Евразийские мифы и китайские реалии

Открывая юбилейную конференцию, посвящённую двадцатилетию ЦКЕМИ, основатель Центра Тимофей Бордачёв заявил о том, что ещё двадцать лет назад понятие «Евразия» не было научным термином. На самом деле, вопреки нашим желаниям, оно и сегодня вызывает споры и недопонимания.

В этом, смею полагать, кроются основные причины того, что в разговорах с нашими китайскими партнёрами нам за десять лет так и не удалось достаточно чётко объяснить им, что такое Большое евразийское партнёрство. И договориться о совместном воплощении идеи в жизнь.

Термин «Евразия», который активно присутствует в том или ином качестве в российских внешнеполитических документах, китайской стороной практически не употребляется. Для китайских коллег Евразия – это в основном пространство бывшего Советского Союза, СНГ. Мы же вкладываем в это понятие гораздо более широкий смысл, рассматривая Евразию как пространство от Лиссабона до Владивостока, включающее в себя и территорию всей Европы, и территорию всей Азии.

Как справедливо подчеркнул в своем выступлении на юбилейной конференции директор ИКСА РАН, профессор Кирилл Бабаев, мегаидею Евразии может сформулировать только Россия. Потому что для стран Глобального Юга Евразии не существует – только Азия. И отдельно Европа как часть Глобального Севера (если есть Глобальный Юг, то должен быть и Глобальный Север).

Так же, впрочем, как не существует Запада и Востока – эта дихотомия тоже есть следствие европоцентричного взгляда на мир, того самого «похищения истории», о котором в своё время писал британский антрополог и социолог Джек Гуди[1].

Дихотомия Север – Юг намного более понятна представителям «мирового большинства», к которым мы сегодня пытаемся обращаться, чем лежащая в основе сегодняшних (во многом по-прежнему европоцентричных) построений (Большое евразийское пространство и др.) дихотомия Восток – Запад.

Сам термин «поворот на Восток», определяющий главное содержание внешнеполитической стратегии РФ в настоящее время, имеет в своей основе именно такое понимание мирового противостояния. Не могу не напомнить, что язык отражает особенности мышления, то, как собеседник видит мир.

Но вернёмся к понятию «Евразия», которое в обновлённой редакции Концепции внешней политики РФ от 31 марта 2023 г. присутствует как особый региональный приоритет. «Преобразование Евразии в единое общеконтинентальное пространство мира, стабильности, взаимного доверия, развития и процветания» заявлено как одна из главных целей российской внешней политики. То есть, как справедливо пишет заместитель директора ИКСА РАН, профессор РАН Яна Лексютина на сайте Валдайского клуба, «современная международная идентичность России неразрывно связана с представлениями о России как о евразийской великой державе. <…> Выдвигаемые Москвой крупные международные инициативы тесно связаны с Евразией и предназначены для Евразии»[2].

«В китайском же внешнеполитическом планировании евразийское направление как самостоятельное отсутствует, равно как отсутствует и осмысление евразийской повестки»[3].

Для китайского политического дискурса понятие Евразии, евразийского сотрудничества (欧亚, 欧亚合作) относится в первую очередь, как уже говорилось, к постсоветскому пространству. Чаще всего термин «евразийское сотрудничество» упоминается в статьях, посвящённых анализу ЕАЭС (欧亚经济联盟) и процессов интеграции (дезинтеграции) на постсоветском пространстве. Этот термин упоминается и в совместных российско-китайских документах, куда включается по предложению российской стороны (обычно в сочетании с упоминанием инициативы «Пояса и пути» – китайская сторона поддерживает российские усилия по интеграции в рамках ЕАЭС, российская – китайскую инициативу «Пояса и пути»). Например, в последнем двустороннем документе на высшем уровне, подписанном 20 мая 2026 г. по итогам визита российского президента в Китай, это было сформулировано так: «Стороны договорились углублять практическое сотрудничество между Евразийским экономическим союзом (ЕАЭС) и Китаем, в том числе в рамках Соглашения о торгово-экономическом сотрудничестве между ЕАЭС и его государствами – членами, с одной стороны, и Китайской Народной Республикой, с другой стороны, продолжать содействовать сотрудничеству в деле сопряжения планов развития ЕАЭС и инициативы “Один пояс, один путь”. <…> Стороны признают важность такого диалога для укрепления торгового сотрудничества, в том числе в целях углубления экономической интеграции и взаимосвязанности на пространстве Азиатско-Тихоокеанского и Евразийского регионов, а также в интересах параллельного и скоординированного продвижения идеи формирования Большого Евразийского партнёрства и инициативы “Один пояс, один путь”»[4].

То есть стороны говорят, по сути, о двух разных пространствах – пространстве АТР и евразийском регионе, о том, чтобы параллельно продвигать две разные идеи – российскую идею БЭП и китайскую идею ИПП[5]. Данные пространства не совпадают ни географически (АТР в китайском варианте предполагает, кроме азиатских, все страны вокруг Тихого океана), ни концептуально.

Китайская сторона говорит о евразийской интеграции почти исключительно в связи с РФ или странами Центральной Азии. Например, этот термин может присутствовать в выступлениях Си Цзиньпина на форумах ШОС для обозначения пространства, где Китай видит потенциал для совместного развития (через транспортные коридоры, энергетические проекты или цифровые сети). В заявлениях заведующего канцелярией Комиссии ЦК КПК по иностранным делам и министра иностранных дел Ван И встречается термин «евразийские отношения» (欧亚关系), но чаще всего в контексте развития связей Китая с отдельными странами или регионами, сотрудничества КНР с Россией, странами ЦА или ЕС. Поэтому переводить стоит как «отношения между Европой и Азией», а не «евразийские отношения», то есть без того концептуального подтекста, который вкладывает в этот термин российская сторона. То же самое относится и к документам МИД КНР или комментариям к конкретным инициативам (например, к проектам в рамках «Пояса и пути» в Европе или к диалогу Китай – ЕАЭС).

Таким образом, основная сложность сопряжения состоит в том, что китайцы не мыслят в рамках евразийского пространства, в котором Россия, как мы обычно подчёркиваем, является мостом между Европой и Азией (именно в таком порядке, заметим), то есть центром Евразии. У китайцев другая оптика, другая точка отсчёта.

Китайцы мыслят рамками АТР, то есть региона, в центре которого находится Китай, «Срединная империя» (中国, Чжунго – самоназвание Китая). Россия в этой оптике – в лучшем случае северная окраина большого Азиатского континента[6]. А в худшем случае – вообще не является частью Азии, будучи культурно и исторически европейской страной. Китайское руководство время от времени повторяет заявления о том, что азиатские дела должны решаться самими представителями Азии: это одна из важных частей «Новой концепции азиатской безопасности», выдвинутой Си Цзиньпином ещё в 2014 г. на 4-м Совещании по взаимодействию и мерам доверия в Азии (СВМДА), проходившем в Шанхае. Выступая на форуме, Си Цзиньпин заявил о том, что «в конечном счёте именно народам Азии предстоит вершить дела Азии, решать её проблемы и обеспечивать её безопасность»[7].

Россия, хотя она является полноправным членом СВМДА, для азиатских стран всё же, признаемся, не совсем «своя». Особенно для Китая, в историческом нарративе которого Российская империя была и остаётся одной из стран, которые участвовали в порабощении Китая и превращении его в полуколонию. То есть не мост и не окно в Европу, а европейская страна плюс обширная территория на крайнем севере Азиатского континента.

Это совсем другой взгляд на мир. Сможем ли мы преодолеть это различие? Я совсем не уверен, что мы способны сегодня распространить свой дискурс на страны, которые объективно являются нашими союзниками. Но если говорить о том, чтобы вернуть себе рычаги управления мировыми процессами, на это нужно обратить внимание. Вопрос, нужно ли нам навязывать свой дискурс или, наоборот, лучше пытаться разговаривать со странами «мирового большинства» на их языке…

Второй момент, также совершенно справедливо отмеченный на упомянутой конференции Иваном Сафранчуком: для стран Азии главными в повестке дня являются вопросы развития. В то время как для России (как и для европейцев) на первом месте стоят вопросы безопасности[8] и суверенитета. А для развивающихся стран Азии (к которым мы обращаемся со своими предложениями и инициативами) суверенитет рассматривается именно в плоскости развития – способствует он развитию или нет. Наибольшие опасения с точки зрения безопасности представляет угроза региональной (а не глобальной) гегемонии, то есть претензии на гегемонию со стороны не Соединённых Штатов, а ближайших соседей. Другими словами, наличие «мирового жандарма», следящего за порядком и пресекающего междоусобные столкновения «внутри коллектива», рассматривается в рамках данного региона скорее как благо, а не угроза.

Страны Юга готовы частично пожертвовать суверенитетом в пользу развития. Недаром они традиционно называются «развивающимися», в то время как Россия, несомненно, относит себя (традиционно и вполне обоснованно) к «развитым» странам (при всей условности данного деления). И, несомненно, в этом отношении принадлежит к государствам Севера, которые в рамках данного деления во многом обязаны своим экономическим развитием колониальному ограблению стран Юга (мы можем спорить с данной концепцией, но то, что она является популярной среди стран Юга, не вызывает сомнения). Отсюда и разное понимание целей со странами Юга – приоритет безопасности над целями развития[9], очевидно, сближает нас с европейцами, США, Канадой, Японией и т.д.

Нынешний Китай, несмотря на успехи в экономическом развитии (особенно в сравнении с РФ), по-прежнему причисляет себя к развивающимся странам и к «третьему миру», рассматривая его как своего ближайшего союзника. Однако по мере своего стремительного (по нашим меркам) развития Китай, обогнавший РФ по уровню экономики и среднему уровню жизни, в последнее время начинает приближаться к российскому восприятию международных проблем, смещаясь от тематики развития в сторону суверенитета и безопасности. Тем не менее по внешнеполитическим формулировкам и концептам Китай традиционно ближе странам Юга.

Можем ли мы предложить мировому большинству (в первую очередь странам Азии, но не только) привлекательную модель развития? Китай, несмотря на все текущие сложности и проблемы в экономике (которые являются проблемами роста), – может. Россия – сомнительно, наша страна сама пребывает в поиске.

Можно говорить, наверное, об определённом кризисе концептуального осмысления российской внешнеполитической стратегии. Стратегия, которая была в 1990-е гг. и предполагала создание общеевропейского дома, очевидно, оказалась неудачной (о причинах этого неоднократно говорил президент РФ). Можно ли рассматривать в качестве долговременной стратегии «поворот на Восток»? Осмелюсь высказать крамольную мысль – нет. Во-первых, собственно, необходимость форсирования восточного вектора развития в первую очередь экономики России подчёркивалась востоковедными центрами в течение довольно долгого периода (ещё с советских времён) – и в этом отношении поворот, на наш взгляд, существенно запоздал. Во-вторых, поворот на Восток – не цель, а скорее процесс. В-третьих, как уже указывалось, сам «поворот на Восток» концептуально находится в рамках европоцентристского подхода к международным отношениям, хотя по форме и декларирует отказ от него.

Впрочем, отсутствие долговременной стратегии на международной арене и её концептуального осмысления – общая проблема переходного этапа в развитии международных отношений, относящаяся ко всем без исключения странам. Главный посыл данной статьи – попытаться обратить внимание на некоторые нюансы, которые могли бы помочь в дальнейшем процессе выработки необходимой стратегии.

Автор: Андрей Виноградов, кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник/заместитель руководителя Центра социально-экономических исследований Китая ИКСА РАН, доцент Школы востоковедения ФМЭиМП НИУ ВШЭ.