джоконды, навязшей в зубах, кому она сдалась, в самом-то деле. Но как звучит: русские Лувр сожгли! Каков медийный эффект!

В посвящённой, в общем-то, другой тематике статье «Образ желанного мира и бюрократия»[1] я три года назад немножко коснулся и этой проблемы. «…В современном западном мире патриотизм не в чести, и более того – он объективно приходит в противоречие с господствующим идеологическим трендом: человек – экономическое животное, кочует из страны в страну в поисках наиболее выгодных условий прокорма и вообще житья-бытья… Успешность управленца в этих условиях практически полностью отрывается от состояния управляемых им национальных структур и определяется лишь степенью его способности обслуживать интересы структур элитарных и транснациональных».

Говоря проще, безопасность и благо собственных государств ныне становятся для тех, кто ими управляет, неважными, неприоритетными, ими можно жертвовать ради более важных целей. И корыстных личных, и коллективных политических.

Может, нам не следовало грозить и предупреждать? Нет, следовало. Это был неизбежный этап. Но теперь такое предупреждение и такую реакцию на него надлежит рассматривать как некий эксперимент. Он непременно должен был быть произведён, и спасибо тем, кто на него решился. Однако результат оказался прямо противоположен ожидаемому. Это как со знаменитым экспериментом Майкельсона-Морли, поставленным с целью доказать существование светоносной среды – эфира; но доказал он его отсутствие. И благодаря этому стал одним из первых кирпичиков, на которых много лет спустя оказалась выстроена теория относительности.

Свою теорию относительности во внешней политике нам ещё только предстоит разработать.

Мы исходили из того, что европейские лидеры, как бы враждебно они к нам ни относились, как бы они ни измельчали, всё ж таки более или менее ответственны и более или менее бережно относятся к своим народам и странам. Это же аксиома. Руководители государств ведь для этого только и существуют. Иное у нас просто не укладывается в голове.

Судя по всему, европейские руководители ныне руководствуются иными представлениями. Новое мышление, сказали бы в перестройку. Впрочем, те, кто обеими ногами стоит на земле, всегда мыслят по-старому, а безответственные, витающие в облаках своих грёз – по-новому. Только вот мышление ли это?

Но, собственно, я не об этом. Я предпринял краткий экскурс в европейский вольер нынешнего мирового зверинца только с тем, чтобы показать (сейчас именно европейские элиты – самый наглядный пример): вот что представляют из себя государственные управленцы, которым плевать на управляемые ими государства, и вот что такое народные избранники, которым плевать на избравшие их народы.

Это чудовища.

И вдобавок – чудовища во мраке.

За исключением персонажей на виду, всем известных, которых по пальцам перечесть, ярусом ниже них пережёвывают мир имеющие те же убеждения и мотивации руководители среднего звена – неисчислимые, облепившие каждый живой росток, как личинки колорадских жуков, безликие менеджеры апокалипсиса, имён которых, в сущности, никто не знает. Каждый рассчитывает поживиться. Каждый рассчитывает уцелеть.

В том числе – именно благодаря заблаговременной поживе.

Бюрократия, бюрократия, у меня к тебе антипатия

Что можно в этой связи сказать о наших управленцах и избранниках?

У меня нет сомнений в том, что высшие руководители руководствуются национальными интересами. Стремись они использовать управляемое ими государство для пользы и счастья транснациональных элит, чтобы застолбить там у них себе хоть какое-то местечко, совершенно непонятно, с чего они четверть века такой огород городят. Последнее десятилетие прошлого века так унавозило почву для распродажи страны, что можно было уже не суетиться, просто спокойно и всласть доводить дело до конца.

А вот средний эшелон…

За последние годы правительством предпринято немало разумных и назревших инициатив. И то, как некоторые из них потом исполнялись и во что превращались, тоже можно рассматривать как результаты некоего эксперимента. Не знаю, какую оценку им дают наверху, но на том уровне, на котором живу я, создаётся впечатление, что управленцы, ответственные за реализацию намеченных высшей властью проектов, думают не столько о решении той или иной проблемы, перед ними поставленной, сколько о том, что они могут для себя получить в процессе её решения.

В принципе тут нет ничего плохого; каждый человек, занятый каким-то делом, неизбежно прикидывает, что оно сулит ему лично, особенно после того, как будет успешно завершено. Но если деятельность полностью отрывается от нацеленности на реальный итог и сосредотачивается на извлечении личных выгод от погони за результатом, достижение этого результата сознательно отодвигается в неопределённое будущее, погоня продлевается как можно на более долгие сроки, в идеале – до бесконечности или до момента, когда желаемый результат сделается уже неактуальным и окажется забыт.

И вот что интересно: в процессе извлечения личной пользы из погони за вечно упускаемым результатом мало-помалу становится всё равно, приходит эта польза изнутри страны или извне. Управленцу, который обслуживает только себя, на самом деле неважно, чьим планам соответствуют его усилия – высшего руководства страны или транснациональной элиты. Он вообще не задаётся такого рода абстрактными вопросами. Лишь бы ему доверили решать как можно больше проблем, чтобы в процессе их решения он наделал бы как можно больше бессмысленных дел и от каждого из них что-нибудь осмысленное для себя урвал.

Разумеется, от чиновника нельзя требовать, чтобы он качественно отличался по устремлениям и способам выживания от всего остального человечества. Если в нынешнем мире основой экономики является производство всё большего количества никому, по сути, не нужных новых товаров, которые приходится буквально силком впихивать потребителям, иначе экономика рухнет; если основой финансовой системы является производство пустых, ничем не обеспеченных денег, которые существуют только в виде циферок на мониторах, иначе финансовая система рухнет; если узаконенная наукометрия требует от учёных выдавать как можно чаще как можно больше неважно насколько значимых статей, иначе эффективность науки снижается – словом, если вся современная жизнь и её успех стоят на экспоненциальном росте того, что этой жизни совершенно не нужно и лишь сжирает её попусту, почему бы и корпусу управленцев не заниматься перепроизводством бессмыслицы? Вам не нравится? Покажите, как надо! Не можете? Так какой с нас спрос? Управление – такой же вид человеческой деятельности, как и все остальные, и если эффективность остальных видов меряется вот так, то почему нас надо держать в каком-то гетто бескорыстия и добросовестности?

Что тут можно сказать…

Так и тянет рубануть с плеча: при капитализме победить бюрократию невозможно.

Увы, один из самых ярких примеров, когда корпус управленцев объективно обслуживал интересы транснациональных элит (кто-то по наивности, кто-то сознательно), случился как раз при социализме.

Доктрина построения социализма в одной, отдельно взятой стране сработала, как мина замедленного действия[2]. Капиталистическое окружение оказалось не просто враждебным, с этим мы бы справились, как справлялись с чужой враждебностью не раз. Оно оказалось ещё и очень соблазнительным.

А строить планы победы над отечественной бюрократией посредством единовременной победы пролетарской революции в мировом масштабе не к лицу даже фантасту.

Куда продуктивнее постараться понять, что мина эта – родная, исстари традиционная. Она заложена под нашу историю давным-давно, и не мировой закулисой, а самой этой историей, никем иным.

Бюрократии соседская и наша

Со словом «бюрократия» у нас спокон веку, и надо сказать, весьма оправданно, очень негативные ассоциации. Но руганью никого нельзя исправить; чтобы исправить хоть отчасти, надо сперва понять, в чём слабина, в чём уязвимость. В первой же главе своего многотомного исследования средневековой китайской бюрократии – глава так и называется: «Не любим, но нуждаемся» – я куда более доказательно, чем это можно было бы сделать в объёме данной статьи, подытожил: «…Между объёмом объективно стоящих перед обществом хозяйственных задач, исполнение которых неважно и неинтересно никому в отдельности, но крайне существенно для всех в целом, с одной стороны, и размерами государственного сектора экономики, а значит, и неразрывно связанной с ним бюрократии – с другой, существует неотменяемая прямо пропорциональная зависимость»[3].

По этому параметру у нас с Китаем немало общего. И нам, и им требовался огромный и почти всевластный административный аппарат, потому что и у нас, и у них от государства требовались постоянные почти непосильные усилия.

В Китае изначально на плечи государства легли заботы об ирригации, распределении воды на полях, строительстве дамб, каналов, водоводов, шлюзов, позже – водной транспортной сети, без которой невозможны были масштабные перевозки зерна с хлебородного юга в политические центры севера. Отдельные общины и небольшие княжества справиться с подобными задачами в принципе не могли уже хотя бы потому, что подконтрольная территория для их реализации должна быть достаточно просторной, охватывая соответствующие акватории. Да и количество рабочих рук… И поэтому оборона страны стояла только на втором месте. Иначе было не выжить.

Необходимость поддерживать и совершенствовать всё это громадное хозяйство была одной из важнейших причин постоянного, даже после любого распада, воссоединения Китая в одно громадное государство. Империя прокормит.

У нас, в отличие от Китая, почти по всему пограничью прикрытого то пустынями, то горами, то океаном, на нашей плоской равнине, открытой со всех сторон, оборонные усилия были главным приоритетом. Хозяйственная деятельность государства всегда была подчинена их интересам. Для побед или хотя бы поддержания равновесия требовались колоссальные непрерывные усилия всего общества, а стало быть – разветвлённый, многочисленный, диктующий свои требования всей общественной жизни государственный аппарат. За обеспечение обороноспособности ему многое прощалось народом. И наоборот: то, что грозило хоть малым упадком обороноспособности, государством и его аппаратом во времена их дееспособности не прощалось никому.

Нежелание различных народностей и малых стран подчиняться более требовательным и более жестоким, чем русские, соседям, а говоря проще, желание этих стран сохраниться, а народностей – выжить, было одной из важнейших причин складывания в одно громадное государство нашей России. Империя защитит.

Китайская государственность на две тысячи лет раньше нас столкнулась с тем, что государственный аппарат очень трудно держать в узде. Он начинает жить своими интересами, обрастает связями в иных стратах общества, порой склонен частично, а то и полностью забывать о своих высоких задачах ради мелких личных целей… От этого невозможно избавиться, человеческую природу не переделать. Кто ставит будущее в зависимость от воспитания нового человека – тот лишает себя будущего.

К основным механизмам сохранения баланса интересов и целей между высшей властью и сонмищем рядовых управленцев, которые нащупал Китай за свою долгую историю, следовало бы приглядеться.

Конфуцианство выработало простую, всем понятную и потому для всех привлекательную или хотя бы приемлемую модель желанного мира[4], в котором, что крайне существенно, государственный управленец являлся образцом и идеалом человека. Чиновник мог гордиться своим трудом. Не кичиться своим положением, а именно гордиться своим трудом. Его нелёгкая и полная низменных соблазнов работа была объявлена венцом человеческой деятельности, и чем бескорыстнее и добросовестнее чиновник её выполнял, чем успешнее он преодолевал связанные с нею соблазны, тем полнее воплощался в реальности идеальный мир, желанный всем, в том числе и самому чиновнику.

В Европе, а уж подавно – у нас, в этической картине мира места для кадрового государственного управленца просто не было предусмотрено. Чиновник, бюрократ – фу! Чернильная душа! Кувшинное рыло! Крапивное семя! Дальше биполярного расстройства «добрый царь – злые бояре» мы до сих пор не ушли ни теоретически, ни, увы, практически.

В параллель и в поддержку моральным стимулам уголовное право исстари ставило в Китае карательные препоны тем, на кого моральные факторы действовали не в надлежащей степени.

Ну, например, в течение многих веков в законах Китая существовал запрет на коммерческою деятельность не только для самих чиновников, но и для более или менее широкого круга их родственников. В принципе закон и политическая теория ничего не имели против деловой активности, она приветствовалась и процветала; но уж либо – либо. По временам доходило, похоже, до того, что, если родственник уже, скажем, получившего пост чиновника всё же начинал заниматься тем или иным бизнесом, чиновник был обязан подать в отставку, а если он этого не делал – его увольняли по закону. Опасность появления в администрации лоббиста той или иной коммерческой деятельности тогдашними теоретиками государственности отнюдь не недооценивалась.

Но даже в Китае государственный аппарат в течение нескольких поколений терял эффективность. Самые успешные династии, если не заглядывать совсем уж в древность, длились в императорском Китае не более трёх веков (кстати, столько же, сколько у нас династия Романовых). А некоторые и династиями-то назвать нельзя – уже при сыне или внуке основателя страна по той или иной причине шла вразнос и скипетр оказывался в новых руках.

Революции всё же имеют положительные следствия, потому что и успехом-то завершаются, как правило, только при утратившей всякую эффективность и вконец одряхлевшей государственной машине. Они сметают или, по крайней мере, раскалывают, фрагментируют старый государственный аппарат, разрушают сложившиеся за несколько поколений связи, кланы, семейные группы и коррупционные цепочки.

Новый владыка начинает строить свою управленческую машину, хорошенько вдобавок простимулированную опасностью возвращения только что пережитого хаоса, более или менее с чистого листа.

Всем, наверное, известно относящееся к Китаю выражение «династийные циклы».

Завершение очередной войны за трон и последовавшее затем успешное государственное строительство вызывали благоденствие. В течение считанных поколений население возрастало настолько, что даже при самом рачительном управлении и самом напряжённом труде уровень потребления неизбежно падал. Для управленческого аппарата эта ситуация была тяжким испытанием. Если, как ни старайся, как ни бейся, ситуация только ухудшается, любой, даже самый порядочный человек (если только он не фанатик справедливости, а строить на таких политику и экономику не стоит, статистически они не доминируют никогда) перестаёт или почти перестаёт заботиться об общем благе и начинает печься о благе родных и близких; ну, и собственном. Все становятся шкурниками, никому нельзя доверять, не на кого опереться, разве что на сына или старого друга, да и то… Ощущение отсутствия у государства положительной перспективы, даже если оно ложно или ошибочно, всегда делает государственного чиновника эгоистом и, зачастую, подлецом[5]. В этих условиях дезорганизация и деморализация имперского чиновничества безудержно нарастали, региональные военные лидеры стремились оторваться от центра и обрести полную свободу действий, династия рушилась. Начиналась гражданская война, соперничество за престол, в ходе военных действий население уменьшалось от голода и резни настолько, что страна вновь делалась способна его достойно прокормить. Приходила к власти следующая династия, государственный аппарат строился заново, он был полон рвения все наладить – и начиналось очередное благоденствие.

В этой схеме крайне важно то, что все служащие нового государственного аппарата, как уцелевшие старые служаки, так и вновь привлечённые интеллектуалы, всегда составлявшие кадровый резерв власти, начинали строить тот же самый желанный мир, что и на предыдущем цикле. Другого плана, другого чертежа, другого идеала у них не было. Именно этот мир обеспечивал управленцам и почётное место в мироздании, а значит – уважение окружающих, и благородный, стократно воспетый историками и поэтами труд – как источник самоуважения. А что ещё нужно человеку?

Именно этим объясняется колоссальная преемственность китайской истории, колоссальная устойчивость китайской государственности.

В совсем ещё недалеко от нас ушедшем XX веке революции дважды сметали старую государственность нашей страны. Косность и слепота царской бюрократии погубили Российскую империю. Дезориентированность и своекорыстие советской бюрократии погубили Советский Союз. И что судьбоносно: оба раза новая государственность строилась после катастрофы не как очищенное и усовершенствованное продолжение старой, а по чужой, заимствованной у более продвинутых соседей схеме. Первый раз после того, как Временное правительство с его безграмотной попыткой одним волшебным словом «свобода» создать буржуазную демократию окончательно развалило страну – по модной с середины XIX века в Европе коммунистической мечте. Во второй раз – по устаревшей, но возникшей именно в той же самой Европе мечте о справедливом рынке.

И обе оказались фатально нежизнеспособны.

И в считанные годы выруливали к традиционной государственности настолько, насколько пускала сформированная революцией матрица, остающаяся чем-то вроде криво наложенного гипса на срастающейся конечности. В первом случае это был, например, всепроникающий ритуально-карательный диктат ороговевшей идеологии, во втором, например – нерушимость итогов приватизации. Растворить этот гипс эволюционным путём крайне трудно. Дэн Сяопину удалось, помог традиционный китайский прагматизм, но в принципе революционный слом куда эффективнее. Однако и этот рискованный путь для нас сейчас категорически закрыт; при нынешнем разброде представлений о желанном мире от революции ничего, кроме хаоса, который покончит со страной, ожидать не приходится.

Вот что значит иметь прямо под боком соседей, воспринимаемых как глашатаи истин и гораздых на измышление иллюзий.

Слово купеческое

Россия всегда развивалась в контакте с более сильными в военном отношении соседями. Отстоять себя было возможно только при крайнем напряжении сил.

Это получилось.

Россия всегда развивалась в близком контакте с соседями более продвинутыми культурно.

Отстоять себя в этом отношении тоже, в общем-то, получилось, хотя и не так успешно.

Чужие достижения и веяния, попадая к нам, так трансформировались, так пришлифовывались к нашим традициям и потребностям, что становились практически своими, видоизменяясь порой радикально. И в таком вот уже переработанном, творчески обогащённом, обрусевшем виде пополняли, в свою очередь, сокровищницы мировой культуры.

Но всё-таки исходным сырьём для подобного творчества долго были в основном чужие наработки; только с середины XIX века положение начало меняться. А наши собственные достижения, хоть сколь угодно уникальные – например, словно бы естественным образом возникший пусть не идеальный, но беспрецедентный для Европы межнациональный мир, внутри страны не ценились, считаясь сами собой разумеющимися, вне страны тоже не ценились, потому что были там неприменимы; а к тому же под влиянием прогрессивных внешних теорий начинали считаться и у себя признаками отсталости и варварства. Например, в итоге мы сами себя сочли тюрьмой народов.

Россия всегда развивалась в близком контакте с соседями, более продвинутыми в смысле политической и политико-экономической мысли – и, стало быть, политико-экономических грёз.

Результат: 1917-й год, 1991-й год.

Россия всегда – во всяком случае, с XIV века однозначно – развивалась в близком контакте с соседом, более развитым экономически.

Очень показательным примером в этом смысле является противостояние Москвы и Новгорода. Новгородцам при Александре Ярославиче хватило разумения и сил отстоять себя от псов-рыцарей. Увы, веком-двумя позже им не хватило разумения отстаивать себя от псов-коммерсантов. К тому времени, как Москва начала набирать силу и более всего ценить суверенитет, Новгород, управляемый вовсе не вечем, а немногочисленной группой олигархов-компрадоров, практически уже становился сырьевым придатком Ганзы; ещё два-три поколения, и населяющие его русские люди русскими быть бы фактически перестали. Перестали бы отождествлять свою судьбу с русской судьбой. Бессмысленно гадать, оказались бы они от этого счастливее или нет; думаю, однако, что нет. Потому что младший компаньон – всегда прислужник, а младший компаньон, чужой по крови и вере – всегда жертва. Европейцы в этом смысле уже тогда были достаточно прагматичны.

Но с тех пор и пошло.

Крестьяне понимают, что такое враги: они жгут наши посевы, угоняют скот и насилуют жён и девок. Священники тоже понимают, что такое враги: у них вера другая, она нас перекрестить хотят, а в церквах конюшни ставят, антихристы окаянные. Оружный люд тоже понимает: они нас убивают. Даже князь или царь понимают: они оспаривают у меня власть. Только деловые люди не понимают. Какие же это враги? Это партнёры!

И когда государство как-то пытается ограничить их свободный торг с врагами, тут же следует переход на следующую стадию: партнёры у нас там, а тут у нас тирания.

Никто на нас нападать не собирается, у россиян нет другого врага, кроме собственного государства. Помните? Совсем недавно это звучало из каждого утюга.

Давно сказано: военные воюют, а торговцы торгуют. Во всём мире так. Мина состояла в том, что западноевропейская экономика уже на момент начала контактов была куда активнее, опытнее, богаче, изворотливее нашей. В условиях катастрофической неразвитости внутреннего рынка и полной невозможности брать на себя заботы о собственной индустрии (да и нежелании делать это – затратно, ненадёжно, медленный оборот; не умеем же ни черта, импортное всё равно будет лучше; клепать что-то тяжёлое и железное – удел государства, ему, мол, нужно, вот пусть само и корячится) наш деловой мир торопливо, пока берут, старался продать внешним контрагентам всё, чем богата страна сама по себе, от природы. И неизбежно продавал втридёшева, а покупал втридорога, и тем разорял страну. А поэтому и сам был обречён подчиняться, и государство тащил за собой. А кроме того, демонстрируя фактически ненужные нам самим, фактически бесхозные несметные природные богатства, наводил партнёров на простую и естественную мысль: зачем покупать вообще, если можно просто прийти и взять?

Возникла парадоксальная и трагическая ситуация, ставшая главной тайной и главной бедой России: всякое свободное экономическое развитие, неизбежно становящееся в той или иной степени делом частных лиц и частных капиталов, всегда у нас было чревато ослаблением обороноспособности государства при одновременном провоцировании внешней ему угрозы. А ещё – чрезвычайно заразной утратой чувства единства своей личной судьбы с судьбой Отечества. И ограничением способности власти проводить наиболее выгодную для страны политику.

Очень показательный пример – крах тильзитских договорённостей Александра с Наполеоном. Несоблюдение Россией условий континентальной блокады было одной из главных причин Бонапартова нашествия. По Тильзиту Франция и Россия практически поделили Европу, и хотя Наполеону, как победителю, достались лучшие куски, обе империи могли бы некоторое время существовать мирно, а там, глядишь Бонапарт бы угомонился… Но торговля именно с Англией была жизненно необходима российской экономике, российскому дворянству и деловому миру; Англия же, кстати, без русского леса и русской пеньки не выстроила бы свой флот, сделавший её вскоре владычицей морей. Мы вам – богатства страны, а вы нам – мебель для наших особняков и кареты последних моделей с нашими фамильными гербами. Александр Сергеевич не даст соврать:

«…Всё, чем для прихоти обильной

Торгует Лондон щепетильный

И по Балтическим волнам

За лес и сало возит нам…»

Словом, Тильзитский мир лопнул быстро и оглушительно. И в итоге Россия завоевала для Англии мировое лидерство, и Англия, бывшая и до того одним из основных недоброжелателей России (стоит только вспомнить тот щелчок по носу императора Павла, который дали британцы, захватив Мальту), после разгрома Наполеона очень быстро стала главным противником России на весь XIX век; да что греха таить – и до сих пор.

Когда деловой мир достигает определённой степени могущества, его главным стремлением становится окончательно подвинуть государство, окончательно избавиться от всякого контроля и всяких ограничений.

Так в течение многих лет валили Николая II; не большевики, не эсеры, но респектабельные миллионщики и их свободолюбивая пресса; и свалили в конце концов посреди страшной войны под лозунгом «При этом правительстве добиться победы невозможно». И упустили победу, которая, кстати, и их бы тоже несметно обогатила. Но мыслить в масштабах государства и его долгосрочных интересов и перспектив деловой мир просто не любит.

Это для него слишком отдаёт рабством.

Найти баланс и меру контроля частного сектора экономики и его свободы удавалось до обидного редко, почти никогда; это всё равно, что ходить взад-вперёд по лезвию бритвы. Чуть пережмёшь – замирает деловая жизнь, гаснет экономика, сфера услуг вообще пропадает, нарастает отставание от Запада. Чуть недожмёшь – и всё, что государство едва-едва сдюжило построить и отстоять, деловая жизнь принимается радостно продавать по дешёвке именно тем, от кого государство с великими человеческими жертвами это отстояло[6].

А ведь государственный контроль – это только звучит громко и авторитетно. На самом деле это тоже не более чем сонмище чиновников, которые, как мы выяснили уже – тоже всего лишь люди. И у них, как и у бизнесменов, тоже под боком заманчивый Запад. Который и их норовит сделать своими партнёрами. А посредниками в таком диалоге частенько выступают именно те, кого чиновники как раз призваны контролировать.

Сталинская передача целиком всей существенной экономической деятельности напрямую в руки государственного аппарата была закономерной и логичной попыткой решить наконец эту проблему раз и навсегда. И на короткой временной дистанции это сработало. Но как только строительство коммунизма перестало быть реальной и вдохновляющей задачей, превратившись в пустую трескотню на торжественных собраниях, плюс как только номенклатуру вывели из-под действия ординарного, предназначенного отныне лишь для простых смертных уголовного права – именно сам же государственный аппарат занялся продажей экономически более развитым и богатым зарубежным партнёрам (через посредников-приватизаторов или напрямую) всего, что с таким трудом, такой кровью и таким потом было построено и создано предыдущими поколениями.

А делать-то что?

Что, кроме сетований и ругани, можно противопоставить врождённому вывиху, имманентно присущему государственной администрации, рядом с которой вечно маячат изобильный зарубежный якобы рай и те якобы подведомственные этой администрации деловары, что в этой рай вхожи якобы как к себе?

Рецептов можно накидать много, и все они будут по большей части прекраснодушной болтовнёй. Но вышесказанное позволяет сделать по крайней мере три достаточно очевидных вывода.

В перспективе краткосрочной, сфере уголовно-правовой. Необходим бескомпромиссный, максимально возможный законодательный отрыв управленца от коммерческой активности. Создание юридической невозможности для чиновника крышевать и даже лоббировать бизнес – для начала по крайней мере семейный. Введение общесемейной имущественной ответственности. Разумеется, демократическим путём такие законы принять невозможно. Осуществление их, даже если удалось бы их протащить, стало бы непрерывной головной болью и почти наверняка – дополнительным каналом коррупции. Вероятно, следует действовать исподволь, тихой сапой, но непрерывно, день за днём президентскими указами или подзаконными актами откусывая по крошечному кусочку, создавая прецеденты и помаленьку приучая чудовищ во мраке к тому, что не всё коту масленица.

В перспективе среднесрочной, идеологической. Выработка такой положительной, привлекательной, заманчивой, эмоционально насыщенной – и при том достоверно убедительной, ощутимо являющейся продолжением нашей реальности – модели мира, в котором жить действительно хотелось бы, округлённо говоря, всем. И в частности, самим чиновникам, которым и предстоит организовывать строительство такого мира. Мира, в этической схеме которого за ними наконец-то было бы зарезервировано подобающее их реальной роли место, но демонстрировалось бы при этом, что занятие такого места невозможно без устойчивого, искреннего проявления совершенно опредёленных человеческих качеств.

Нечто подобное было у нас в искусстве во время короткого расцвета социалистического реализма, но смахивало скорее на пародию; там управленца изображали таким верным любому последнему слову текущего генсека и таким приверженным партийной дисциплине, что привлекательность и реалистичность подобных образов оказывались отрицательными величинами.

Впрочем, можно вспомнить, например, незаслуженно забытый, великолепно сыгранный прекрасными актёрами фильм 1967 г. «Твой современник»; к сожалению, буквально одновременно с выходом этого фильма начались чешские события, и в качестве одной из реакций на них реформы, для которых и нужны были совестливые и инициативные управленцы, оказались свёрнуты.

Скорее следовало бы ориентироваться не на соцреалистические примеры, а на одно из тех знаменитых выражений Конфуция, которыми он характеризовал идеальных управленцев: «Совершенный муж не является подсобным инструментом»[7]. Кстати сказать, упомянутый фильм целиком иллюстрирует и конкретизирует именно это конфуцианское положение (хотя создатели фильма его наверняка не знали и очень бы удивились такой трактовке). Современный зритель-читатель-слушатель, привыкший к развлекалову, на продукцию подобного рода не клюнет, но я отчётливо вижу вереницу остросюжетных и детективных сериалов, варьирующих образ нашего цзюньцзы из среднего властного эшелона, которого за его принципиальность клюют коллеги и слева, и справа, и начальство, и подчинённые, и ОПГ тут как тут с его противниками заодно, а он знай прёт напролом, убеждает, хитрит, интригует, маневрирует, ищет и находит единомышленников и среди управленцев, и среди малого бизнеса, и среди патриотичных блогеров, и в конце концов побеждает. Обязательно – побеждает! Потому что хватит с нас наших традиционных схем: вот, был один хороший человек, да и того затравили, ощутите же катарсис, пожалейте его и исправьтесь. Не исправятся. Скажут: лох получил по заслугам, нефиг было выёживаться. И будут правы. В сущности, ведь именно это им и показали… Только никаких агитационных и душеспасительных речей и рассуждений в диалогах, это сразу всё убьет. А если уж надо – только самое кристально чёткое и пронзительное, чисто человеческое. Типа, например, главный персонаж перетягивает на свою сторону коллегу, и тот спрашивает: а тебе-то чего неймётся? Больше всех надо? И наш герой отвечает: не знаю… просто тошнит от того, что мы творим. И после паузы собеседник отвечает: да, бывает… И становится из собеседника союзником.

И в самой важной сфере, экономической, в перспективе долгосрочной. Разработка и внедрение такой экономической модели, которая сохраняла бы жизнеспособность, не нуждаясь в геометрически прогрессирующем росте производства-потребления. Модели, в которой личный успех не определялся бы способностью гнать вал бессмыслиц. Духовных ли, материальных, да хоть медицинских. А если такой станет экономика, постепенно за нею подтянутся и все остальные виды деятельности, в том числе и управленческой.

Похоже, есть уже намёки, как это может быть достигнуто. Началось всё, насколько я понимаю, с книжной и журнальной продукции, создаваемой по принципу «принт-он-деманд». Сетевые мебельные магазины, виртуально предлагающие мебель по образцам, которые каждый покупатель может модифицировать под свои нужды и вкусы, появились позднее, но тоже ныне процветают. Осталось сделать следующий шаг (и есть сведения, что он уже делается) – сделать всю торговлю одеждой, бытовыми товарами, а потом и вообще всем – виртуальной, когда каждый сможет подробнейшим образом вводить свои параметры, технические задания и чисто вкусовые предпочтения как модификации предлагаемых образцов (а впоследствии и вообще без образцов) и получать желаемое ровно так и тогда, как и когда оно понадобилось. Спрос будет формировать предложение, а не наоборот. Промышленность будет давать желаемое, а не навязывать произведённое. Производиться будет только то, что реально востребовано и уже ожидается. Экономия на ресурсах частично компенсирует дороговизну малосерийного и штучного производства. А пресловутый ИИ, задействованный на всех этапах производственной цепочки, ещё более его удешевит[8].

Конечно, это породит массу новых проблем. Прежде всего – драматический рост безработицы. Но цифровая революция так или иначе его породит; она его уже порождает. Однако это будут не застарелые, а новые проблемы, и они в свою очередь тоже будут решены. Но если такой шаг нами не будет сделан, более того, будет сделан не нами, и новые проблемы окажутся решены не нами и не по нашим принципам, не оптимально для продолжения нашей культурно-исторической традиции, мы окажемся в очередной раз обречены тащиться в хвосте и смотреть не в собственное будущее, а, завистливо облизываясь, очередному лидеру в спину. А может, и ниже. И снова найдутся те, кто станет клянчить: «возьмите меня к себе». Только добавлять уже, возможно, придётся не «я же ваш, буржуинский», а «я же ваш, коммунякский». Это будет самый трагикомический кульбит истории за все шесть тысяч лет цивилизации.

Вряд ли система разумной достаточности производства (можно ещё назвать её системой востребованного производства) окажется экономически эффективнее господствующей во всём мире ныне, но даже если удастся сохранить паритет эффективности, такая модель за счёт прекращения стремительно ускоряющейся переработки планеты в шлак, за счёт восстановления экологического баланса, за счёт всех выгод, как это прежде называлось, индпошива, отсутствия назойливой, доводящей до бешенства рекламы, травмирующих распродаж, осатанелой погони за последними моделями чего ни попадя, может оказаться более привлекательной, более востребованной благодаря высвобождению временных, психологических и творческих ресурсов людей для более важных дел или просто друг для друга – и тем увенчает создание проекта мира, в котором хочется жить всем.

Откровенно говоря, я не знаю, насколько то, что здесь предлагается, реалистично. На первый взгляд кажется, что ни насколько. Но зато я знаю, что ещё несколько лет назад уход от доллара тоже касался фантастикой. Однако стоило лишь принять твёрдое решение, разработать механизмы, достичь согласия – и мало-помалу процесс, как говорится, пошёл.

Кто только ни цитирует нынче китайскую поговорку: дорога в тысячу ли начинается с первого шага. А вот ещё одна, куда менее избитая, но выстраданная многовековым опытом великой культуры, вершащей великую историю: бывает так, что действовал и не добился, но не бывает так, чтобы не действовал и добился.

Определить цель, принять твёрдое решение, разработать механизмы её достижения… А дальше – мало-помалу, шаг за шагом… тихо-тихо ползи, улитка… По-быстрому мы уже несколько раз пробовали. Политику типа «чудо к завтрему» проводили Временное правительство в 1917-м, Хрущёв, Горбачёв… Хватит.

И вот тогда будет нам счастье. В том числе и управленцам.

Хотелось бы закончить на этой оптимистичной ноте, но невольно на язык просится наше вековечное: жаль только, жить в эту пору прекрасную… Потому что ведь если осуществление всех этих мер оседлают те же чиновники, против которых эти меры направлены, – они любые благие начинания превратят в очередное нагромождение бессмыслиц, выгодных лишь им самим, но чрезвычайно изнурительных и доводящих буквально до умоисступления всех, кто реально работает и пытается что-то сделать… Одними лишь новыми регламентами, инструкциями и требованиями к отчётности задушат всё и вся. И всех.

Но идея доверить всё это, например, частному бизнесу выглядит ещё более нелепой. Для него любой человек и любая идея – ци.

Двойной барьер.

Или я драматизирую? Ведь и грамотных ответственных управленцев у нас немало, и бизнес не столь однородно эгоистичен… Опять же, инициатива масс…

Может, всё-таки доживём?

Поэты всегда всё знали[9]

Когда-то очень-очень давно, на излёте молодости, я сочинил вот такой стишок:

Мечта идёт, мечте – дорогу!

Дебилы вышли на подмогу.

Мечте сказали: шагом марш!

И от мечты остался фарш.

Но оказался он… съедобен,

А с кровью – просто бесподобен.

Автор: Вячеслав Рыбаков, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института восточных рукописей РАН, писатель.