«Если имена неправильны, слова не соответствуют истине вещей.
Если слова не соответствуют истине вещей,
дела не могут быть приведены к успеху».
Конфуций, «Лунь юй», глава XIII, стих 3
Приглашение редакции журнала «Россия в глобальной политике» к обсуждению статьи Давида Мартиросяна «Конец эпохи дотаций на Южном Кавказе» представляется своевременным и обоснованным. Регион переживает радикальное изменение сложившегося постсоветского порядка.
Меняется региональное соотношение сил, утрачивают эффективность прежние механизмы безопасности, ускоряются диверсификация и переориентация внешних связей государств региона. Происходящая трансформация затрагивает не только долгосрочные интересы государств Южного Кавказа, но и России, на протяжении двух столетий доминирующей в регионе.
В этих условиях предпринятая автором попытка определить природу уходящего регионального порядка представляется своевременной и заслуживающей внимания. Вместе с тем, приведённое в качестве эпиграфа высказывание древнекитайского мыслителя напоминает, что точность понятий имеет не только теоретическое, но и практическое значение: некорректное употребление терминов или их ошибочная интерпретация способны сформировать искажённое представление о действительности, повлечь за собой ошибочные политические решения и привести к катастрофическим последствиям.
К Армении сказанное имеет непосредственное отношение. Стратегически ошибочным оказалось отождествление членства в системе коллективной безопасности и двусторонних союзнических обязательств с наличием безусловных и автоматически действующих гарантий защиты. В результате формальные механизмы военно-политического сотрудничества фактически подменили объективную оценку угроз, адекватное укрепление национальной обороноспособности и подготовку к неблагоприятному изменению регионального соотношения сил. Это, разумеется, не означает возложения на Армению ответственности за развязывание войны, однако понятийная путаница объясняет, почему армянская сторона неверно интерпретировала суть и пределы внешних гарантий. В конечном счёте цена этой ошибки выразилась в утрате территорий, многочисленных человеческих жертвах и неопределённости дальнейшей национально-исторической перспективы.
Поэтому тезис о завершении на Южном Кавказе «постсоветской патерналистской модели» требует ответа по меньшей мере на три вопроса: что следует понимать под патернализмом; существовала ли в регионе единая российская патерналистская модель; если да, то каковы были её хронологические границы.
Патернализм: а был ли он?
Как известно, термин «патернализм» восходит к латинскому pater – «отец» – и обозначает модель отношений, построенную по принципу отеческой опеки. В классическом понимании патернализм предполагает вмешательство одного субъекта в свободу или автономию другого без его согласия, оправдываемое заботой о благе самого опекаемого. Патерналист предполагает, что лучше понимает интересы последнего и потому вправе ограничивать его самостоятельность. Для квалификации отношений как патерналистских недостаточно предоставления сильным государством экономической помощи или военной защиты более слабому: необходимо также установить, что ограничение автономии было направлено прежде всего на защиту интересов слабого государства.
Как правило, сильное государство предоставляет вооружение, гарантии безопасности и торгово-экономические преференции, ожидая взамен от более слабого партнёра политической лояльности, доступа к военной инфраструктуре, поддержки ключевых внешнеполитических инициатив либо ограничения сотрудничества с его противниками. Подобное взаимодействие точнее характеризовать как асимметричный стратегический обмен, строящийся на договорной модели отношений, в рамках которой стороны обмениваются различными по характеру и ценности ресурсами и обязательствами, сохраняя суверенитет, но обладая неравными возможностями определять условия обмена и распределение связанных с ним выгод.
Именно этот подход представляется более применимым к отношениям России с частью постсоветских государств. Москва не несла расходы ради благополучия соседних государств, но получала взамен военное присутствие, стратегический доступ и определённое влияние на их внешнюю политику.
Существовала ли единая модель взаимодействия?
Спорным представляется тезис о существовании на Южном Кавказе относительно однородной модели отношений России с государствами региона. Уже в первые годы после распада СССР отношения Москвы с Арменией, Грузией и Азербайджаном существенно отличались.
Среди трёх государств региона наиболее асимметричный характер российские отношения имели с Арменией, особенно в первые годы её независимости. Россия являлась единственным поставщиком вооружений, в том числе на льготных условиях, сохраняла военное присутствие, участвовала в охране государственных границ Армении и предоставляла ей экономические преференции. В свою очередь, Армения состояла в возглавляемых Москвой военно-политических и экономических интеграционных объединениях, а при формировании внешней и оборонной политики оценивала возможные последствия своих решений для стратегических интересов России. Эти отношения имели договорную основу и предполагали взаимный обмен ресурсами и обязательствами, что позволяет характеризовать их как асимметричный, но взаимно обусловленный стратегический обмен, а не как патерналистскую опеку.
Грузинский случай отличался от армянского. Завершённый в 2007 г. вывод российских военных баз из Ахалкалаки и Батуми отражал стремление Тбилиси ограничить военное присутствие России и свидетельствовал о растущем расхождении стратегических курсов двух государств. Война 2008 г. окончательно придала их отношениям характер конфронтации и сдерживания.
Российско-азербайджанские отношения также не дают достаточных оснований говорить о существовании патерналистской модели. Даже испытывая в первые годы независимости значительную зависимость от России, Баку последовательно расширял внешнеполитическую автономию, опираясь на нефтегазовые ресурсы, сотрудничество с западными компаниями и углублявшееся военно-политическое партнёрство с Турцией. Одновременно Азербайджан ограничивал российское военное присутствие, последним постоянным объектом которого оставалась Габалинская радиолокационная станция до прекращения её аренды в 2012 году. В 2020–2023 гг. Азербайджан при поддержке Турции силовым путём изменил региональный порядок, вынудив Москву приспосабливаться к новому соотношению сил. В целом траектория свидетельствует не о патерналистской зависимости Баку от Москвы, а о последовательном расширении Азербайджаном собственной стратегической автономии.
Таким образом, российская политика на Южном Кавказе не складывалась в единую региональную модель, которую можно было бы однозначно охарактеризовать как патерналистскую, а представляла собой дифференцированную систему влияния. В рамках этой системы в разные периоды сочетались асимметричные союзнические отношения с Арменией, противостояние и сдерживание в отношениях с Грузией и прагматическое балансирование в отношениях с Азербайджаном.
Вместе с тем, неоднородность двусторонних отношений не исключала того, что на первоначальном этапе постсоветского развития системообразующим признаком регионального порядка оставалась преимущественная роль России в вопросах безопасности и урегулирования конфликтов. Впоследствии эта роль ослабевала неравномерно, сохраняясь дольше всего в российско-армянских отношениях и в посредничестве между Ереваном и Баку.
Завершение прежнего порядка
Независимо от того, как характеризовать прежнюю систему, её распад представлял собой неравномерный процесс, который нельзя свести к одной дате – тем более к сегодняшнему дню. Его первые признаки проявились уже в середине 1990-х гг., когда Азербайджан начал последовательно сокращать зависимость от России. Подписание «Контракта века», привлечение западных инвестиций и создание экспортной инфраструктуры в обход России обеспечили Баку самостоятельную финансово-экономическую базу и альтернативную систему внешних связей. Отказ в 1999 г. продлевать участие в Договоре о коллективной безопасности закрепил этот курс и позволил Азербайджану проводить всё более автономную политику балансирования между Россией, Турцией и западными государствами.
Следующим важным этапом стало дистанцирование Грузии от Москвы, приобрётшее открытый характер после «революции роз» 2003 года. Война 2008 г., непосредственным поводом к которой послужили действия руководства Михаила Саакашвили, разрушила прежнюю модель российско-грузинских отношений. В результате общерегиональный порядок, основанный на преимущественном влиянии России, утратил целостность.
По мере расширения стратегической автономии Азербайджана и дистанцирования Грузии российско-армянские отношения становились наиболее устойчивым элементом региональной системы российского влияния. Вместе с тем четырёхдневная армяно-азербайджанская эскалация в апреле 2016 г., а затем 44-дневная война 2020 г. выявили ограниченность многосторонних и двусторонних союзнических механизмов в обеспечении безопасности Нагорного Карабаха. Хотя формальные обязательства России и ОДКБ не распространялись на Нагорный Карабах, союзнические отношения Еревана с Москвой не сформировали достаточно убедительного косвенного «затратного сигнала» (costly signal), способного удержать Баку от попыток силового изменения регионального статус-кво. Но прекращение боевых действий при посредничестве Москвы как в 2016-м, так и в 2020 г. свидетельствовало о сохранении Россией центральной посреднической роли в отношениях между Ереваном и Баку.
События 2021–2023 гг. выявили ограниченную практическую действенность формальных механизмов защиты уже самой Республики Армения. Блокада Нагорного Карабаха, последовавшая этническая чистка его коренного населения и сдача Арцаха завершили распад прежней системы урегулирования конфликта и стали одним из завершающих этапов демонтажа сложившегося регионального порядка.
Изъяны экономической аргументации
Постановка вопроса о соотношении издержек и выгод в политике России на Южном Кавказе вполне правомерна. Любое государство стремится оценивать, насколько предоставляемые ресурсы соответствуют достигаемым целям. Однако экономическая аргументация, предложенная автором дискуссионной статьи, содержит несколько погрешностей, которые ставят под сомнение его выводы о «конце эпохи дотаций» и необходимости перехода к «рыночному ценообразованию».
Первое. Корреляция вместо причинной связи. Автор фактически утверждает, что бюджетные дефициты Армении и Грузии, покрываемые западными кредитами и грантами, напрямую трансформируются в спрос на российские товары, а значит – финансируют российский экспорт. Это классический пример логической ошибки post hoc ergo propter hoc («после этого – значит, вследствие этого»). Численное сходство дефицитов двух стран с положительным торговым сальдо России само по себе не доказывает причинно-следственной связи. Дефицит бюджета покрывается за счёт как внешних, так и внутренних заимствований и иных источников, но эти средства поступают в распоряжение государства и не могут быть механически соотнесены со внешнеторговыми операциями частных импортёров. Полученные Западом кредиты не превращаются автоматически в социальные выплаты, а затем в покупку российских товаров – это спекулятивная гипотеза, требующая эмпирического подтверждения.
Второе. Отождествление торгового сальдо с бюджетным доходом России. Тезис автора, согласно которому положительное торговое сальдо России с государствами Южного Кавказа в размере 3,5–4 млрд долларов представляет собой «чистый бюджетный доход», экономически некорректен. Торговый профицит отражает лишь превышение стоимости экспорта над стоимостью импорта и сам по себе не позволяет определить ни рентабельность российских компаний-экспортёров, ни объём поступлений в федеральный бюджет. Экспортная выручка поступает хозяйствующим субъектам, тогда как государство получает лишь связанные с соответствующей деятельностью налоги, пошлины и иные обязательные платежи, размер которых требует отдельного расчёта. Поэтому утверждение о превращении бюджетных дефицитов Армении и Грузии в бюджетный доход России не подтверждается приведёнными показателями и основано на смешении различных экономических категорий – бюджетного дефицита, торгового сальдо и государственных доходов.
Третье. Географический детерминизм vs динамическая взаимозависимость. Автор исходит из того, что торгово-экономическая зависимость стран Южного Кавказа и России практически предопределена географией: Россия – незаменимый рынок и безальтернативный поставщик энергоресурсов и продовольствия. Однако такое представление о внешнеэкономических связях не учитывает возможности их изменения под воздействием политических условий, технологических изменений, ценовой конкуренции и развития альтернативных транспортных маршрутов. К тому же, чем активнее экономические связи используются как инструмент давления, тем сильнее стимулы у стран к диверсификации географии внешнеэкономического взаимодействия. Сегодня эта тенденция уже проявляется и на примере Армении, которая при содействии Брюсселя расширяет внешнеэкономические связи со странами ЕС, пытаясь сократить стратегическую зависимость от России. Санкционное давление и логистические ограничения также могут поставить под вопрос не только конкурентоспособность российских товаров, но и тезис об их безальтернативности для стран Южного Кавказа.
Четвёртое. Краткосрочная рациональность и долгосрочные стратегические риски. Следует признать, что в краткосрочной перспективе сокращение прямых издержек и переход к политике «разумного эгоизма» могут выглядеть рациональными. Однако автор оставляет без должного внимания долгосрочные стратегические последствия такого выбора. Отказ от расходов, призванных обеспечивать если не политическую лояльность партнёров, то хотя бы их нейтральность, позволит Москве сэкономить ресурсы, но одновременно сузит доступный ей инструментарий влияния. Если Россия сведёт свои интересы на Южном Кавказе к поддержанию положительного торгового сальдо, она рискует превратиться из организатора регионального порядка в одного из его экономических участников и утратить способность воздействовать на ключевые политические процессы. Поэтому оценка эффективности подобной политики должна учитывать не только прямые бюджетные расходы, но и труднее поддающиеся количественному измерению стратегические выгоды: доступ к военной, транспортной и энергетической инфраструктуре, влияние на конфигурацию энергетических маршрутов и способность воздействовать на развитие политических и военно-стратегических процессов. Эти выгоды остаются за рамками предложенного автором преимущественно «бухгалтерского» подхода.
Пределы экономического подхода
Происходящие на Южном Кавказе изменения означают завершение не «эпохи» единой постсоветской патерналистской модели, которой в строгом смысле и не существовало, а периода российского преобладания, когда Москва благодаря превосходству собственных возможностей могла уравновешивать влияние других игроков и претендовать на роль главного арбитра регионального порядка. В сложившихся условиях тезис о завершении «эпохи дотаций» и переходе к политике «экономического эгоизма» представляется скорее эвфемистическим обозначением сокращения возможностей российского регионального лидерства на фоне усиления Турции и расширения участия внерегиональных акторов – прежде всего ЕС и США.
Последовательный переход к политике «экономического эгоизма», предполагающей завершение «эпохи дотаций», означал бы не только оптимизацию расходов, но и смену модели российского присутствия – от активного участия в формировании и поддержании регионального порядка к селективному принятию обязательств в зависимости от их экономической отдачи. Такой выбор может быть рациональной адаптацией к изменившимся условиям, однако он предполагает сознательное ограничение прежних функций и отказ от части инструментов российского влияния.
Поэтому возникает более широкий вопрос. Не приведёт ли подобная переориентация к постепенной трансформации России из великой державы в «нормальное» государство с крупнейшим в мире ядерным потенциалом, выстраивающее отношения с соседями исходя из непосредственного соотношения издержек и выгод?
Автор: Армен Мартиросян, преподаватель филиала МГУ имени М.В. Ломоносова в Ереване, заместитель министра иностранных дел Республики Армения (1999–2003), Чрезвычайный и Полномочный Посол.
